кокосовые сырки и первая любовь

— ты уже решил, что подаришь своему парню? — ярик в плечо его толкает и подмигивает — постоянно так делает, когда спрашивает у вани про серёжу, ну каков же придурок. — а то я тут слышал, что он хочет себе ту навороченную колонку, м? думал, подскажу тебе. — я сам решу, что подарить своему парню, — огрызается ваня в ответ, замечая, как ярик глаза закатывает. — и, вообще-то, я уже купил подарок. — я и не сомневался, ванёк, — усмехается — специально на эмоции вывести пытался. нравится ему, как остро ваня реагирует на всё, что связано с серёжей. — где вообще саня? мы его уже час тут ждём. — сейчас он со своей эвелинкой распрощается и прискачет, не кипишуй, — к слову, эвелина, как оказалось, сашина девушка, о которой почему-то даже ваня был не в курсе, из-за чего он долго ещё дулся, когда узнал. но саня оправдывался, мол, она только-только взаимностью ему ответила, а до этого он и не знал, есть ли вообще шансы, поэтому загадывать не хотел. ваня хоть и дулся в своей привычной манере, но за саню был очень рад — ещё бы он не был. с эвелинкой этой он лично пока не знаком, но думает, что саня себе какого-то ангелочка нашёл, не иначе, судя по его пьяным россказням тем же вечером, когда сознался во всём. бессмертных оставалось только делать вид, что он сейчас блеванёт, если друг не перестанет нести свою романтическую ахинею, на что ему тут же напомнили, в какую соплю превращается он сам, когда речь заходит о серёже, — впрочем, на этом разговор и закончился, ибо нефиг. с началом учёбы парни выпросили у михаила иваныча, который физру у них ведёт, ключи от зала, чтобы играть вечерами, пока весна не наступила. выпрашивали слёзно, чуть ли не на коленях стоя, и добродушный михаил иваныч сжалился над несчастными, взяв с них обещание, что после себя будут в зале чистоту и порядок наводить — для них это раз плюнуть. раз плюнуть, вот только не тогда, когда ты вымотанный как собака и способен только на мат завалиться, руки в стороны раскинув, и в потолок глядеть, отдышаться пытаясь. серёжа как-то раз ваню встречает после тренировки, когда тот ещё в себя прийти не успевает, и спрашивает с сомнением: — ты чего как после секса? — и мог ведь с марафоном сравнить или с чем там ещё можно, но нет же, этому придурку лишь бы попошлить. — с баскетбольным мячом трахался, серёж, представляешь? — позвали бы меня третьим, я бы не отказался, — и ухмыляется лукаво — на всё у него есть ответ, от которого ване только краской заливаться да взгляд отводить. потому что если даже ваня пошлую шутку поддерживает, серёжа это так просто замять не может — только разгонять начинает нарочно, зная, как ваня тушуется моментально. у бессмертных улыбка на губах расплывается, стоит о серёже вспомнить, на что ярик сразу подшучивать над ним начинает, и тогда остаётся только молить всех богов, чтобы саня побыстрее уже налобызался со своей девушкой и пригнал сюда. впрочем, саня, невинная душа, вообще забыл про них, гоняя чаи на линином этаже. конечно, первым делом ване хочется рожу ему начистить, когда тот в трубке отзывается так удивлённо — мол, реально ждёте? но стоит эту лыбу влюблённую на чужом лице увидеть, как злость испаряется тут же, распадаясь на атомы, — понимает он саню прекрасно, сам такой же, а оттого и злиться права не имеет. впрочем, у вани есть проблемы и понасущнее, а именно — серёжин день рождения, который он предвкушает и которого боится одновременно. денег больших у пешкова не водится, поэтому ничего из ряда вон выходящего он не выдумывает — затусят в комнате, как всегда. макс тут недавно ваню выцепил в универе и рассказал про торт, который хочет сюрпризом заказать и про подарок свой — мобилу новую серёге подогнать собираются с ребятами, а то серёжина вообще еле пашет. и ване так стыдно стало в моменте из-за того, что он даже не знал про это. макс предложил вписаться, но ясен хуй, ваня хотел свой собственный подарок сделать. однако неприятный осадок от того, что уж новый телефон ему точно не переплюнуть, в душе остался, — впрочем, у них же здесь не соревнование, верно? ваня над подарком думал долго и упорно, пересчитывая свой бюджет из пяти тысяч, заранее отложенных. голову ломал себе, пытаясь выпытать у серёжи, что бы могло ему понравиться и что бы его заинтересовало. а потом санёк ляпнул про концерт доры в начале марта, и ваня вдруг вспомнил, что пешков её вроде как слушает. у них малость отличаются музыкальные вкусы, однако, несмотря на это, они всегда делятся друг с другом тем, что понравится — а вдруг зацепит, что бывает редко, конечно, но от того только интереснее становится. и ваня сразу же на сайт концерта зашёл и судорожно выкупил два билета из сотки оставшихся по завышенной цене — впрочем, в бюджет уложился на ура. до сих пор сомневается, другие варианты обдумывая на всякий случай, но саня, как всегда, ему оплеухи раздаёт за излишнее паникёрство и как следствие рассеянность на занятиях. — а то смотри, ванёк, скатишься, я тебя подтягивать не буду, — конечно, не будет, сам-то едва ли слушает на лекциях, так ещё и бессмертных берётся поучать. — ему понравится стопудово! — заверяет ярик, стоит ване за день до тусовки поделиться своими планами. — вообще не ссы! он тут на днях как раз ныл о том, что опять на концерт не попадает, так что такой подгон да ещё и от тебя его не может не обрадовать. вот увидишь, он кипятком будет ссаться. ярик, конечно, переборщил уж, но серёга и правда радуется. сначала пальцами подрагивающими конверт раскрывает, когда они с ваней после тусовки в комнате остаются вдвоём, макса к сане с яриком отправляя, а потом смотрит на ваню удивлённо так, словно глазам своим не верит. — это, конечно, не телефон, но… — ты совсем, что ли? это лучший подарок, ванюш! — и когда взглядами сталкиваются, понятно становится, что пешкову действительно нравится — вон глаза чуть ли не на мокром месте. и когда ваня тянется его обнять, тот сам ближе подаётся, целуя мокро куда-то в шею — лижется, благодарность свою проявляя, как пёс, но ваня и не возражает. смеётся только, когда пешков языком под ворот футболки скользит щекотно. — даже лучше телефона? — в шутку спрашивает ваня, на что серёжа мнётся с протяжным «ну», чтобы тут же в плечо от вани схлопотать. — да ладно, я же шучу, — конечно, шутит, потому что телефон серёже подарили крутой, тут ничего не скажешь, парни молодцы. но серёжа бы обрадовался, даже если бы ваня подарил ему банку пива, потому что это ведь ваня — его парень, между прочим. и называть его так даже в своей голове каждый раз до ужаса приятно. и оставшийся вечер они проводят, не отлипая друг от друга и доедая остатки вкуснейшего торта, чаем запивая. серёжа только ване признается, что торт слишком приторный для него — не любит он сладкое, — а ваня говорит, что он дурак, раз такую вкуснотищу по достоинству оценить не может. — зато ещё одну вкуснотищу я точно по достоинству оценить могу, — отзывается серёжа лукаво. — это какую же? — а вот эту, рядом со мной сидящую, — и целует ваню в сладкие губы, слизывая крем с уголка рта и ложку забирая у него из рук — уронит ведь. потому что для него ваня — самый сладкий десерт, — и если он ещё и тортом догонять будет, то точно сахарный диабет себе заработает. ему и одного вани достаточно, пока тот в руках тает, как мороженое на жаре, и сливками расплывается, на поцелуи горячие отвечая. и когда пешков отстраняется, машинально уже навстречу тянется, глаз не открывая, как слепой котёнок к теплу стремится, но серёжа ждёт, пока он глазки свои откроет в недоумении, чтобы показательно облизнуться и сказать: — вкусно, — а у вани щёки в ответ горят, и сам уже навстречу тянется, лишь бы только пешков паясничать перестал — в другой раз, точно не сейчас, когда ваня уже и про торт забыл, и про чай остывший, стягивая футболку с серёжи. пешкову иногда кажется, что он создал монстра, когда ваня сам сверху на него усаживается и бёдрами трётся или когда шею его вылизывает, покрывая поцелуями-укусами так яро, что серёжа после себе жирафа напоминает — весь в тёмных пятнах, — научил на свою голову засосы ставить-таки. а у вани крышу сносит конкретно, стоит носом в серёжины кудри зарыться и вдохнуть запах клубничного шампуня. — ты серьёзно женским пользуешься? — спрашивает как-то, в первый раз почувствовав приятный аромат от чужих волос. — я не хочу пахнуть какой-нибудь силой угля или морской свежестью, вань, — морщится пешков, и бессмертных первое время правда недоумевает, в чём же смысл, а потом сам не замечает, как зависим становится от чужого запаха. и кроет его так сильно, что хочется серёжу всего сожрать в моменте, но остаётся только губами и зубами урывать всё возможное, а языком следы оставшиеся влажно зализывать. впрочем, не то чтобы пешков жалуется. у серёжи и у самого рыльце в пушку, когда в штанах узко становится от такого вани, который не успокоится, пока везде, докуда добраться сможет, не поцелует серёжу. и ладонью сам уже под пояс спортивок скользит, поглаживая чужое возбуждение через бельё. — слишком уж ты смелым стал, — шепчет ему серёжа, воздух раскалённый губами судорожно ловя. — тебе не нравится? — ванину улыбку кожей чувствует и стона не сдерживает, когда его сильнее сжимают. и хочется от белья избавиться невыносимо — хочется ванины касания на все сто процентов ощущать без каких-либо преград. — очень нравится, ванюш, продолжай, — и срывается стоном на последней гласной, когда пальцы длинные всё-таки под бельё забираются и дыхание ванино горячими кратерами на коже оседает в тех местах, где губами касается невесомо. стоило ване хоть немного увереннее себя почувствовать, как он словно с цепи сорвался — только пальцем помани его и первым набросится. а пешков не жалуется — пешков лужей расплывается, безвольной и слабой лужей, перед таким ваней. и самое главное, не упустить момент, когда ванин пыл поуляжется и когда он испугается привычно своего же напора — и вот тогда уже можно инициативу проявлять и в свои руки брать всё в прямом смысле слова. потому что ваня приятно так в плечо ему скулит, не переставая целовать часто-часто, когда серёжа его до разрядки доводит влажной от пота и естественной смазки ладонью. и когда их вместе в пальцах сжимает, бессмертных задыхается наслаждением, в лёгкие забившимся душным жаром от их разгорячённых тел. задыхается, пока не чувствует облегчение, прохладными каплями осевшее на оголённом животе, и плывёт совсем, когда серёжа его за волосы от плеча своего оттягивает и позволяет ване свежего воздуха глотнуть, мокро целуя. потому что ваню после такого только ласкать и ласкать, а потом в душ чуть ли не силком тащить, ныкаясь по тёмным углам коридора — а то вдруг полуночники какие спалят голубков, — и в тесной душевой кабине зажиматься, смывая друг с друга застывшие следы удовольствия. и когда пешков ваню неловко к влажному кафелю прижимает, тот пихаться начинает и бурчать возмущённо, что тут бактерий целая куча и что ему руками-то касаться этих стенок не хочется. — лучше бы к кровати меня прижимал, — бурчит, щёки дуя, а серёжа смеётся хрипло, зарываясь пальцами в ванины волосы и намыливая их своим шампунем — ванины банные принадлежности у него в комнате остались. — будешь теперь мной пахнуть, — говорит пешков, смывая мыльную пену с русой макушки, пока ваня глаза забавно жмурит, чтоб шампунь не попал. и тот хмурится, но ответить ничего не может, пока серёжа его водой тёплой поливает. и только в комнате, когда укладываются на узкой койке, пледом прикрывшись, и когда серёжа запах чужих волос вдыхает глубоко, ваня шепчет еле слышно: — я не против пахнуть тобой, — и ладонь на грудь ему кладёт, прислушиваясь к ускорившемуся сердцебиению сквозь футболку и улыбаясь мягко-мягко — доволен чужой реакцией на свои слова. ваня вообще частенько повадился так делать — сначала выдаст что-то откровенное, а потом прислушивается. а у серёжи, как по команде, сердце ебашит каждый раз не от слов чужих даже, а от этого касания нежного, почти невесомого. — ну, как время провели, голубки? — спрашивает макс на утро, в комнату свою возвращаясь, на что ваня краснеет, а серёжа глаза закатывает — всё ему расскажи. как только волнение из-за серёжиного дня рождения сходит на нет по ненадобности, ваня осознаёт, как сильно он умудрился отстать по учёбе, и, недолго думая, решает весь февраль конкретно так впахивать. саня ему ещё и подработку подкидывает — он фрилансит по возможности, сайты простенькие верстая, и тут заказов много нацеплял, не рассчитав совсем, а ему ещё с эвелинкой время проводить надо хоть иногда, поэтому благодушно передаёт парочку заказов ваньку, для которого деньги лишними не бывают. с серёжей они пересекаются, только когда вместе в универ топают, и вечером за чашкой чая со сладостями, а после ваня обратно к себе идёт заниматься. впрочем, пешков и не обижается на него — напротив, новую компанию себе находит, пока ваня занят, случайно забредя на вечеринку ребят с юридического, которые этажом ниже зависают. пешков, как самая настоящая душа компании, знакомит их со своими кентами, и они хорошо проводят время раза два в неделю, иногда выбираясь вместе куда-нибудь в клуб или в кальянную. и ваня рад, когда серёжа ему вещает о новых друзьях и о том, что хотел бы его тоже с ними познакомить, если тот не против — знает ведь, как ване с новыми людьми тяжело сходиться, — но бессмертных обещает как-нибудь к ним присоединиться обязательно. когда время к концерту близится, ваня совсем пропадает, по максимуму стараясь разобраться с долгами и заказами, которых у сани понабирал на свою голову, чтобы полностью разгрузиться и наконец-то хорошо провести время со своим парнем. серёжа его у ворот встречает весь в чёрном, а скулы едва заметно хайлайтером поблёскивают в вечернем полумраке, и ваня уже представляет, как красиво это будет смотреться в тёмном зале, освещённом лишь неоновой подсветкой. представляет, как губами по чужим скулам пройдётся уже ночью где-нибудь в комнате или на кухне, когда они останутся наедине, а пешков смеяться над ним будет — вань, у тебя губы теперь в блёстках. впрочем, это всё потом будет, а сейчас они к месту проведения концерта едут в душном метро, в котором все толкаются в своих больших куртках — зима ещё не отступила окончательно, как-никак. и ваня чувствует, как в толкучке этой серёжа невесомо пальцами по его ладони скользит и, оборачиваясь, видит яркую улыбку. — я так рад, ванюш, ты не представляешь, — когда в очереди стоят с билетами, оставив куртки в гардеробной. а ваня представляет как раз, когда уже в зале серёжа кричит, кажется, громче всех, стоит доре на сцену выйти. кричит и под музыку прыгает, широко-широко ване улыбаясь и снова переводя взгляд на сцену. а бессмертных на сцену смотреть неинтересно и на поющую дору тем более — он от серёжиной улыбки оторваться не может. поцеловать её хочется до дрожи, но в руках себя держит, позволяя себе только за чужой локоть схватиться, чтоб толпа их по разным сторонам зала не раскидала. серёжа только на спокойной песне про ваню вспоминает, за талию его обхватывая руками, всё ещё на небольшом расстоянии оставаясь, чтоб в толпе незаметно было, и бессмертных тепло так становится под большими горячими ладонями — плевать даже на духоту, стоящую в зале, пусть только не отпускает его. девчонки рядом вместе с парнями визжат оглушительно, и серёжа ване на ухо песням подпевает тихонько — только для него одного, — и тот совсем плывёт от жары и от чувств, ближе к пешкову притискиваясь, искренне надеясь, что незаметно со стороны, как они уже чуть ли не вплотную друг к другу пристроились. к счастью, всем тут плевать на двух парней, качающихся медленно под музыку — дыхания уже не хватает на прыжки и танцы, и серёжа на телефон снимает последние песни, держа его в одной руке, а второй всё ещё ваню придерживает за талию, не желая отпускать. а после ваня в метро на серёжино плечо заваливается, глаза устало прикрывая, и пешков зыркает недовольно на всех, кто решит хоть немного косо на них взглянуть, — потому что, раз уж ваня позволил себе в общественном транспорте задремать, значит, и правда совсем устал. впрочем, за получасовую поездку бодрости в нём значительно прибавляется в отличие от серёжи, который сон чужой охранял вместо того, чтобы самому вздремнуть. совсем лениво зевает, когда ваня его на стадион тащит в пустую курилку и под куртку ладонями холодными лезет, греясь. — кури давай, — буркает куда-то в висок, пригревшись, и пешков пальцами еле-еле шевелит, доставая помятую пачку из кармана. — тебе понравилось? — очень понравилось, ванюш, я устал просто, — и снова зевает в подтверждении, поджигая сигарету. правильно ваня его в курилку повёл сначала, знает ведь, что пешков, если не покурит, заснуть не сможет — всё равно идти придётся, поэтому лучше уж сразу. — я рад, — и кончиком носа по кудряшкам шоколадным скользит, пока серёжа сизый дым выдыхает неспешно. — не хочешь? — чего? — а пешков ему сигарету протягивает. — ты ведь не пробовал никогда? — ваня головой своей машет и смотрит удивлённо так, словно впервые сигарету видит. — да я с тобой и так уже пассивным курильщиком стать умудрился, — буркает недовольно, но глаз не сводит — любопытно ему. — если не хочешь, то я не настаиваю, — сам не знает, зачем в общем-то предложил, раньше почему-то в голову не приходило, а сейчас вдруг захотелось увидеть, как ваня сигарету губами сожмёт, щёки втягивая, делая первую затяжку. чисто научный интерес, не более. — хочу, — к его удивлению, отзывается ваня, принимая тлеющую сигарету и ко рту поднося сразу же. — только сильно не затягивайся, — но ваня уже делает глубокий вдох, чувствуя, как никотин лёгкие наполняет в момент — слишком ярко. горло дерёт неприятно, и ваня обратно серёже сигарету впихивает, кашлем заходясь до искр в глазах. — ну я же говорил, — цокает недовольно, ваню по спине поглаживая успокаивающе, пока кашель не стихает. — давай по-другому попробуем, — и сам затягивается, дым во рту задерживая, и к ване приближается, выдыхая прямо в приоткрытые губы, а тот легонько совсем вдыхает, различая наконец вишнёвый привкус, и глаза прикрывает машинально, зная прекрасно, что сейчас его поцелуют. впрочем, серёже больше нравится любоваться таким ваней — открытым и расслабленным, когда доверяется максимально. и стоит ему только глаза приоткрыть, брови хмуря, как пешков всё-таки накрывает чужие сухие губы своими, языком проходясь влажно и нижнюю зубами оттягивая. — пойдём уже спать? — когда пять минут до закрытия общаги остаётся и когда кислород в лёгких заканчивается от поцелуя затяжного, а пальцы от вечернего морозца подрагивают мелко. и перед комнатой ваниной снова губами сталкиваются, смеясь в поцелуй тихонько, когда серёжа спотыкается и на парня наваливается, к двери его прижимая с грохотом. — могли бы и потише там возиться, — возмущается саня, когда ванёк-таки вваливается в комнату, сразу же спать укладываясь и друга игнорируя, пока он не спрашивает шёпотом: — как концерт? — охуенно, сань, — потому что это чистая правда. — завалите уже свои ебальники, — вот только ярик всеобщего энтузиазма не разделяет, с головой одеялом укрываясь, лишь бы эти придурки-полуночники поспать спокойно дали. и затихает всё до первого пиликанья ваниного телефона, когда серёжа решает ему сладких снов пожелать и смайлик нелепый в конце добавляет обязательно — куда же без этого. а ваня фыркает, придурком его называя, но улыбку сдержать не может, чувствуя себя до безумия счастливым в моменте.

***

как только снег таять начинает, просыпается желание гулять, по лужам шлёпая беззаботно, но вместе с этим возникают и проблемы — стирка вещей изгвазданных слишком много времени отнимает. у них одна прачечная на всю общагу на первом этаже с несколькими стиралками, за которыми надо в очередь становиться чуть ли не с шести утра. ещё и ярик с саней свои шмотки ему в тазик подкидывают, мол, всё равно же стоять будешь. и ваня стоит чуть ли не целый час, в ленте тик-тока роется и упускает как-то момент, когда уже вот-вот его очередь наступает, и в комнату девушка русоволосая залетает и прямо перед ним втискивается, своё бельё закидывая в барабан и тут же стирку запуская, пока ваня глазами хлопает и слушает чужие возмущения где-то у себя за спиной. — чел, если мы всех пропускать будем, то вообще отсюда не уйдём никогда, — как будто ваня и так не знает. ну не ожидал он, что так получится. — я вообще-то занимала. подождёте, пока соседние машинки освободятся, не обломитесь, — девушка виноватой не выглядит от слова совсем — напротив, ухмыляется довольно ване, а когда другие ей замечание сделать пытаются, тут же губы дует показушно. — ну что вы, даме уступить не можете, что ли? — и как на зло, за ваней только парни и остались из всей очереди, на которых приёмчики такие срабатывают только так. на всех, кроме вани, который сразу засекает коварные огоньки в чужих глазах. так и не успевает он вещи закинуть — а то на пары опоздает, — и приходится таз оставить в прачечной до завтра, когда можно будет снова попытать удачу. — вань, тебе даже шмотки доверить нельзя, — смеётся над ним саня, слушая очередную историю о приключениях своего непутёвого друга. — может, серёгу попросишь, а? он-то точно никого вперёд не пропустит, хоть вещи чистые получим. — нет уж, — ваня и сам справится без всяких там серёж, которые, кстати, тоже над ним смеются нещадно, стоит историю из прачечной продублировать. — кого-то мне эта девчонка напоминает, — и брови хмурит задумчиво, но так и не вспомнив, решает ваню подразнить, — упрямая и вредная, прям как ты, ванюш. — да иди ты, — отмахивается бессмертных — никакой поддержки в этом доме. а девчонка-то и правда та ещё вредина и упрямица — совсем жизни ване не даёт, на следующий день снова вклиниваясь в очередь. к счастью, на этот раз ваня последний был и когда довольная собой девушка упархивает к себе на этаж, ванёк со злостью вдавливает кнопку отжима, а затем слива, ждёт пятнадцать минут, а потом вытаскивает комок из влажных вещей и складывает в ближайший таз. потому что наглости такой он терпеть не будет — наконец-то хоть свои вещи постирать можно. стирка целых два часа займёт, поэтому ваня со спокойной душой поднимается к себе завтракать и собираться на пары. и только перед самым выходом забегает в прачечную шмотки развесить, но к своему ужасу не находит их нигде — ни в закончившей стирать машинке, ни в одном из тазиков. ваня судорожно небольшое помещение осматривает, не понимая, куда вещи могли деться. и в проходе с парнем каким-то сталкивается. — всё нормально? — потому что по ваниному лицу видно, что всё далеко не нормально. — да я вещи просрал, найти не могу. — может, кто на балкон повесил? — и это звучит как разумный вариант. ваня благодарит парня за подсказку и спешит к балкону в конце коридора. однако представшая картина ни капли не радует. вещи-то и правда вытащили и повесили, если это можно так назвать, — на перила кучей сбросили, да ещё и воду слили без отжима, походу, потому что под одеждой лужа приличная уже натекла. ваня вниз выглядывает с балкончика и замечает в траве парочку своих трусов, которые упали, по всей видимости, когда всю эту кучу сюда сгребли небрежно. и долго думать о том, чьи же это проделки, не приходится — та русоволосая мстит, стопудово. — я, в отличие от неё, даже отжим включил и в таз всё сложил аккуратно, а она вон чего наделала, — жалуется ваня участливо угукающему серёже. — вот сука, — поддакивает только, никотином затягиваясь, и на ваню поглядывает — тот надулся весь, нахохлился как попугай или как кошак озлобленный, аж на голове волосы чуть ли не вздыбились, небрежно на лоб падая. — иди сюда, — серёжа свободной рукой назад их зачёсывает, пальцами путаясь в густых патлах, но приводит в более менее божеский вид. — ты на пары-то собираешься? — да я уже проебал первую, — и совсем куксится, осознавая, что ему ещё и втык дадут из-за всей этой неприятной ситуации, в которой он, между прочим, невинная жертва обстоятельств и женского коварства. — пойду ещё раз стирать, пока все свалили на занятия. — хочешь, с тобой схожу? — участливо предлагает серёжа, видя прекрасно, что ваня на взводе и беситься будет теперь весь оставшийся день. — хочу, чтобы ты свои занятия не проёбывал из-за меня, — за что его в щёку целуют мягко, ухмыляясь. — и сане заодно передашь, что я приболел. — во всём выгоду найдёшь, — смеётся пешков, к себе за плечи ваню прижимая на мгновение и отстраняясь тут же, зная, что их увидеть могут. — иди уже давай. — иду-иду, — бычок тушит, выбрасывая, и удаляется в сторону учебного корпуса, оставляя ваню наедине с прачечной и грудой сырого белья, частично в траве извалявшегося. впрочем, сейчас на первом и правда почти никого, и можно наконец-то спокойно поставить стирку по новой. ваня на нервах притаскивает себе стул прямо сюда, усаживаясь с телефоном на страже своих вещей — а то мало ли что. однако никто больше на чистоту его белья не посягает, и ваня радостно его вытаскивает, слыша заветное пиликанье, и топает на балкончик. а вечером сане с яриком хвастается, что постирал-таки шмотки, пусть благодарны будут. — не прошло и года, — фыркает саня. — тебя только за смертью посылать, — поддакивает ярик, всё ещё припоминая ване вчерашнее фиаско. — в следующий раз я пойду в прачку, — ну и пускай идёт, не больно-то бессмертных и хотелось всем этим заниматься. у него дела поважнее теперь есть — стоило пропустить один учебный день, как ему тут же прилетела куча заданий, которые уже до завтра выполнить надо, чтобы в долгах не сидеть в конце семестра. поэтому он благополучно забывает и о ситуации со стиркой, и о той самой наглой девушке.

***

впрочем, надолго ему забыть не удаётся. пешков к нему прилипает банным листом, упрашивая посидеть с ним и его новой компанией пятничным вечером, на что ваня бубнит устало, что поспать хотел пораньше лечь — неделя выдалась тяжёлая и пятичасовой сон дал свои плоды в виде хронической усталости и вкупе с этим нулевого уровня энергии. но видя, как серёжа дуется едва заметно, хоть и говорит, что в порядке всё, отдыхай, ванюш, бессмертных вспоминает, что, вообще-то, уже чуть ли не месяц динамит его с этими посиделками. — я пойду, серёж, но только если ненадолго, — вздыхает, улыбку выдавливая. потому что стыдно ему становится за то, что не может своё обещание исполнить уже дохуя времени. да и по пешкову он соскучился, чего уж скрывать, — они нормально время не проводили уже целый месяц. а совсем скоро сессия начнётся и там снова не до общения и встреч будет. поэтому сейчас самое подходящее время. да и видеть, как серёжа весь словно изнутри светится, улыбаясь ярко, когда в комнату ваню заводит за собой, здороваясь со всеми, намного лучше сна, на который ваня хотел всё это променять. вот только, стоит оглядеть ребят, как взгляд цепляет знакомую уже русую копну — та самая наглая незнакомка из прачечной. ваня ловит на себе её презрительный взгляд, но она молчит и виду не подаёт, так что он решает просто её проигнорировать — не хочет конфликтов лишних устраивать. как оказывается, зовут её даша, и, когда пешков обнимает её приветливо, у вани под ложечкой сосёт самую малость от противного чувства где-то под грудиной. все остальные оказываются довольно приветливыми и расспрашивают ванька о его факультете и о знакомстве с серёжей, хотя, как ваня уже догадался, насчёт их отношений они не в курсе, и это расстраивает немного — после банки пива хочется к чужому плечу привалиться, глаза прикрывая, и почувствовать серёжины мягкие губы у себя на макушке. однако остаётся довольствоваться лишь лёгким соприкосновением их коленей, когда сидят бок о бок в кругу. — может, в бутылочку? — предлагает амина, та самая активистка в любой компании, и у вани внутренности скручивает на мгновение, но когда он видит, как пешков вместе со всеми радостно улюлюкает, довольный такой идеей, то успокаивается сразу — не время для паники. хочется верить, что бутылочка будет сегодня на его стороне и не покажет в его сторону ни разу за вечер. да и они наверное разойдутся через часик-другой — поздновато уже. в итоге амина с аней целуются под громкие возгласы парней. потом ане выпадает лёша, с которым они расстались совсем недавно, о чём ему пешков шепчет тихонько, но даже виду не подают, чмокаясь легонько, продолжая игру. даша возмущается громко, что никто ей ещё не выпал, на что амина заверяет — рано или поздно и на твоей улице будет праздник. и даша расцветает на глазах, веселея и своей очереди ожидая с нетерпением. она как раз напротив вани сидит, круг замыкая, а бессмертных волнительно следит за тем, как очередь серёжу настигает. — серёга, давай! — выкрикивает даша, ладошками хлопая и за бутылкой крутящейся жадно следя, что ваню настораживает сразу. и он не замечает даже, как горлышко напротив него замирает и вместе с ним дыхание всех в компании. — парни у нас ещё не целовались, ну-ка! — амина, как всегда, за любой движ, но серёжа другой вариант предлагает. — может, я кого-нибудь из девочек чмокну, чтоб ваню не смущать? — потому что знает прекрасно, как неловко ему будет, да и никто об их отношениях не знает — странно, если их поцелуй чем-то обыденным покажется, чем он собственно и является. и бессмертных понимает, почему серёжа такую идею вкидывает — а все и рады только, тут же дашину кандидатуру выдвигая, на что пешков лишь кивает благосклонно. ваня понимает, но всё равно чувствует, как пальцы дрожать мелко начинают, когда серёжа ему улыбается на короткое мгновение, мол, ничего страшного в этом нет. а у вани сердце в груди сбоит, протестуя тому, что произойти должно сию же секунду. и дашиной яркой улыбкой сердце тоже недовольно. и то, как она серёжу за плечо хватает, болью отдаётся где-то в грудине — отвернуться хочется, но ваня совсем цепенеет, не в силах пошевелиться, поэтому остаётся только смотреть. смотреть, как пешков наклоняется к ней, чмокая совсем легонько — по-дружески очевидно, — а даша его обратно тянет, пытаясь поцелуй углубить. и серёжа губы поджимает недовольно, отворачиваясь в последний момент, когда она только успевает клюнуть его в уголок губ. — ну чего ты такой скучный, блин? — возмущается ещё, щёки дуя, а ваня глаз от неё отвести не может — от неё и от серёжи, который её поцеловал только что. явно неохотно, без капли страсти или желания, но поцеловал всё равно, и у вани от этого возгорание где-то под рёбрами происходит, словно зажигалкой щёлкнули по бумаге, керосином облитой. и грудь огнём обдаёт болезненно — потому что неприятно ему. понимает, что ничего такого в этом нет, но всё равно неприятно. — я пойду, ребят, а то усну сейчас совсем, — выдавливает вместе с улыбкой, едва тронувшей тонкие губы — не способен сейчас на большее. а ребята всё ещё навеселе да на позитиве, кивают только, прощаясь с ваней, который на объятия отвечает учтиво и парням руки жмёт. не смотрит совсем на серёжу — не может посмотреть. и от того не замечает чужого обеспокоенного взгляда. из комнаты выходит и в туалет спешит — умыться ледяной водой и хоть немного эмоции охладить, пожаром всё нутро охватившие. — вань? — где-то за спиной раздаётся, но ваня не слышит — дальше идёт целеустремлённо. и когда ладонями воду холодную зачерпывает, в лицо себе плеская, не вздрагивает даже, чувствуя, как его со спины обнимают тихонько. флешбэкает куда-то в осень, которая была совсем недавно, но по ощущениям — целую вечность назад. кажется, серёжа тогда точно так же ваню у раковины зажимал, чтобы объясниться наконец-то. и сейчас ведь тоже объясниться хочет — прям как тогда. вот только нечего ему объясняться, когда ваня сам повёл себя как придурок самый настоящий. мог бы проще ко всему отнестись да стерпеть, но не смог. — ванюш, прости меня, — и извинения слышать сейчас от серёжи так странно — не должен он извиняться, не за что ему. — я подумал, что так лучше будет, а в итоге хуйня какая-то получилась, — и правда хуйня какая-то, тут по факту. — ты ей нравишься, ты в курсе? — кому? — в голосе неподдельное удивление, и ваня морщится, скользя прохладными ладонями по щекам, в чувства себя приводя. — даше этой, — и даже имя её удаётся выдавить лишь через силу — на языке горчит. — она вон от счастья чуть не описалась, когда ты её поцеловал. — да это даже поцелуем-то назвать сложно! — да что ты! — и злость снова вспыхивает — не помогла вода холодная. нутро всё равно пылает гневом, а пешков словами неосторожными подогревает только. ваня лицом к нему поворачивается, носом к носу оказываясь и не смущаясь, кажется, впервые в жизни — не до смущения ему. хочется злиться. хочется рвать и метать. хочется пешкова на куски порвать — а ещё лучше не его, а дашу эту, которая на чужое зарится. — ты ревнуешь, что ли, ванюш? — и слово незнакомое в мозгу красным сигналом пульсирует — инородное такое. ревность? это точно не про ваню, не может быть про ваню. но стоит вспомнить, как серёжины губы чужих касаются даже на мгновение, как внутри всё протестует яро, и воспоминание это хочется стереть подчистую. и дашу тоже стереть хочется, чтоб не смотрела даже в сторону пешкова. и чувство это незнакомое так яростно в груди трепещет, что ваня сам пугается. пугается, но скрывать не собирается. — да, ревную! — потому что нет смысла отнекиваться. — показать тебе, может, что можно реальным поцелуем назвать, м? — спрашивает лукаво, уголком губ дёргая в улыбке, но сдерживаясь в последний момент, чтоб ваню не бесить — а ваня уже заметил. и когда пешков в глаза смотрит открыто так, игриво, не сожалея уже ни о чём, судя по всему, это всё ваню только больше раздраконивает. и когда губами сталкиваются, языками сплетаясь, ваня всё ещё злится. злится, когда его к себе за талию тянут совсем вплотную, чтоб ни миллиметра пустого между ними не осталось. злится, когда пешков его нижнюю губу зубами оттягивает, языком зализывая после. злится от вкуса яблочного блеска на чужих губах, который не мог не почувствовать в первую секунду поцелуя, — он ненавидит яблоки. но серёжа губами горячими и языком влажным все мысли из головы выбивает напрочь, не оставляя места глупой ревности, которая потухает так же быстро, как и вспыхнула, под наплывом страсти, которая сильнее намного и от которой у вани в спортивках тесно становится. серёжа бёдрами чувствует прекрасно чужое возбуждение и улыбается ласково в поцелуй. — хочешь, я тебе отсосу? — и ваня вздрагивает, отстраняясь, — потому что не было у них ещё такого. стоит только представить чужие губы прямо там — в центре своего возбуждения, — как у вани мурашки по затылку бегут. конечно, он хочет, но всё новое по-прежнему пугает до усрачки, однако серёжа отметает сомнения, заталкивая его в душевую кабинку и на колени опускаясь у его ног, плавно ладонями скользя по узким бёдрам, поглаживая тазовые косточки и прижимаясь губами к низу живота, приподнимая чужую футболку. — серёж, только полегче, — потому что сердце в груди мечется, не выдерживая чужих плавных касаний там, где больше всего хочется прямо сейчас. сердце, кажется, вот-вот остановится с концами, когда ваня серёжин взгляд, дымкой подёрнутый, ловит. ване дышать тяжело становится и на ногах стоять тоже, когда пешков кончиком носа в лобок упирается и смотрит-смотрит-смотрит, душу из вани вытягивая одним лишь взглядом пронзительным, от которого у вани наслаждение узлом болезненным в низу живота скручивается. ваня совсем задыхается, когда разгорячённого пешкова к себе притискивает, рукой работая быстро-быстро и сжимая его сильнее под тихие стоны себе в шею. — вань, я сейчас, — сладко растягивая гласные, от чего у вани мозг совсем в кашу превращается, и он серёжин бок сминает пальцами до синяков. а пешков только громче стонет на пике возбуждения и целует ваню благодарно, носом о скулу чужую трётся и шепчет на грани слышимости: — ты не злишься на меня? — и теперь уже настолько искреннее сожаление в голосе сквозит, что хочется только по головке его такого сожалеющего погладить да заверить, что в порядке всё. да и не на серёжу он злился — куда больше на дашу. и когда он пешкову рассказывает о том, что она ещё и было виновницей тех выкрутасов в прачке, тот сначала в шоке пребывает, а потом смехом заливается. — это на неё похоже, на самом деле. — так хорошо её знаешь? — без злости уже и без ревности — где-то позади это всё оставил, в той самой кабинке в душевой, разбив все негативные чувства о реальность в лице серёжиной честности и искренности и оставив осколками на влажном кафеле. потому что не про ревность у них — у них про доверие. — видимо, недостаточно хорошо, раз сразу о симпатии не просёк, — и улыбается криво, всё ещё виноватым себя чувствуя — если бы знал о чувствах, не стал бы дашу целовать. ему казалось, она со всеми такая, а не только с ним, да и сложно заметить что-либо, когда перед глазами только ванин образ картинкой зацикленной стоит, не позволяя ещё хоть кого-то рассмотреть в отличном от дружеского ключе. — я им расскажу, — потому что не получится иначе дружбу с ними водить. — о чём? — о том, что у меня есть парень. а если всё хорошо пройдёт, то скажу, что это ты, — и ладонь ванину в свои заключает, поглаживая трепетно. — я не хочу общаться с кем-то, от кого вынужден скрывать то, что делает меня счастливым, вань, — серьёзно так говорит — совсем на него не похоже, — и у бессмертных щёки вспыхивают наплывшим смущением. потому что приятно осознавать, что у них и правда всё серьёзно. быть может, первая любовь ване глаза слепит, но думать о таком не хочется, потому что серёжа тоже делает его счастливым, и от счастья этого, грудь разрывающего, слёзы на глазах выступают, которые смаргивает тут же, пешкову улыбаясь нежно-нежно.

***

приятно гулять в компании ребят по залитому солнцем парку. приятно серёжу за руку брать украдкой, когда ребята вокруг них кучкой толпятся, скрывая их от всего мира. приятно не прятаться хоть от кого-то. амина каждый раз улыбается так мягко, когда ловит ванин взгляд, на серёжу направленный. она, кажется, серёже ближе всех стала и от того не может не радоваться за друга. потому что такого как ваня надо ещё поискать. и пешкову говорит об этом в столовке между пар, на что тот только кивает — сам знает, какой ваня драгоценный. — не упусти его, серж, — потому что лучшего другу желает. — я очень постараюсь, — потому что упускать ваню совсем не хочется. особенно когда в кинотеатре кладёт ладонь на чужое колено — не позволяет себе лишнего, но даже таким жестом о своём присутствии напоминает и о том, что может себе такое позволить. потому что не так страшно даже чужой осуждающий взгляд на себе поймать, когда рядом серёжа смотрит так любовно и ни на кого кроме вани внимания не обращает. особенно когда на койке серёжиной устраивается с ноутбуком, пока тот в окно высовывается покурить ашку яблочную, от которой ваню тошнит самую малость, ассоциации неприятные вызывая. а потом целоваться лезет, ноут ванин подальше отпихивая под бурные недовольства. — не лезь ко мне после этой, мне не нравится! — а серёжа всё равно лезет, чувствуя, как ваня плавится под губами серёжиными. ваня вкус яблочный на языке ощущает — приторный совсем, — но всё равно в поцелуй стонет, за плечи чужие цепляясь, и на себя тянет пешкова, чтоб колено чужое между бёдер зажать. потому что плевать ему в общем-то, с каким вкусом у серёжи ашки, если он после них целовать его так жадно будет, углубляя поцелуй с повышением градуса ваниного недовольства. особенно когда ване надоедает бревном лежать, и он их с серёжей местами меняет, сверху наваливаясь и толстовку чужую задирая, мурашки по коже холодными касаниями посылая. — макс зайти может, — бормочет пешков, когда ваня его ключицу прикусывает и ниже спускается к груди напряжённой. — похуй, — отзывается только и наклоняется, сосков чужих касаясь поцелуями-укусами под серёжин скулёж где-то сверху. приятно, когда пешков за волосы ванины хватается и на себя прядки тянет слегка, не в силах с эмоциями совладать. извиняется потом, по голове поглаживая и больные места массируя, но у вани от одного только ощущения чужих пальцев у себя в волосах в паху жарко становится. а максу не впервой обжимающуюся парочку у себя в комнате ловить, каждый раз ойкая недовольно и ругаясь уже за дверью, пока серёжа хихикает только, толстовку обратно натягивая и позволяя ване в последний раз губами по животу пройтись. особенно когда ваня под боком топчется, снова пассивным курильщиком становясь, и руки замёрзшие в серёжиных карманах прячет. а пешков смотрит на него долго-долго, вместе с вишнёвым дымом выдыхая ване на ухо: — я влюблён в тебя, вань, — потому что сейчас он в своих чувствах уверен на все сто процентов. потому что от вани чувствует то же самое на каком-то ментальном уровне, без слов понимает, как дорог ему, по одним лишь действиям и отдаче, которую получает. потому что ваня больше не боится чувства свои показывать — стесняется всё ещё местами, но не боится, и от этого любовь, засевшая под рёбрами, только больше разгорается. — а я в тебя давно уже, дурень, — смеётся ваня прямо в шоколадные кудряшки и ближе к серёже жмётся. потому что лучше быть счастливым в моменте и не париться о будущем. потому что оба влюблённые по уши, а со всем остальным они уж как-нибудь справятся — вместе.