кокосовые сырки и первая любовь

хочется иногда хоть каплю былого энтузиазма от учёбы испытать — хоть каплю той самой радости, которая ваню сопровождала весь первый семестр. но тяжело это, когда ебут со всех сторон — зачёты с экзаменами ебут, и преподы, в свою очередь, перваков не жалеют. у вани котелок совсем закипает, и мозг в нём, кажись, давно уже переварился. но приходится как-то справляться. единственное, что настроение поднимает и удерживает от прыжка в окно, — предстоящая поездка на море. июнь уже в самом разгаре, теплом щёки опаляет, веснушки подогревая — почти сверкают на солнце. и пешков при каждой встрече не преминёт одну из них — самую яркую — чмокнуть обязательно. ваня фыркает всегда так забавно и называет серёгу дурачком. — твой же дурачок, вань. — и правда мой, не отвертеться от тебя уже, — впрочем, и не хочется — ни от серёжи, ни от предстоящей поездки на море в его компании. ну и в компании ещё одного немаловажного человека — ваниной мамы. потому что она всё это и предложила — хочет ванька на море свозить впервые в жизни, а тот попросил друга с собой взять. сказал, мол, самый близкий друг в универе — про саню с яриком пришлось умолчать, — так и так, хотят вместе лето провести. а мама помолчала-помолчала в трубке многозначительно, взвешивая все за и против, да согласилась в итоге — ну не может же она отказать единственному сыну. а ваня сразу же с серёжей поделился радостными вестями, с улыбкой поцелуи ловя щеками и подбородком, и всем, до чего пешков только смог дотянуться. однако перед жарким и солнечным отдыхом нужно вытерпеть жёсткую еблю от преподов — кажется, что каждый из них поставил своей целью завалить как можно больше перваков, и, стоит заметить, справляются они на ура. даже саня вон умудрился на пересдачу залететь при том, что он далеко не дурак, так ещё и ваня ему помогает частенько. — она меня валила так, как будто у неё со мной личные счёты, — жалуется санёк на проклятую преподшу по математическому анализу, и ваня только посочувствовать может — у него не лучше была ситуация, однако выкрутился, чуть ли не наизнанку вывернувшись перед ненавистной преподшей, но всё же справился. в то же время пешков на лайте в курилку гоняет со своими кентами да ване смс-ки подбадривающие шлёт в телеграмме — словно он о сессии и не слышал. — ты понимаешь, что мой первый раз будет не с тобой, а с преподом по дискретной математике? — потому что ебал он эту математику в рот, а точнее — она его, и далеко не только в рот. — это удар ниже пояса, вань, — наигранно ахает серёжа, прикладывая ладонь к груди. — ты правда готов изменить мне с декретной математикой? я этого не вынесу. — с дискретной, придурок, — фыркает ваня, наблюдая, как пешков совершенно невозмутимо курит свои вишнёвые сигареты, несмотря на эмоциональную тираду секундой ранее — ну актёрище, ничего не скажешь. вот только ебаться с ненавистной математикой придётся, хочется ему того или нет. и не то чтобы ваня сам предмет не любит — предмет-то интересный, а вот препод… с ним в коридорах-то пересекаться страшно — одним лишь взглядом испепелить может и бровью не поведёт. а уж на парах он с них три шкуры сдирает за минутное опоздание да за излишнее тугодумство у доски. ваню и самого как-то к доске вызвали, так он до сих пор помнит, как маркер дрожал в пальцах, пока он циферки выводил старательно. стоит хоть маленькую ошибочку сделать, так сразу гаркают громко и приходится по новой всё писать. ване одного того раза с головой хватило — повторения не хочется. вот и на экзамен илья алексеевич, тот самый препод, решил весь курс пригнать — они у него любимчики, вот только в негативном ключе. любит он им двойки ставить да на пересдачи отправлять. а ваня кровь из носу должен сдать всё без лишних проблем — пересдачи в середине июля начнутся, а им уже в начале месяца пора будет ехать. — смотри, вань, не заруинь нам поездку, — говорит ему серёжа, слушая очередную порцию возмущений по поводу ненавистного ильи алексеевича. — ты за собой лучше посмотри, а? — больше из вредности отвечает — знает ведь прекрасно, что у пешкова там всё на мази. тоже побегать приходится, но стоит немного напрячься, и все навстречу идут сразу же, выводя красивые «отлично» в зачётке. ваня сначала думал, серёжа хвастаться будет да ходить везде этой корочкой несчастной помахивать, а тому, кажись, вообще плевать на свою успеваемость. он эту зачётку уже пять раз чуть не просрал — повезло ему, что у него есть макс, который везде по универу с ним таскается и подбирает эту несчастную зачётку. а пешков её то в столовой оставит, то в курилке уронит, то на парте забудет — за ним глаз да глаз. — я вот удивляюсь, как твой парень ещё голову свою не забыл где-нибудь, — говорит ему макс, в комнате с ними зависая. — совсем он у тебя непутёвый, — а ваня только согласно кивает, пока пешков в рюкзаке своём копается в поисках ашки. — блять, и её потерял, что ли, — бормочет себе под нос, а ваня едва сдерживает рвущиеся смешки — ну какой же пешков у него дурак. впрочем, ашку серёжа всё же находит — это ведь важнее какой-то там зачётки или какого-то студака, который, кстати, ему уже два раза меняли. а на вопрос, не надоело ли ему по пятьдесят рублей платить, плечами только пожимает — копейки ведь. понятно, что копейки, но, как говорится, копейка рубль бережёт. — вань, ну ты прям как старый дед, — а ваня просто бережливый, в отличие от пешкова, которому лишь бы деньги потратить. но иногда от серёжиных трат бывает и польза. он перед экзаменом ваню в курилке встречает успеха пожелать и вручает ему стаканчик сладкого-сладкого кокосового латте, от которого у самого серёжи зубы свело бы сразу, если бы решился хоть глоток сделать, а ваня вон с радостью принимает горяченный стакан, пальцы обжигая слегка, а потом и язык первым поспешным глотком. — подуть тебе, ванюш? — тебе щас подую, мало не покажется, — и сам крышечку снимает, воздух горячий губами разгоняя. — чего ты злой такой? — и губы дует смешно так — не в его стиле, сразу видно, кого пародирует. а ваня смеяться начинает — вот только слишком нервно. — волнуешься? — и кивает, снова пробуя кофе и глаза блаженно прикрывая, стоит насыщенному вкусу по рецепторам расплыться. — вкусный, — и свободной ладонью серёжу по щеке щетинистой гладит легонько, смотря любовно так. а у серёжи от ваниных контрастов сердце подпрыгивает каждый раз, о рёбра ударяясь. пешков всё гадает, когда же оно уже окончательно вылетит, не выдержав натиска ваниного обаяния. а тот всегда так делает — сначала позлится да позыркает грозно на пешкова, а потом погладит да поцелует, в глаза ласково заглядывая. и не потому, что нравится ему так играться, а потому, что настроение плохое и весь негатив улетучиваются сразу же, стоит серёжу увидеть, а когда он ещё и свои забавные штуки выкидывает, так вообще прямо в сердце торкает. осушив стаканчик, долго-долго пешкова целует, у кирпичной стены зажимая, в их месте, куда общажные окна не выходят, и пока никого рядом не наблюдается. капюшон себе на голову только накидывает на всякий случай и языком с чужим сплетается, оставляя за собой приторный привкус кокоса, от которого серёжа, кажется, только больше плывёт, едва ли успевая ване отвечать. — ну я пошёл, — и отрывается резко, чмокая серёжу в щёку напоследок. — ни пуха ни пера! — к чёрту, — с улыбкой отзывается, удаляясь в сторону корпуса. а серёже ещё пару минут в себя прийти надо да стояк в спортивках поправить, чтоб не выделялся так уж явно. ну не может он ничего с собой поделать, когда ваня вот таким становится — горячим до дрожи в коленях. а ване не до этого совсем — ему об экзамене беспокоиться надо. но, к счастью, илья алексеевич сегодня в хорошем настроении. поправляет всё равно какие-то неточности в ванином ответе, но в целом только кивает благосклонно и пятёрку медленно выводит в зачётке под ваниным нетерпеливым взглядом. — ну что, сдал? — пешков его привычно с сигаретой встречает — ваня за его лёгкие переживает самую малость, но пока не находит времени поднять эту тему. — сдал ещё как! — ухмыляется в ответ, объятия чужие принимая, из которых выскальзывает тут же, а то, зная серёжу, совсем забыться может и прям тут целоваться полезет. — последний остался? — да, там по лайту всё, — отзывается ваня, улыбаясь солнечно и принимая от серёжи баночку доктора пеппера — освежает приятно, а то ваня весь вспотел и от стресса, и от стоящей на улице жары. вечерами, когда прохладнее становится, бессмертных гоняет с парнями в баскетбол, а пешков иногда выходит на скамейке посидеть да за ваню поболеть, на что саня с яриком фыркают только. впрочем, как-то раз к ним и сашина эвелинка присоединяется, присаживаясь рядом с пешковым и переговариваясь тихонько. ваня на них поглядывает заинтересованно и гадает, как же пешков так быстро с людьми сближается — одной минуты ему хватает и сразу же всех вокруг очаровывает. они же с ним тоже быстро заобщались, и в этом напрямую серёжина заслуга. саня отвлекаться начинает, улыбаясь в сторону смеющейся лины, которой серёжа без остановки комментарии по поводу их игры отвешивает. — приходи ещё, а то мне тут одному скучно за ними смотреть! — говорит он ей на прощание, снова губы забавно дуя — у вани научился. — такая она у тебя скромная, — говорит он саше, как только девушка скрывается в общежитии. — а это плохо? — да нет, ваня вон у меня тоже скромный, — и по волосам его треплет, лохматя и превращая в растрёпанного воробушка. — и ничего я не скромный, ты совсем, что ли? — и брови хмурит, пока пешков смеётся над ним по-доброму. потому что знает ведь, что ваня далеко не скромный, когда они наедине остаются или в компании близких друзей и знакомых. тихий — возможно, молчаливый — местами, но далеко не скромный. — шучу я, шучу, ты у меня самый лучший, вань! — и к себе за плечи прижимает, пока тот оттолкнуть его пытается, а саня с яриком фукают на них недовольно — не здесь же.

***

к счастью, последний экзамен и правда проходит на лайте, как ваня и рассчитывал. сдаёт без проблем и идёт с парнями отмечать. вот только ярик на пересдачу влетел, но, тем не менее, ходит бодрячком и не парится особо — говорит, всё равно никуда уезжать не планировал. и тогда они покупают по бутылочке любимого гаража, а ваня впервые за долгое время достаёт свой графический планшет, пылившийся в нижнем ящике — слишком занят был да и не было желания как-то. — хочу вас нарисовать, — говорит, щупая пальцами прохладный стилус, который в ладони лежит так правильно — словно там ему и место. — как будто мы навсегда расстаёмся, — смеётся саня. — да нет же, просто так захотелось, — первые линии выводит на пустой странице, — вовсе не потому, что я буду по вам, дебилам, скучать, понятно? — а друзья кивают только, не отвлекая ваню от рисования. и потом, когда он картинку готовую покажет — живую такую и настоящую, на которой саня с яриком будут такими, какими их сам ваня видит, — набросятся на него с объятиями под громкие крики. — да не ной ты, сам же сказал, что скучать будешь! — и продолжают тискать его со всех сторон, пока ваня совсем не выдыхается, переставая уже возмущаться и только улыбаясь ярко-ярко и почти незаметно — почти. потому что не думал он, что за один лишь учебный год найдёт себе таких чудесных друзей, о которых он и мечтать не мог. и понятия не имел, что найдёт себе такого невероятного парня, который тем же вечером на плече у него засыпает, когда ваня к нему в комнату перебирается посмотреть кино да поесть вишнёвого пирога — пешков притащил из их любимой пекарни. сам штрудели любит, но для вани специально выбирает что-то другое — то, что ему больше понравится. в этом весь он, но зато приятно очень, когда ваня специально покупает самый большой штрудель, который только находит в пекарне, неловко улыбаясь продавщице, и пешкову вручает, встречая его с последнего экзамена. — чего это ты вдруг? — удивляется серёжа, принимая подарок в контейнере. ваня нечасто решается на такие жертвы, но каждый раз прямо в яблочко попадает, принося пешкову именно то, что нужно. то ашку новенькую прикупит, перед этим сказав серёже, чтоб он курил поменьше. то колу без сахара, серёжину любимую, в рюкзак ему подбросит — лишь бы только энергетики свои не пил, губя желудок. — а что, я не могу просто так приятно сделать своему парню? — можешь, конечно, но есть и другие способы, знаешь? — и подмигивает, ухмыляясь, а ваня только глаза закатывает — знает он, знает. и, может, сейчас отмахивается только от серёжиного флирта, а вечером сам же серёжу в комнату затаскивает — макс в свой город уже уехал, поэтому она в их полном распоряжении, — и на подушки его толкает, сверху заваливаясь. — кажется, ты хотел, чтобы тебе приятно сделали? — и рукой ширинку серёжину накрывает под громкий выдох. — я думал, сюрпризы закончились на штруделе, вань, — к себе его тянет, в губы тонкие впиваясь и ближе прижимаясь. а бессмертных просто понимает прекрасно, что на отдыхе у них вряд ли будет так уж много возможностей остаться наедине — пешков и сам это знает. поэтому сейчас хочется по максимуму тепла чужого урвать и близости, скользя языком по солёной коже — от жары ничего не спасает, — а руками забираясь под пояс шорт, щупая мягкие бока. а когда пешков его имя прямо на ухо тянет томно, словно смакуя на языке, пробуя на вкус, у вани совсем крышу срывает. — давай снимем это всё, — и сам к чужим шортам тянется. а пешков только рад раздеться — особенно, в душной комнате, где ни вентилятора, ни кондиционера, тем более, а открытое окно погоды не делает от слова совсем. он же не бессмертных, которого даже в жару морозит, стоит ему оголиться. — ты такой горячий, — шепчет ваня, имея в виду именно это, чувствуя, как кончики пальцев чужая кожа обжигает, и замечая серёжины раскрасневшиеся щёки. а пешков по-своему всё понимает, прогибаясь в спине легонько и ближе к ване ластясь обнажённым телом, стонет протяжно от одного лишь трения с чужой одеждой и руками за спину ваню хватает, громко дыша в ухо и бормоча нетерпеливо: — сделай уже что-нибудь, — а ваню дважды просить не надо, когда инициативу прямо в руки передают благосклонно. у вани вся неопытность на второй план отходит, отчаянным желанием перекрываемая. можно как обычно руками всё закончить и жаркими поцелуями, но ваня давно уже думает об этом — из головы никак не хочет выходить картинка, как он губами головку обхватывает и ниже ведёт плавно. а пешков не сразу осознаёт, зачем ваня спускается, оставляя вереницу тёмных засосов у него на животе, а потом вскрикивает удивлённо, стоит ване коснуться губами возбуждённого члена. — ванюш, — выдыхает еле слышно и ладонью в волосы русые зарывается, со лба убирая мешающие прядки, на глаза спадающие. а ваня вместо благодарности языком касается уздечки, вспоминая, как серёжа то же самое для него делал. пальцами берётся за основание, сжимая слабо, но ощутимо, чтобы пешков вздрогнул, чуть сильнее за ванины волосы цепляясь. у вани по спине капля пота стекает от жары, и он отстраняется футболку с себя стянуть, а потом возвращается к серёжиному возбуждению, плотно губами обхватывая и скользя ниже, рукой себе помогая. вкус смазки выступающей на языке слабой горечью отдаёт, но ваню не смущает ни капельки. не может смущать, когда серёжа смотрит так любовно на него своими карими глазами, подёрнутыми дымкой возбуждения. смотрит, пока из губ приоткрытых тихие стоны вырываются, и ваня чувствует, как у него самого просыпается острое желание себя коснуться — хоть на миг. но держится, не хочет безвольной лужицей расплыться, не закончив начатое. держится, заглатывая как можно больше и глаза слезящиеся прикрывая. — ванюш, я… — не успевает договорить, когда ваня языком снова ведёт по уздечке, и спускает в приветливо раскрытые губы — припухшие немного и розоватые, но от того только сильнее хочется поцеловать их, на себя ваню затаскивая, чтоб на бёдрах у него устроился, и спортивки чужие приспуская сразу. а ване пары движений хватает вкупе с мокрыми горчащими поцелуями, чтобы в последний раз выдохнуть тяжело серёже в губы и задрожать мелко-мелко на пике возбуждения. — тебе понравилось? — спрашивает с сомнением, вызывая у пешкова приступы неконтролируемой нежности, когда кажется вот таким — ласковым и смущённым. — ты был великолепен, вань, — и в щёку мокро целует, улавливая чужой облегчённый выдох — боялся облажаться. и даже шутить над ним таким искренним не хочется, пусть лучше правда воздушным облаком между ними осядет, медленно растворяясь в воздухе вместе с остатками возбуждения. и наконец-то никто не будет жаловаться, что в комнате после их обжиманий пахнет сексом.

***

долго с мамой по телефону решают, как поступить, но в итоге приходят к выводу, что ваня с серёжей приедут сначала в омск, а потом уже они все вместе оттуда полетят самолётом. собственно, других вариантов у них и нет, когда мама фото билетов присылает, грозными смайликами приправляя. ваня ворчит всю дорогу до вокзала, всем сердцем и душой ненавидя поезда и вспоминания, как ему в прошлый раз чужой ребёнок спать мешал. душу греет только тот факт, что на этот раз он не один поедет — вместе с пешковым, который запасся едой, как будто их поездка не два дня займёт, а целую неделю. бессмертных долго ругается с ним, причитая, что в итоге привезут все эти припасы домой, но, стоит им устроиться в плацкарте в своей боковушке, первый же и набрасывается на эти припасы, открывая упаковку печенья, бутерброды наделывая и топая в начало вагона за кипятком для пюре быстрого приготовления. — ну вот, так и знал, что ты будешь как с голодного края, — на что ваня бубнит что-то неразборчивое с набитым ртом, успевая только чаем горячим прихлёбывать. а серёжа одной пюрешкой обходится — перед выездом поел, как нормальный человек. в поезде ехать скучно, только если ты сам скучный — в этом серёжа убеждён. поэтому достаёт ваню всякими кроссвордами и играми на двоих, которые предусмотрительно скачал себе в телефон. потом они устраиваются смотреть какой-то комедийный фильм, и ваня под него совсем убаюкивается, бросая кроткие взгляды на людей, спящих напротив. — может, это… тоже спать? — и думает, что серёжа сейчас возмущаться будет, мол, ещё только восемь вечера, но тот только кивает благосклонно и сам едва подавляет смачный зевок. — наверх полезешь? — ваня кивает, и они начинают стелить себе спальные места. пешков грустные взгляды кидает на узкие матрасы, на которых одному-то тесновато, а уж соседом к ване там ни за что пристроиться не получится, даже если очень захотеть. — да ладно тебе, дома пущу тебя в свою постель, угомонись уже, — отзывается ваня лениво, замечая чужую растерянность. знает он, как серёжа любит с ним спать, а не один — привык уже к этому. а у пешкова губы в улыбке растягиваются — такой яркой-яркой, потому что каждый раз приятно до невыносимого, когда ваня такие вещи подмечает. и предвкушает уже, как будет тесниться с ваней в его узкой односпалке, пока за стенкой его мама уже какой-то там по счёту сон видит. конечно, в таких обстоятельствах им только и остаётся что невинно спать — не более того. но, может, хотя бы парочку поцелуев жарких урвать ему удастся. особенно зная, как сильно ваня плывёт, когда со спины его обнимаешь, прижимая спиной к груди. плывёт и шею подставляет под пухлые губы, оставляющие за собой вереницу нежных касаний. в поезде им такой возможности не предоставляется, однако, когда ваня, уложившись уже, свешивает ладонь с края, пешков за неё цепляется мягко и губами касается совсем невесомо, шелестя губами по коже безмолвное признание. а у вани щёки горят, потому что это интимнее намного, чем самый откровенный поцелуй и самое жаркое касание — ни с чем это не сравнимо. и когда обратно к себе ладонь поднимает, то касается её губами в том месте, где всё ещё чужой поцелуй полыхает на коже. касается и улыбается своим мыслям, предвкушая совместный с пешковым отдых. всю оставшуюся дорогу ребята только и делают что играют в игры, смотрят фильмы да подъедают серёжины припасы, количество которых к концу пути значительно снижается. и когда ваня достаёт последнюю пачку чипсов и баночку доктора пеппера, пешков спрашивает лукаво: — ну что, не зря я всё-таки запасся, правда же? — не зря, не зря, — отзывается, тяжело вздыхая, потому что эту тему уже поднимали раз десять, не меньше. — мог бы хоть сказать, какой я у тебя молодец, — и губы дует притворно, становясь сразу похожим на маленького щенка, которого только в ладошках у себя греть и по холке гладить ласково. и ваня наклоняется к чужому уху, выдыхая шёпотом: — так сильно хочешь, чтоб тебя назвали хорошим мальчиком? — а у серёжи мурашки бегут по загривку и щёки вспыхивают — нечасто его удаётся смутить, но у вани уже есть свои способы, которыми и пользуется каждый раз. но надолго чужое смущение не задерживается. стоит серёже уловить ванину довольную ухмылку, как сам к нему наклоняется и отзывается тихо-тихо, дыханием щекоча ушную раковину: — хочу, — потому что знает, как ваню прёт, когда в ухо дышат. потому что знает, что у того член встаёт, как по команде, стоит пешкову так сделать. и по-хорошему закрыться бы сейчас с ним в туалете, на коленках устраиваясь, чтоб за кудри держал его и называл хорошим мальчиком каждый раз, когда серёжа чуть глубже член принимает. однако не будут они ничем таким заниматься в поезде, как бы сильно не хотелось. мало того, что не мылись уже как два дня, пока в дороге, так ещё и в туалете пол доверия совсем не внушает, чтоб коленками голыми на него приземляться. лучше уж потом — на мягкой кровати да распаренными после душа, когда ванина мама спать уляжется. серёжа только на это и надеется по пути домой к бессмертных. однако, стоит хоть какое-то поползновение в ванину сторону совершить, как его по рукам тут же бьют и шипят гневно — мама за стенкой, дурень. а мама у вани, кстати, женщина мировая. серёжу приняла как родного, обнимая при встрече. накормила их домашней едой, которая после полуфабрикатов и прочей хуйни, чем они питались в общаге, показалась истинным раем, чаем напоила да спать постелила ване на полу, а серёже, как гостю, на кровати. сказала, мол, отдыхайте после утомительной дороги. — я и так из-за тебя на жёстком полу сплю, так что не лезь ко мне, — ворчит недовольно ваня, очевидно дуясь. — так я же тебе хотел как раз предложить сюда лечь, ко мне, — и даже место на кровати освобождает, одеяло гостеприимно раскрывая. ваня смотрит заинтересованно, но с опаской — как зверёк дикий, принюхивается сначала и только потом, не заметив угрозы, юркает быстро к пешкову под бок и тут же чувствует, как его к себе вплотную прижимают, носом зарываясь в ещё влажные после душа волосы. — я же сказал тебе не лезть, — начинает возмущаться ваня, пытаясь выбраться из рук загребущих. — да я немножко совсем, вань. — какой немножко, ты совсем еблан? — и замирает, слыша, как мама за стенкой одеялом шуршит. — ты сейчас сам её разбудишь, придурок. — это всё из-за тебя! — и по плечу лупит ладошкой, чувствуя пухлые губы у себе на шее. поддаться хочется, но надо держать оборону. — да я не буду ничего делать, вань, просто пообнимаемся, — и отстраняется, в темноте пытаясь взгляд чужой поймать — обеспокоенный, но всё равно любовный. потому что даже когда ваня ворчит, не может он по-настоящему на серёжу злиться — просто-напросто не умеет. — ну только если просто, — но просто у них, конечно же, не получается. пешков носом в ванину макушку зарывается, а ладонями под футболкой шарится по оголённой спине, кожу прохладную согревая. а потом проезжается носом по уху, выдыхая мягко, скользит по скуле и находит губами чужие, целуя совсем нежно — будто и не изголодался вовсе по ване за эти два дня в поезде. изголодался, конечно, и по близости, и по телу чужому, но ещё больше изголодался по объятиям чужим и по ласке, которую ваня проявляет совсем невесомо, почти что невзначай на объятия отвечая и серёжины кудри на пальцы накручивая. и засыпают тоже в обнимку по привычке уже, забывая совсем, что мама с утра может в комнату к ним заглянуть. обо всём забывая, когда тепло так рядом друг с другом и спокойно. ваня просыпается от прохлады, пускающей мурашки по коже, — из окна приоткрытого дует, несмотря на палящее солнце. ещё и пешкова, его личной грелки, рядом не наблюдается. плотнее в одеяло укутывается, думая ещё поваляться, но потом подскакивает резко на кровати, только сейчас осознавая, что раз серёжи нет в комнате, значит, он может быть только в одном месте — с его мамой на кухне. ваня, не переодеваясь, вылетает из комнаты и стопорится резко, ловя серёжину улыбку и «доброе утро» от мамы. у них тут, кажется, всё в полном порядке — серёжа кофе пьёт да пирог мамин лопает. — вань, иди умывайся и завтракать, — а бессмертных кивает болванчиком, окончательно пытаясь остатки сна разогнать и в полной мере осознать всю картину — его парень болтает с его матерью за чашкой кофе. остаётся надеяться, что болтают они не о нём. а ведь до отлёта в краснодар целых три дня, которые придётся провести вот так. и у вани в груди тепло разливается от одной только мысли, что он сможет видеть серёжу здесь — у себя дома, в своей комнате, в своей кровати. они просто обязаны прогуляться по омску, заглянуть в какую-нибудь забегаловку, чуть ли не единственную приличную на весь ванин район, и, может быть, сходить в кино. хочется уже здесь хорошо провести время, пока есть такая возможность. ванина мама с самого утра устраивает им допрос, от которого вчера воздержалась в силу усталости ребят. спрашивает, как они познакомились и как сдружились — приходится рассказать про кражу еды, умолчав о многом, но мама смехом заливается, слушая, и ваня выдыхает спокойно. спрашивает, как начали общаться — общие интересы и общие друзья сближают, потому что больше откровенничать не хочется. расспрашивает про учёбу и в конце концов расхваливает обоих за успешно оконченный первый курс — словно первый уровень в игре пройден, и дальше будет только сложнее. но об этом пока не время париться — пора будет в начале сентября, но точно не сейчас, когда лето в самом разгаре и когда нужно расслабиться по полной, чтобы потом с новыми силами вгрызаться в гранит науки. правда, ваня так вымотался за первый год, что грызть этот несчастный камень и дальше нет никакого желания. однако хочется верить, что после качественного отдыха это желание вспыхнет с новой силой. и когда мама отходит в ванную комнату, пешков к нему подсаживается и спрашивает тихонько: — а твоя мама не собирается на работу, например? — она в отпуске на две недели, для отдыха взяла специально, — и смеётся с того, как серёжа руками лицо закрывает страдальчески. — это что, мне тебя не потискать даже? — и лицо кривит, как будто заплачет сейчас — ну какой же актёр, посмотрите на него. — куда тебе тискаться? мы гулять сейчас пойдём, — на что пешков ещё больше скисает, расплываясь лужицей по диванчику — ну куда в такую жару можно идти? а ваня ругается, что серёжа вообще-то не в москве своей жаркой, а в омске, где намного прохладнее. это в квартире жарковато, а на улицу выйдут и будет ещё на холод потом жаловаться. мама их с радостью гулять отправляет — ещё и вдогонку пихает ване список продуктов, чтоб к вечеру притащил, когда они вернутся. и бессмертных, радостный до усрачки, тащит пешкова в ближайший парк любоваться омскими красотами. а на улице и правда ветерок приятный кожу холодит — ване даже в толстовку кутаться приходится, пока серёжа прохладой наслаждается. на солнце всё ещё жарковато, но в тенёчке — самое то. людей в парке куча — особенно детей и подростков, у которых отдых от школы уже как второй месяц в самом разгаре, и они компаниями кучными устраиваются на лавочках или просто гуляют с колонками, оглушая музыкой и смехом, проходя мимо. есть тут какая-то своя атмосфера — с москвой не сравнится. всё-таки провинция — она и есть провинция. здесь и люди попроще — не спешат никуда да косо не смотрят. компания детишек даже к ване подбегает, спрашивая, не хочет ли он в баскетбол с ними погонять, а то они соскучиться успели. серёжа только смотрит с улыбкой, а ваня отказывает добродушно, обещая, что ещё успеет за это лето поиграть с ними обязательно. говорят, без него в коробке совсем скука смертная. — с детишками ладишь, значит? — спрашивает пешков, оглядываясь на удаляющуюся компанию. — да я просто выходил постоянно один в коробочке мяч погонять, и дети тоже там частенько тусовались, вот мы с ними и законнектились, — отзывается, а потом всматривается вдаль, чуть щурясь, и за рукав серёжу хватает. — не хочешь квас? разливной, — и так звучит заманчиво, как будто у них тут квас особенный какой-то — омский. — так особенный и есть, это тебе не москва. — ты забываешь, что я из армавира, — смеётся серёжа. — но я пробовал только магазинный, так что давай, веди, — а ваня с радостью за собой его тащит к бочке и просит два стаканчика самых больших. — а если мне не понравится? — обижаешь, — хмурится в ответ, оплачивая наличкой, припрятанной в чехле от телефона, — а если и не понравится, то я допью. впрочем, переживал серёжа зря — квас обалденный. от магазинного отличается в разы — вкус более терпкий, приятно оседает сладковатым солодом на языке. — а я говорил, что понравится, — и сам свой стакан за минуту осушает, выбрасывая в урну, и серёжу ждёт. — ну что, сходим в магазин, пока не забыли? — давай, — кивает пешков, допивая наконец свой квас и снова за ваней следуя. заходят в первую попавшуюся пятёрочку, и ваня в карман лезет за помявшимся списком. показывает серёже на тележку, и тот послушно берёт одну и по рядам катается, пока бессмертных ему продукты закидывает, по списку следя и стараясь не забыть ничего. молочка, фрукты, овощи, курица, батон хлеба — классический набор. ваня от себя закидывает два вишнёвых сидра для них с серёжей и хватает с полки пачку сухариков. — с холодцом и хреном? серьёзно, вань? — удивляется пешков, на что ваня только бровь вскидывает непонимающе. — а как потом целоваться? — а что не так? — совсем не догоняет. холодец с хреном — это же лучшее, что придумало человечество. — во-первых, целоваться никто не собирается, — и уже на это пешкову есть что возразить, но молчит благосклонно — пусть ванёк договорит. — а во-вторых, я не вижу ничего противного в холодце с хреном, — серёжа в ответ морщится только — всё с ваней ясно. — поцелуев тогда сегодня не жди, — бубнит себе под нос, пока ваня в спину его подталкивает мягко, чтоб в очередь вставал. не ждать — ага, как же, сам же первым сорвётся и никакие сухарики его не остановят. вот только серёжа предусмотрительнее оказывается. первым делом они решают занести пакет с продуктами домой, а их заначку ваня в рюкзак прячет, и когда обратно в подъезд выходят, серёжа его за локоть тащит в нишу, где проход на лестничную клетку. в уголок заталкивает и к себе тянет за талию, рукой под рюкзак забираясь. а ваня даже не отпирается — принимает поцелуи горячие сначала щеками и яркими веснушками, затем кончиком носа, а после и губами приоткрытыми и сухими малость от жары. серёжа языком по ним проходится влажно и с ваниным сталкивается — мокро, но так хорошо. с ваней всегда целоваться приятно, словно в первый раз. разве что опыта у него побольше стало, а так по-прежнему за плечи серёжины хватается и дышит громко в поцелуй, а напоследок зубами губу прихватывает, мягко прикусывая. и дышит загнанно после — ему ещё отдышаться нужно пару минут и дать возбуждению остыть, чтобы можно было отцепиться друг от друга и выйти уже из подъезда, пока никто их не спалил. на лавочке усаживаются, и серёжу впервые морозить начинает — к вечеру температура упала, а он в одной тоненькой футболке. сидр нутро греет приятно, теплом разливаясь в желудке и внутренности сладким хмелем обволакивая, но тело не греет ни капли. а ваня замечает, конечно же, как серёжа дрожит, и толстовку ему свою протягивает. — а ты? — у меня худак в рюкзаке, — и правда достаёт кофту и натягивает на себя сразу, волосы взъерошивая, чтобы пешков ладонь протянул привычно уже — поправить. — такое у тебя гнездо на башке, конечно, — усмехается, пальцами пытаясь зачесать чёлку непослушную. — тебе нравится, — фыркает ваня. хочет пошутить, что у пешкова и у самого гнездо — только тёмное и кудрявое, — но язык не поворачивается. слишком он любит серёжины кудряшки — перебирать их любит, когда лежат в обнимку, и на себя тянуть любит, когда целуются. знает, как трепетно серёжа за ними ухаживает, покупая специальные шампуни и бальзамы, поэтому не может себе позволить даже в рофл что-то плохое о них ляпнуть. — главное, чтоб тебе с этим гнездом комфортно было, вань, — и улыбается тепло так, к сидру прикладываясь и в толстовку ванину кутаясь. а бессмертных в очередной раз убеждается в том, какой же у него невероятный парень — самый лучший. сухарики они всё-таки съедают, но поздним вечером, уже почистив зубы и приготовившись ко сну, серёжа умудряется украсть один поцелуй скромный, чувствуя вкус мятной зубной пасты на языке. они, если честно, совсем не палятся перед ваниной мамой. вообще ни разу. даже когда идут вместе умываться с утра, привыкнув делать так ещё в общаге, а тётя ира — как она сама просит её называть уже на второй день, замечая, как серёжа мнётся каждый раз, когда обратиться к ней хочет, — стучится к ним, интересуясь, чего это они там вдвоём заперлись. и они краснеют оба, выходя из ванной комнаты, — хоть и не делали ничего такого около интимного, всё равно краснеют из-за неловкости ситуации. ваня маме рассказывать ни о чём не хочет — не готов он пока, и серёжа понимает прекрасно и принимает этот факт. однако тяжело сдерживаться, когда хочется мимолётно руки чужой коснуться или за талию придержать, пока ваня посуду моет, а пешков с полотенцем рядом стоит. однако останавливает себя каждый раз, улавливая присутствие тёти иры буквально везде — квартира-то небольшая. относительное спокойствие можно почувствовать только на улице или же в ваниной комнате поздней ночью, когда за стенкой размеренное сопение слышится — только тогда можно позволить себе хоть какие-то вольности. до вылета они умудряются обойти чуть ли не весь омск пешком, исследуя каждый уголок города, в котором ваня когда-то бывал. у него историй куча, которыми делится с серёжей. единственное, что грустно, — во всех историях ваня один фигурирует без других действующих лиц. и пешков знал ведь заранее, что у него здесь нет друзей как таковых, но всё равно не может сдержать печали, колющей где-то в сердце. потому что ваня всего самого лучшего заслуживает. ваня словно маленькое солнышко теплом своим согревает, сияя улыбкой белозубой да тёмными веснушками. ваня словно маленькое солнышко, которое обожжёт сначала, стоит коснуться неосторожно, а потом приласкает появившийся ожог и пыл поубавит, нежно-нежно грея и согревая холодное серёжино сердце. серёжа спрашивает, было ли ему когда-нибудь грустно, а ваня плечами жмёт — конечно, было. но он всегда был уверен, что ему и одному хорошо — не знал, как по-другому. не знал, каково это, когда у тебя близкие друзья есть. думал, его устраивают вполне мимолётные знакомства и краткое общение с одноклассниками да приятелями с улицы. думал, нет смысла сближаться с кем-то. — а потом познакомился с саней и с яриком. они буквально показали мне, как может быть, когда открываешься кому-то и когда не стесняешься быть собой. и ты тоже, ты ведь многому меня научил и помог во многом разобраться и многое понять, — а пешкову охота возразить — он ведь только сложности в чужую жизнь принёс, ничего более, но знает, что ваня возмутится. знает, потому что не жалеет ни о чём, как и сам ваня. они-таки находят время сгонять в киношку, устраиваясь в центре пустующего зала и закидывая ноги на передние сидения, подскакивая каждый раз, когда охранник заходит осмотреть зал. хохочут громко, но всё равно обратно ноги укладывают. серёжа ване подбородок кудрями щекочет, когда на плече у него устраивается. делят большое ведро карамельного попкорна, от которого, по серёжиным словам, у него жопа слипнется — слишком уж сладко. — не переживай, я разлеплю, если что, — буркает ваня на автомате, взгляда заинтересованного от экрана не отрывая, и не замечает, как серёжа губу закусывает. в первую секунду засмеяться хочется, а в следующую в голове уже совсем не смешные картинки мелькают, заполняя собой весь разум и крутясь беспорядочно перед глазами. но ваня, словно чувствует, как серёжа отвлёкся совсем, ладонь на затылок ему кладёт, поглаживая мягко и в реальность возвращая. беспокоится, что пешкову фильм не интересен, а тот просто мыслями вообще не там, где надо — а именно, где-то ниже пояса явно. но к ване с этим лезть не хочется, поэтому говорит, мол, ничего подобного, — к тому же, фильм и правда цепляет, стоит в сюжет вникнуть.

***

в день вылета пешкову даже грустно с омском расставаться — прикипеть успел. вроде и провинция, ничего особенного, но есть своя изюминка. тётя ира ему говорит, чтоб ещё приезжал потом — ему всегда тут рады. в самолёте ваня занимает место у окна, и пешков между ним и его мамой оказывается, чувствуя себя малость неловко, но свыкаясь почти сразу. к тому же, ваня наушниками делится и предлагает серёже свою музыку включить. — какое же дерьмо ты слушаешь, — возмущается потом, а головой всё равно в такт качает. перелёт всего лишь четыре часа занимает, и им даже один раз предлагают бесплатный обед, входящий в стоимость авиабилетов, — ничего особенного и изысканного, но хоть какая-то еда уже радует. а ваню после горячего чая сразу в сон клонит — ещё и плейлист серёжин окончательно убаюкивает, и он не замечает, как засыпает на чужом плече. тётя ира только кроткий взгляд на него кидает и серёже улыбается понимающе — кажется, ничего подозрительного. пешков не спрашивал, как они жить будут — ему только про отель сказали. но он, честно говоря, надеется, что их с ваней поселят вместе. однако когда тётя ира посылает его сгонять на ресепшен за ключом, пока они с ваней заносят вещи, тот фамилию называет и расстраивается, получая только одну ключ-карту. как оказывается, номер у них и правда один, но двухкомнатный. огромный такой и светлый — серёжа даже теряется в первые секунды, осматриваясь с любопытством и чувствуя себя максимально неловко в таком открытом и свободном помещении — выглядит дорого-богато, с одной стороны, но с другой, отдаёт комфортным минимализмом, и такое пешкову куда больше по душе. шепчет ване о том, как дорого это, наверное, стоит, но тот только головой мотает — меньше, чем кажется. всю поездку оплачивала ванина мама как подарок на окончание первого курса. пешков оплатил только свой билет на самолёт и уже здесь планирует сам себя обеспечивать, а то ему совсем как-то неуютно. — не парься ты так, — шепчет ему ваня, за рукав футболки цепляя. — у мамы там какой-то ухажёр новый появился, так что многое он устроил за свои деньги. просто сам поехать не смог из-за работы, — а пешков угукает только, успокаиваясь малость. одну из комнат отводят ване с серёжей — с двумя односпалками, а вторую — тёте ире. и серёжу такой расклад уже устраивает чуть больше, особенно когда он замечает дверь между комнатами. после полёта они не так уж и вымотались, поэтому ванина мама сразу же предлагает сходить на пляж, а пешков рад эту идею поддержать — взмок весь уже под палящим солнцем, ему бы только в воду холодную прыгнуть да охладиться наконец-то. настолько он радуется, что забывает напрочь про пятна, ещё не сошедшие с кожи, прямо около пупка — бледные уже совсем, но всё равно заметные. — а у серёжи девочка есть, что ли? — спрашивает тётя ира лукаво, пока ваня морщится, раздеваясь. пешков головой сначала машет, а потом вдруг передумывает, решаясь: — можно и так сказать, — да ещё и улыбку смущённую выдавливает из себя, а мама с расспросами не лезет, кивает только и ловит вдруг ванин взгляд, на серёжу направленный, — смотрит тот совсем уж недовольно. и только когда пешков плечами едва заметно дёргает, отворачивается, головой качая — вот надо же ему ляпнуть что-то. — ну а что я сказать-то должен был? — спрашивает, когда они к берегу подходят и ступни мочат, пробуя водичку — солнцем нагретая, самое то. только ваня чуть ли не взвизгивает, отскакивая. — ты чего? — да она ледяная, — серёжа глаза закатывает — ну началось. — иди сюда, потихоньку заходить будем, — и руку протягивает машинально, которую ваня отпихивает только, плечом к плечу с ним становясь, чувствуя, как ноги к температуре воды привыкают постепенно. двигаются совсем уж медленно, пока ваня пытается свыкнуться — не был он никогда на море, максимум, в озере купался. — ты плавать-то умеешь? — на что ему кидают тихое «конечно», совсем доверие не внушающее. и когда всё-таки по пояс заходят, пешков ваню за руку хватает и на себя тянет, спиной в воду падая. ваня выкрикивает громкое «еблан» чуть ли не на весь пляж, по шею в воду погружаясь и чуть ли не ныряя, если бы не серёжа прямо под ним, который придерживает за талию, выныривая, и мокрой шевелюрой трясёт. хохочет громко, помогая ване на ноги встать, а тот пытается отдышаться после резкой смены температуры. — какой же ты придурок, — у него зуб на зуб не попадает, но всё равно в воде сидит, понимая, что должно теплее стать, пока серёжа вокруг него кругаля наворачивает, под воду погружаясь и снова выныривая — как акула вокруг несчастного и одинокого плота, ей-богу. смешной такой с мокрыми волосами, и ваня улыбается невольно, наблюдая за ним. к маме оборачивается, а та рукой им машет радостно — после них в воду полезет, чтоб вещи без присмотра не оставлять. а серёжа продолжает хернёй страдать, ныряя и хватая ваню за ногу, чтоб он вскрикнул и на спину повалился, с макушкой под воду уходя и всплывая тут же. ещё и смеётся, гад, пока бессмертных водой его забрызгивает, чтоб неповадно было. глаза потом щипят от соли, но всё равно довольный донельзя, когда выходит на песок, заваливаясь на постеленное покрывало и на солнышке обсыхая. — ты не обгоришь, вань? — а тот головой машет устало — плевать ему. — ты кремом-то намазался? — не намазался, конечно, заняться ему нечем. однако жалеет о своей глупости тем же вечером, когда в душе плечи болят нещадно и до них дотронуться невозможно. мама ругается, мол, как маленький, а ваня куксится совсем, щёки дуя и позволяя пешкову помазать ему спину специальным кремом. серёжа касается совсем невесомо, чтоб боль не причинять, и ване хорошо так под умелыми пальцами, хочется совсем развалиться и потребовать полноценный массаж, но вовремя вспоминает о маме в соседней комнате, которая как раз заглядывает к ним, зовя с собой на ужин. отель выбрали очень даже хороший — и кормят тут вкусно, и в баре посидеть можно вечерком, и бассейн в их полном распоряжении. вот только ване теперь не до купания — пока спина не пройдёт. серёжа говорит, что он может в футболке купаться, чтоб ещё сильнее не сгореть, а бессмертных отмахивается — завтра разберутся. впрочем, на завтра у них оказываются другие планы. мама их на джиппинг записывает, и у вани от такого приключения сердце грудную клетку совсем разорвать хочет. они на внедорожнике гонят по бездорожью, пока на них вода плещет да песок в лицо летит. развлечение так себе — ещё и держаться надо крепко, чтоб не выпасть нахуй из машины. пешков его раза три ловит за талию, не меньше, когда ваню совсем уносит на поворотах. с ними ещё другие ребята с какой-то турбазы, так вот они визжат громко и смеются каждый раз, когда машину водой окатывает. а ваня мысленно читает молитвы, чтоб добраться живым до водопада, к которому они и держат весь этот долгий и мучительный путь. серёжа его неженкой снова кличет, но смотрит всё равно обеспокоенно — им ещё обратно ехать. а ване, честное слово, очень весело, но от того не менее тревожно за свою жизнь. спасибо маме, конечно, за такой чудесный подарок, но ваня бы предпочёл поваляться на лежаке у бассейна да порубиться в моблу на смартфоне. — какая тебе мобла, ты совсем, что ли? мы отдыхать приехали, — это пешков сейчас так говорит, пока силёнок ещё хватает. а как домой они вернутся, и проснётся он наутро с болью во всевозможных частях тела, отбитых за столь яркую поездку, так мигом энтузиазма поубавится. так оно и происходит, когда пешков, едва глаза разлепив, мычать в подушку начинает болезненно, и ваня его понимает прекрасно. к слову, с мамой они по большей части передвигаются по отдельности, разве что, кушать ходят вместе да на пляж. на этот раз она добродушно приносит им завтрак в номер, чувствуя толику своей вины, на что парни уверяют её, мол, ничего страшного, круто ведь было, хоть и травмоопасно. поваляются денёк у бассейна, как ваня и планировал, и будут снова как огурчики. и она сидит с ними, слушая о впечатлениях, пока они за разговорами уплетают еду за обе щёки. ваня у серёжи из салата забирает себе редис, зная, что тот его не любит, и не видит в этом совсем ничего странного — обычное дело для друзей без слов знать о предпочтениях друг друга. вот только для ваниной мамы это выглядит несколько иначе, но вида она не подаёт. рассказывает только про намечающуюся экскурсию на целый день с ночёвкой в другом городе и им предлагает, однако ожидаемо получает отказ. говорит, что завтра с утра пораньше уже автобус. — ты уж наделай нам фоток, ладно? — на что мама кивает и уходит на пляж. она у вани женщина открытая и общительная — уже умудрилась найти себе подружку, с которой они теперь вместе ходят загорать, а вечерами сидят в баре, пока ваня с серёжей обнимаются устало на узкой койке под монотонно бубнящий телевизор, в номере висящий. — ты курить стал меньше, да? — спрашивает вдруг ваня в один из таких вечеров. вспоминает, что видел у серёжи виноградную ашку, но не припоминает, чтобы он при нём вообще курил нормально за все эти дни. — я ночью выхожу иногда, — отзывается тихонько — потому что нет как-то ни времени, ни желания бегать дымить, когда они с ваней то прогуливаются по городу, то ходят куда-нибудь покушать, то на пляже откисают или у бассейна. нет совсем желания курить, когда у него вместо никотина ваня — он его каждый день дозами внутривенными употребляет, ловя украдкой жадные поцелуи, когда тётя ира в душе или с подружкой гуляет. потому что большее им сейчас недоступно, особенно когда чуть не спалились, валяясь на кровати и не слыша, как входная дверь хлопнула. опомнились, только когда мама их окликнула, прежде чем зайти, и картинка ей представилась явно слишком уж подозрительная — оба взъерошенные, раскрасневшиеся, криво-косо одетые совсем наскоро. и после того случая решают не рисковать. в день отъезда ваниной мамы на экскурсию собираются в парк аттракционов, который всего в пятнадцати минутах от отеля. пешков тут же высматривает все самые экстремальные аттракционы и уламывает ваню прокатиться хоть на одном. — я высоты боюсь, дурень, — и снова испытывать свои страхи не хочется — ване джиппинга хватило на целую жизнь вперёд. зато серёжу одного отправляет да ручкой ему машет из толпы, второй телефон держа и снимая на камеру, как пешков жмурится и кричит громко-громко, когда его переворачивает вверх тормашками. ваня нисколько не жалеет, что сам не поехал, когда серёжа пополам сгибается и пытается желудок, бурлящий недовольно, угомонить хоть немного. зато ваня не против прокатиться с серёжей на машинках, в которые они едва ли помещаются. детишки смеются над взрослыми лбами, решившими на детский аттракцион залезть, а они в них на машинках своих врезаются, вызывая взрывы хохота и детских криков, после чего столпившиеся кучкой мамочки благодарят их за бесплатное веселье. до вечера успевают даже сгонять искупаться, а после душа, в котором пешков задерживается дольше обычного, огрызаясь каждый раз, когда ваня к нему ломиться начинает, на ужин собираются. — я сейчас с голоду помру, — и пешков всё-таки вылезает распаренный и какой-то подозрительный — взгляд опускает да щеками краснеет едва заметно. ваня вопросами его не достаёт, и они двигают в столовую, где серёжа ограничивается совсем лёгким салатом и с собой берёт второе, прося пластиковый контейнер. — ты чего это? — не хочется просто, — отзывается уклончиво, и ваня совсем не вдупляет, чего это с ним — днём вёл себя, как обычно, вроде. но все эти мысли на второй план отходят, когда они наконец-то возвращаются в пустой номер и разваливаются на ваниной кровати, судорожно сталкиваясь губами и сплетаясь языками. всё на второй план отходит, когда ваня-таки дорывается до серёжи и ладонями под футболку ему скользит, на себя его затаскивая и прижимая ближе. а серёжа плывёт совсем, чувствуя прохладные руки на пояснице и млея, когда чуть ниже ползут, под пояс шорт забираясь и оглаживая оголённую кожу. пешков вздрагивает и следом стонет тихо-тихо ване на ухо, когда тот руку сжимает легонько на ягодице и дышит тяжело, чувствуя, как серёжа своим возбуждением его касается через слои ткани. ваня, в общем-то, ничего такого не планировал — ему простых обжиманий хватает сполна да дрочки ладонью, влажной от смазки, которую они заранее под матрасом припрятали, вдруг пригодится. но серёжа его мочку зубами прихватывает и шепчет едва слышно, выбивая из вани весь воздух одной лишь фразой: — хочу, чтобы ты меня трахнул, — потому что не обсуждали они ещё этого. потому что так далеко не заходили даже в мыслях — по крайней мере, ваня. — но я… — хочет было возразить, на неопытность ссылаясь. потому что не готов он совсем и уж точно не думал, что в первый раз будет сверху. — я тебя научу, — перебивает пешков, ближе бёдрами притираясь и выдыхая шумно, когда ванина ладонь сильнее только кожу сжимает. — если ты не хочешь, то всё в порядке, ванюш, — и целует мягко в висок, чуть влажный от пота. дальше губами скользит по лбу, убирая мешающую чёлку, и ждёт ответа. потому что он готов подождать ещё, если ваня не захочет. потому что ваня слишком дорог ему, чтоб испортить всё, поторопив события. — я, — сглатывает тяжело, крепче серёжу обнимая, — я хочу, — потому что уверен, что с пешковым ему нечего бояться — разве что, самому что-то не так сделать, но это не озвученным остаётся, будучи и так очевидным. — ты… — я подготовился, — и целует нежно-нежно, пытаясь снова былую атмосферу вернуть. а ваня в поцелуй стонет, когда пешков промежностью по его паху проезжается ощутимо. серёжа отстраняется и сам с себя снимает всё, пока ваня руками шарится по чужому телу задумчиво — оглаживает бока и плоский живот, чуть сжимает соски и за шею обхватывает, снова к себе тянет. — тебе тоже раздеться надо, вань. — сейчас, — выдыхает в губы, целуя снова. потому что поцелуи — безопасная зона, в которой он себя чувствует, как рыба в воде. потому что поцелуи заземляют, приглушая тревожные звоночки где-то на задворках сознания и помогают снова в серёже раствориться и в запахе его шампуня, со всех сторон обволакивающего уютной пеленой. серёжа сам его футболку наверх тянет, на пол отбрасывая, а затем помогает снять низ, чтобы полностью обнажёнными остаться друг перед другом — чтобы на равных быть. и ваня совсем потеряшкой себя ощущает, пока пешков под матрасом роется в поисках заныканной смазки. — а презервативы у тебя есть? — всё есть, ванюш, не переживай, — потому что заранее готовился и был серьёзно настроен с того самого момента, как ванина мама про отъезд рассказала. потому что лучшей возможности им не представится. в тёплом свете прикроватного ночника серёжина кожа совсем медовая — хочется по ней губами вести трепетно и кончиками пальцев касаться осторожно, пока второй рукой по пояснице проезжается, ниже спускаясь. серёжа готовился, но не растягивал себя, поэтому позволяет ване влажным пальцем внутрь скользнуть, улыбаясь ему тепло и по плечам гладя. видит, как ванин член дёргается, отзываясь на каждый серёжин выдох, и только больше заводится, чувствуя, как уже два пальца легко внутри скользят. — нормально? — ваня смотрит внимательно, пытаясь малейшее изменение в чужом лице заметить, а пешков кивает, наклоняясь и оставляя на ваниной шее череду коротких поцелуев, перемежая их со стонами, когда ваня нащупывает простату. — добавляй третий, не бойся, — и ваня слушается, ощущая, как серёжа напрягается весь на мгновение, но расслабляется тут же, принимая пальцы. а когда по опавшему члену ладонью скользят, не сдерживает хриплого стона, подаваясь назад. ване кажется, что это всё нереально — будто не он тут главный герой, а всё это всего лишь картинка на экране ноутбука. потому что нельзя так красиво изгибаться, сидя у него на бёдрах. потому что нельзя так красиво стонать, плавно насаживаясь на его пальцы и подаваясь обратно к ласкающей руке. потому что нельзя так красиво выглядеть, будучи раскрасневшимся, со взмокшими от пота кудряшками, облепившими щёки, и с сияющими в свете лампы карими глазами. — красивый, — вслух выдыхает, в последний раз по простате проезжаясь, прежде чем пешков его руки от себя отталкивает и тянется за презервативом, шелестя упаковкой. у вани стоит до искр в глазах, и любое касание — благословение. любое серёжино касание — дар свыше. — какой же ты красивый, серёж, — шепчет, надеясь, что вместе со словами хоть часть эмоций, нутро на части разрывающих, выйдет. а пешков улыбается только ласково и в глаза чужие смотрит, находя там неподдельную искренность. находя там нечто большее — то, что у вани на языке крутится, грозясь вот-вот сорваться. но серёжа опережает, опускаясь плавно на член и шипя ване на ухо от непривычных ощущений — словно теперь чувства не только морально его распирают, но и физически, отзываясь лёгким дискомфортом в пояснице. — тебе не больно? — из вани почти что хрипом вырывается — от узости чужой задыхается, цепляясь за серёжину талию и ловя его взгляд, дымкой возбуждения подёрнутый. у самого вани глаза вдруг слезятся, и не от боли вовсе, — от любви. потому что не думал он, что сможет любить кого-то так сильно — до игл, вонзающихся в сердце с каждым серёжиным тяжким вздохом. до мурашек, бегущих по загривку вместе с серёжиными пальцами, скользящими по ваниным плечам, которые ногтями впиваются и оставляют едва заметные следы-полумесяцы. до тремора в руках, дрожью отдающегося по серёжиной коже, когда приподнимается и опускается неторопливо. до спёртого дыхания, когда серёжа темп набирает, вынуждая ваню голову запрокинуть блаженно и дышать хрипло, ловя губами остатки кислорода, витающие между ними. до подскочившего пульса, когда серёжа в губы ему впивается, целуя жадно и языком влажно в рот забираясь, шарясь по дёснам и нёбу, словно жизнь в ваню вдыхая. ване кажется, что он умирает и рождается заново — иначе секс с пешковым не описать. не описать, когда движения рваными становятся и ваня сам уже навстречу толкается мягко, всё ещё боясь боль причинить, но серёжа глаза закатывает и голову задирает, открывая вид на шею красивую, за которую только ладонью взяться да к себе притянуть, прикусывая чужой подбородок и ловя всхлипы, с пухлых губ срывающиеся, приоткрытым ртом. серёжа его именем скулит на одной ноте, когда ваня рукой его член накрывает, продолжая подаваться бёдрами вверх — всё резче с каждым толчком. они с серёжей кажутся сейчас единым механизмом, работающим слаженно и без перебоев только вместе — без остановки и передышки работающим. но ваня чувствует, как мысли совсем разбегаются, оставляя только одну — о серёжином наслаждении, накатывающим волнами, стоит снова точки удовольствия коснуться головкой. и ваня не позволяет себе раньше пешкова закончить, хоть и сил уже нет. — ванюш, — скулит серёжа, и бессмертных срывается — меняет их местами и снова толкается резко. смотрит серёже прямо в глаза, слезящиеся от наслаждения. смотрит и двигается, гонясь за чужим удовольствием. губу прикусывает и глаза прикрывает, чувствуя, как пешков внутри его сжимает сильно-сильно, изливаясь себе на грудь, и отпускает себя наконец. наваливается на серёжу, смешивая следы их любви меж влажных тел, и целует куда-то в висок, всё ещё задыхаясь. — я люблю тебя, — хриплым шёпотом, но серёжа слышит. слышит и смеётся устало, обхватывая ваню за спину и обнимая крепко-крепко. — тебе понравилось? — да, ванюш, понравилось, — и гладит по волосам, дыхание выравнивая. и уже в душе, где теснятся вместе, намыливая друг друга и целуясь лениво, берёт ваню за подбородок, на себя посмотреть вынуждая. — я тоже люблю тебя, вань, — потому что важным считает сказать это осознанно, а не с поплывшим от оргазма сознанием. — и, вообще-то, можно сказать, ты в каком-то плане у меня был первым, — со смущённой улыбкой произносит, отпуская ваню и воду вырубая. — это в каком таком плане? — сам подумай, — и смеётся, вылезая из кабинки и дёргаясь от лёгкой боли в пояснице, хватаясь за копчик показательно, на ваню оборачиваясь. а у того видно, как шестерёнки в голове крутятся, пытаясь на места свои встать, а когда его осеняет, улыбается ярко-ярко, серёжу обнимая, даже не дав ему полотенце взять с крючка. потому что ему в общем-то плевать, кто у пешкова был до него, но всё равно приятно, что себя он только ему впервые доверил. приятно до боли в груди, когда обнимает серёжу — мокрого и уставшего. обнимает, в полной мере осознавая, что вот сейчас у него в руках — самая важная драгоценность. потому что не может представить, чтобы кто-то ещё хоть когда-нибудь был ему так же дорог, как серёжа, — до невозможного дорог. до невозможного, но вот он — лежит рядом, калачиком свернувшись, и сопит громко, пока ваня наглядеться не может на своё чудо. смотрит и смотрит, своим мыслям улыбаясь, пока чужое дыхание окончательно его не убаюкивает.

***

ванина мама только к обеду вернётся, поэтому они решают ещё поваляться, не упуская возможности. серёжа лукаво заговаривает о втором раунде, на что ваня головой качает — уверен, что вывезешь, дурень? а серёжа не уверен, если честно, поэтому куда охотнее ластится к ване под одеялом, болтая обо всём на свете. завтрак благополучно пропускают и решают-таки вылезти из своей берлоги да сходить покушать в какое-нибудь кафе на набережной, а их здесь примерно целая куча — на любой вкус и цвет. выбирают первое попавшееся, заказывая большое хачапури по-аджарски на двоих — всё-таки намного вкуснее, чем делают в той же москве. в итоге объедаются так, что ваня со стула подняться-то не в состоянии, не то что пойти купаться прямо сейчас. решают сходить вечером вместе с мамой, которая, кстати, возвращается выжатая как лимон и заваливается спать, прося разбудить её ближе к вечеру, как только час-пик спадёт. до отлёта домой — всего два дня. и пешков всё-таки срывается, покупая пачку сигарет дешёвеньких вместо любимого чапмана, и тащится в курилку возле столовой, пока ваня за ним хвостиком следует, пряча голову под панамкой. — ты в этой панамке смешной такой, — и поправляет её, чтоб на лоб так сильно не налезала. ване не смешно совсем, с вани уже седьмой пот сходит и ему хочется сейчас только одного — развалиться в номере под кондиционером. серёжа пытается спровадить его, чтоб на жаре не торчал, а тот головой машет, мол, подождёт. видит, как у серёжи пальцы подрагивают, сигарету сжимающие, — стоило отказаться от никотина, как тремор вернулся с новой силой. ваня совсем бездумно ближе подходит и со спины обнимает, подбородком в плечо чужое упираясь, — плевать даже на ощущение, что он будто в котле адовом варится, главное, что серёжа вместе с ним. и совсем не замечает маму, которая так их и находит по пути в столовую, думая, что про неё все забыли. находит и улыбается только снисходительно — ничего удивительного. а серёжа после их первого раза слишком эмоциональным становится — совсем от вани отлипать не хочет: то придержит его за поясницу, когда они просто куда-то идут; то скользнёт пальцами по запястью, пока прогуливаются по набережной; то обнимет мягко, так по-дружески с виду, если бы лбом о висок ванин не тёрся любовно, забываясь совсем. и ване было бы хорошо от всего этого, если бы не мама, то и дело маячащая поблизости. — тебе не кажется, что мы слишком очевидные? — спрашивает он у серёжи, устраиваясь на тёплом песке и любуясь закатом под сидр. — твоя мама вроде косо на нас не смотрит, значит, всё норм? — и ваня кивает неуверенно — с одной стороны, так и есть, но с другой… с другой, ему тревожно немного. а ещё тревожнее, когда мама их за день до отлёта в одной комнате собирает на важный разговор. у вани руки трусят, на коленях лежащие, и серёже охота их своими накрыть, успокаивая, но не рыпается пока что. — вы что-то от меня скрываете? — вопрос прямо в лоб заставляет ваню на месте подскочить и тут же головой замотать отрицательно — палится в момент. — только без вранья. — я не хочу, чтоб ты выгнала меня из дома, — буркает ваня едва слышно, за что тут же подзатыльник получает от матери. — за что это я тебя должна выгнать? за то, что вы двое встречаетесь? или что там между вами? — бессмертных воздухом давится, не зная, что ответить, но серёжа сам слова нужные находит. — мы с ваней действительно встречаемся, — потому что видит, что она и так всё поняла — нет смысла отнекиваться. а тётя ира хмурится задумчиво — подозревала с самого начала, но всё равно не ожидала оказаться правой. ей тяжело принять это — в силу воспитания своего и возраста тяжело. но она ведь не может игнорировать тот факт, как ваня расцветает рядом с серёжей. никогда она ещё его таким счастливым не видела. да и сразу ей подозрительным казалось, что он у неё на девочек внимания никакого почти не обращает, да и никогда он никого не приводил домой. ей, как и любой матери, хочется увидеть внуков да погулять на ваниной свадьбе, но ей не хочется терять его в угоду своим эгоистичным желаниям. она обо всём догадалась ещё в тот самый день, когда ребята только приехали, — с утра к ним в комнату зашла, не подумав, что они там в обнимку спать будут. обдумывала долго, к серёже присматривалась и пыталась принять. пешков сразу сомнения чужие считывает в глазах зелёных — точь-в-точь, как у вани. поэтому дёргает бессмертных за футболку, когда он мнётся, пытаясь слова подобрать — сейчас она сама должна всё обдумать. но по итогу тётя ира улыбается им обоим и в объятия сгребает, ни слова не произнося. вечером, когда пешков покурить отходит, ваня к маме на кровать забирается и спрашивает тихонько, изменилось ли что-то для неё. — ты всё ещё мой сын, вань, — и за руку его берёт, смаргивая слёзы. потому что не может ничего измениться, не может её отношение к нему поменяться, даже если он отличается от других. потому что тяжело ей по-прежнему, но она видит, что ване намного тяжелее. и когда он шёпотом рассказывает ей, что сам пока не до конца разобрался, что ему, кажется, нравятся и парни, и девушки, и что не может он представить себя отдельно от серёжи, впервые чувствует с ней какую-то близость. впервые разговаривать искреннее с мамой не в тягость. а слова добрые в его сторону о том, что вовсе он её не разочаровал — ничего подобного, — душу греют, впервые давая ване почувствовать себя нормальным. впервые ощутить себя таким же, как и все — всё ещё любимым сыном, а не разочарованием. у серёжи на следующий день уже поезд до армавира, где его семья ждёт, соскучившись ужасно. прям из краснодара поедет, чтоб круг не делать. и когда он вечером остаётся в гостиной с кружкой чая, пока ваня в душе, тётя ира к нему подсаживается и говорит только одно, в глаза ему вглядываясь пронзительно: — ты только береги его, хорошо? — конечно, — не колеблясь ни секунды, потому что ваню непутёвого только и беречь. любить, заботиться, лелеять и беречь всем своим сердцем, только ему одному принадлежащим. — вы с ней говорили об этом? — допытывается ваня, дуясь, когда ответа не получает. пешков только улыбается загадочно и ближе к себе ваню жмёт, чтоб на груди у него устроился. — всё в порядке, ванюш, — потому что этого достаточно, чтоб угомонился наконец, окончательно расслабляясь в любимых объятиях. и вздрагивает, когда мама нарочно к ним стучится и говорит, чтоб вели себя прилично, на что оба румянцем алым заливаются — даже серёжа смущается, малость неловко себя чувствуя. но просыпаться вместе с каждым разом всё приятнее — ваня так сильно привык, что едва ли представляет, как вообще будет спать без серёжи под боком. он ещё любит во сне вскакивать вдруг, ваню сонного к себе ближе притягивать и бурчать что-то неразборчивое на ухо, смешки у бессмертных вызывая. ваня будет безумно по этому скучать, а по самому серёже — ещё больше. и осознаёт это в полной мере, стоя с серёжей на вокзале и поезд ожидая, до которого пара минут осталась — не больше. — приедешь потом ко мне в армавир? — звучит заманчиво, вот только вряд ли он финансово потянет ещё одну поездку. пешков говорит, что оплатит всё, лишь бы только ваня приехал, и тот искренне обещает подумать. потому что провести с серёжей остаток лета кажется очень заманчивым. немного побудет с мамой, потом с пешковым потусит, а там уже и в москву пора будет возвращаться. — скучать будешь? — мы же ненадолго расстаёмся, дурень, — фыркает ваня. — и что? я вот буду! — и в этом сомневаться не приходится — зная серёжу, опять весь телефонный провод ему оборвёт и засыплет сообщениями в телеграмме. но ваня и не жалуется — ваня ещё никогда не был так доволен тем, что имеет. и прямо сейчас, прижимая опешившего серёжу к себе, губы в улыбке растягивает и целует его куда-то в шею, чтоб незаметно было, а пешков отпускать его такого ласкового совсем не хочет. и прощаться с ним, пусть и ненадолго, тоже не желает совершенно. — ну поплачь ещё, — припоминает ему ту самую фразу, брошенную далёкой осенью, когда взгляд грустный ловит. а пешков смеётся сразу же, веселея и вспоминая, какой ваня тогда был забавный — глаза на мокром месте да губы надутые, ну как ребёнок маленький, честное слово. и от нежности, всё нутро затопившей до последней капли, хочется и правда заплакать. — ты что, реально реветь собрался? — да иди ты нахуй, вань, — усмехается, чуть всхлипывая, и снова обниматься лезет. — я тебе звонить буду. часто. — хорошо. — и писать буду. много. — ладно, серёж, всё что хочешь делай, я только рад, — отзывается ваня, кудряшки тёмные поглаживая — сразу легче становится. — и в армавире я тебя жду, понял? — понял-понял. — и если мы ни разу не подрочим в дискорде с включенными вебками, то всё было зря, вань. — конечно-конечно, — машинально уже отвечает, только потом осознавая, о чём речь. — стоп, ты совсем, что ли, ёбнулся? — а пешков смеётся заливисто ване в плечо — подловил-таки. — иди уже, вон твой поезд, — и серёжа с неимоверным усилием от вани отстраняется и урывает-таки скромный поцелуй в щёку украдкой, пока все спешат к своим вагонам и никакого внимания на них не обращают. желает им с тётей ирой хорошего полёта домой и бежит к своему вагону с вещами и паспортом, пока посадка не закончилась. оглядывается напоследок, чтоб ванины краснючие щёки лицезреть и ладошкой помахать ему на прощание. и уже в плацкарте устраиваясь, открывает их диалог в телеграмме, чтоб написать ване смс-ку короткую совсем. «я уже скучаю». и получить в ответ столь же лаконичное: «я тоже». и это даже лучше слов о любви. лучше, потому что с ваней ему не нужно о ней напоминать постоянно. с ваней всё и так очевидно до глупого. потому что они оба по уши друг в друге — и не выбраться уже, не разорвать эту связь, между ними красной нитью протянувшуюся и окрепшую столь стремительно. впрочем, разрывать её и не хочется, ведь им и так хорошо — лучше некуда.