Стотысячекрылым

      Две кружки чая дымились на журнальном столике у распахнутого окна. С улицы пахло выпечкой из пекарни на первом этаже дома и прошедшим пять минут назад дождём, когда я написал ему письмо. Хотел уйти, пока он спит, потому что, смотря ему в глаза, никогда не смог бы закрыть дверь с другой стороны.       Сколько раз она стучала о бетонные стены, когда мы вламывались в нашу обшарпанную квартирку, страстно целуясь?       Сколько раз я проходил мимо коридора, с улыбкой вспоминая, как мы забрались на перевезённую с площади Гриммо старую кушетку, чтобы заняться сексом?       Сколько раз он проливал крепкий кофе на мой белый новенький ковёр в первую неделю после переезда, потому что спотыкался о порог кухни?       Сколько раз я благодарил проклятую судьбу, когда видел, как этот мужчина выходит из душа в одном полотенце, а капли воды текут по его обнажённой широкой груди, усеянной шрамами войны?       Сколько раз он называл меня «жизнь моя», пока лежал на моих коленях, а я пальцами запутывался в его тёмных волосах, пока мы сидели на этом синем диване, не вписывающемся в общую цветовую гамму нашего дома?       Сколько раз мы, подвыпившими, танцевали под магловские песни с патефона, в самом центре нашей маленькой квартирки — нашей маленькой квартирки — нашей маленькой квартирки.       Сколько раз его зелёные глаза поднимались ко мне, отрываясь от документов, когда я возвращался из бара в стельку пьяным?       Сколько раз я называл его придурком, и не потому что так действительно считал, а потому что был зол на себя?       Сколько раз он прикрывал глаза от разочарования, когда видел, что я снова назвал его по фамилии — когда, казалось, не делал этого в течение восьми долгих лет нашей любви?       Сколько раз я тихо собирал чемоданы, когда слышал, что дверь за ним закрылась?       Сколько раз…       Пять.       Пять.       Пять.       Сейчас же, сидя здесь, среди вас, я размышляю о том, сколько обрёл с ним и сколько он потерял со мной.       Я пять раз постучал кончиком пера по чернильнице, пока заканчивал первый абзац письма. У меня не осталось сил, чтобы злиться на себя снова. Слишком много времени упущено, потрачено, кануло в небытие.       Я жил почти обычной жизнью. У меня были свои странности, но я научился существовать с ними. И я жил. До того момента, пока не встретил его. Тогда я понял, что выживал.       Когда я увидел его на Косой Аллее через год после войны, всё в моей голове вдруг затихло. Все мельтешащие картинки, идущие со мной по жизни рука об руку, и мысли в один момент просто исчезли. Тогда я подумал, что медленно, но верно умираю — настолько я привык жить с вечным двигателем в голове. Он не позволял мне быть спокойным. Даже лёжа в кровати, я думал: закрыл ли я дверь? Да. Вымыл ли я руки? Да. Закрыл ли я дверь? Да. Вымыл ли я руки? Да.       Но, когда я увидел его, я мог думать только об одном: об изгибе его губ и ресничке на щеке — ресничке на щеке — ресничке на щеке.       Я знал, что должен заговорить, но подошёл к нему только во время второй годовщины победы. Он смотрел на меня своими большими умными глазами, стараясь разгадать тайный замысел. Я хотел поздороваться первым, но он меня опередил. Моё имя из его розовых губ звучало как поэзия. Как любовная лирика. Я вздрогнул и три раза незаметно сжал кулаки, прежде чем ответить. А потом пригласил его на свидание шесть раз… за тридцать секунд. Он сказал «да» после третьего раза, но я не был уверен и поэтому повторял и повторял.       На нашем первом свидании я потратил больше времени на сортировку продуктов по цвету, чем на сам процесс поглощения еды и чёртовы разговоры. Но ему… понравилось.       Ему понравилось, что я поцеловал его в щеку на прощание шестнадцать раз и ещё пять в лоб, потому что была среда.       Ему казалось, что так будет всегда и навечно: мы вместе будем ходить домой, спасаясь от трещин на тротуарах и перешагивая через тени соседних столбов.       Когда мы съехались, он сказал, что чувствует себя в безопасности, что никто и никогда не сможет нас ограбить, ведь я точно запер дверь… восемнадцать раз.       Я смотрел, как двигается его рот, когда он разговаривает — когда он разговаривает — когда он разговаривает. Когда он сказал, что любит меня, в уголках его рта появились мелкие морщинки. Я посчитал их, запоминая этот момент.       Ночью он лежал в постели и смотрел, как я выключаю и включаю свет, выключаю и включаю, выключаю и включаю…       Он закрывал глаза и представлял, как дни и ночи проходят перед ним, неся за собой прекрасные сны, в которых мы так же счастливы, как и сейчас, в настоящем.       Иногда утром я целовал его перед выходом, и он специально вставал раньше, чтобы я поцеловал его двенадцать раз в губы, пять в лоб и семь в щёку. Пока в какой-то из дней он не ушёл совсем рано, пока я спал, потому что опасался опоздать на работу. Я не придал этому особого внимания, пока на следующий день, когда я остановился перед трещиной на асфальте, он просто не прошёл мимо. Когда он сказал, что любит меня, уголки его губ остались опущены. Без мелких морщинок.       Ещё через день он заявил, что я занимаю слишком много его времени. На прошлой неделе он остался ночевать у Гермионы.       Во время одной из самых ярких ссор он заявил, что не должен был позволять мне так сильно привязываться к нему, что всё это — ошибка, но… Что из всего, через что мы прошли, могло было быть ошибкой?       Неужели мне не нужно было мыть руки после того, как я касался его?       Любовь — это не ошибка, и обратная мысль убивает меня. Разве то, что было у нас, может исчезнуть? В это я не могу поверить.       Я не могу… Я не могу пойти и найти кого-то другого, потому что всегда думаю только о нём.       Обычно, когда я зацикливаюсь на каких-то вещах, то вижу, как микробы пробираются под мою кожу, как мелкие вены на руках начинают будто бы вибрировать. Я вижу себя раздавленным бесконечной вереницей автомобилей.       Он был первой красивой вещью, на которой меня… заклинило.       Я хочу просыпаться каждое утро, думая о том, как он держит в руках метлу. Как поворачивает вентили в душе, будто открывает сейф Гринготтса. Как он задувает свечи — задувает свечи — задувает свечи.       Несколько дней назад я тихо собрал вещи, пока он спал на диване в гостиной, и оставил письмо. Я написал на пергаменте пять раз, что если когда-нибудь наступит день, когда мы не сможем быть вместе, чтобы он сохранил меня в своём сердце, и я буду там всегда и навечно.       Теперь я думаю о том, кто его целует. И не могу дышать, потому что тот, другой, поцеловал его только один раз. И тому человеку наплевать, хороши его поцелуи или нет.       Я так сильно хочу и не хочу его вернуть.       Я не запираю дверь.       Я не выключаю свет.