dry semi-sweet

      «Андрей» — имя самое обычное, достаточно распространённое. Состоит из шести букв. Две гласных и четыре согласных.       Греческое имя, красивое, означает храбрость и мужество. Имеет множество форм — Андрейка, Андрюша и ещё целая куча формулировок, только несчастное «Андрюша» из головы не выходит, будто бы в голове отдельную комнатку выделило. Серафиму кажется, что это комната будет самой комфортной. В комнате собралось прошлое, моменты, слова, фразы, да даже ёбаные формулировки лежат на полочках в этой комнате. Она просторная, картинок в ней слишком много, а вспоминать слишком больно. Отчего же тогда воспоминания с участием Андрея возникали всё чаще? — Я мазохист просто. — отшучивался сам себе Сидорин, только безобидные воспоминания слишком быстро переросли во что‐то слишком серьёзное. Самое безумное, что возникло в той комнатке, так это идея вырезать на теле злосчастное имя. Мысль сразу же послана была — только этого ему не хватало. Всё-таки не пятнадцать же ему, не будет же истерить из‐за не взаимности. А сейчас, что стало? Наверное, никто не сможет объяснить происходящее, тем более Сидорин. Да он же даже не уверен в том, что наутро вспомнит о том, что сейчас делает. Алкоголь слишком сильно на разум давит, заставляет вещи необдуманные творить. Лезвие в руках холодное, такое же холодное, как и кафель под ногами, но сейчас слишком всё равно, сейчас слишком интересно.       Серафим металл в руках крутит, лампочки светят тускло, но в лезвие мелькают отражения. В голове вопросов могло быть много, но сейчас, там слишком пусто, лишь имя родное мелькает. Медлить не хочется, но Сидорин момент оттягивает, к бутылке стеклянной тянется. Она оказывается куда интереснее, чем кусок металла. Янтарная жидкость почти что полностью её заполняет. Выглядит красиво, но на вкус — обычный, самый дешевый коньяк. Горло обжигает, да ещё и горчит, наверное, пить из стакана было бы проще, но «проще» слишком легко.       Серафим снова к горлышку губами прикладывается, пару глотков достаточно для того, чтоб через пару мгновений сморщиться от дешёвого вкуса. Мерзко. Всё-таки тару отложить приходится и снова за металл схватится, всё такой же холодный. Сидорин лезвие с Андреем ассоциирует — оба вредят, но манят слишком яро. Наверное, Серафима тоже с вещью сравнить можно. С использованной вещью, что не нужной оказалась скоро совсем. — Тряпка половая, жалкая и противная. — снова мысли голову заполняют, снова заставляют задумываться над бесполезными вещами. Серафим злиться начинает, всем этим он только момент оттягивает, а ему нельзя, ему доказать надо. Доказать то, что он не трус вовсе и всё сделать сможет, лишь бы человека родного рядом с собой видеть.              Пальцы лезвие крепче сжимают, а затем к предплечью подносят, только рука в воздухе зависает. Как делать аккуратно — непонятно. Но вопрос быстро на второй план уходит, а металл в кожу входит. Неприятно. Линия выходит кривой, а ожидаемая кровь не начинает литься из свежего пореза, только кожа вокруг краснеет. Вторая линия, что от одной точки выходит, крови всё также нет, как и боли, ради которой всё это и было затеяно. Серафим снова злится, алкоголь боль перекрывает, зато гнев нарастает всё сильнее. Очередная линия завершает первую букву, видно, что порез выдался достаточно глубоким, именно от него и возникло пару капель, что быстро были стёрты.       Наверное, «Н» возникает слишком быстро, слишком глубокая и резкая, после которой чувствуется всё такая же неприязнь. Неприязнь к самому себе, слишком много сомнений, ведь, что же дальше делать будет? На руке уже царапины остались, а возможно, даже и шрамы. Лезвие оказывается не только холодное, но и режет не слабо, только до пьяного мозга это доходит только сейчас. Боли хоть и нет, но это не отрицает глубоких надрезов и влаги возникшей на коже. Серафим снова зол, только теперь уже на самого себя.       «Д» — самая сложная, нужно не накосячить хотя бы тут. И, на удивление, рука не дёргается, а на другой возникает очередная буква. На коже они пусть и выглядят не очень, зато звучат красиво, особенно когда все вместе.       Остаётся вывести всего три, а потом можно будет и спать пойти и, что главное, наконец-таки события сегодняшнего дня забыть.       «Й» — выходит кривой, но Сидорин в голову не берёт, только на «творение» своё смотрит, хочется улыбнуться, но смысла в этом так же много, как и в его выходке.       Хочется назад вернуться и самого себя остановить, только сейчас на нём красуется имя друга, а что еще лучше, испачканная футболка. Наверное, вытирать руку об себя — было затеей глупой, но из всего того, что он уже сделал, это было не так заметно.       Подняться с пола труда не составляет, только в глазах темнеет, а затем и кафель под ногами размывается. От алкоголя уже смысла не было, а значит, можно было и удаляться с места, где было совершенно слишком много глупостей.       Андрей бы не оценил. Андрей бы ругать стал. Андрей бы обработать заставил. Только от Андрея не этого совсем хочется, а значит, пока Андрей ничего не чувствует, он и обрабатывать ничего не станет. Ведь Андрей не любит, а для Серафима, любить Андрея – свой личный мазохизм.