Свинская судьба

      Время шло… Листва с деревьев облетела почти полностью. Октябрь с холодными дождями окончательно вступил в свои права.       После того, как Петру сломали на рынке нос, травматолог наложил ему повязку и сказал, чтобы тот зашел через неделю. Однако Петр через неделю не зашел, по очень простой причине – забыл. Все это время он обустраивался на новой работе, и ему было не до собственного носа. Нос, конечно же, побаливал, как и руки с ногами – но не настолько сильно, чтобы это отвлекало его от повседневных дел. Можно сказать, эта боль стала для него привычной, как воздух. Иногда – как правило, непогожими сырыми утрами – она усиливалась так, что Петр уже не мог ее терпеть; тогда он доставал из аптечки анальгин, принимал одну-две таблетки, и боль отступала настолько, что позволяла забыть о себе.       Можно сказать, что в жизнь Петра вернулись покой и гармония – правда, где-то в глубине души Петр понимал, что его новый образ жизни нельзя было назвать полноценным по сравнению с прежним. Впрочем, потери Петра не больно волновали – главное, что впереди не предвидится новых форс-мажоров. Даже хвостик (тот самый, с которого все и началось) мирно скрывался в штанах и не сулил никаких сюрпризов в будущем.       Работа тоже не обещала сюрпризов. Его рабочим местом был рыночный склад – просторное помещение, в светлое время суток освещаемое солнцем через расположенные под потолком окна, а вечером – светодиодными лампами. Сюда можно было попасть с внутреннего двора, через открываемые электромеханизмом большие ворота – что и делали ежедневно поставщики, привозившие на склад очередные партии товара. Ворота поменьше находились сбоку; их открывали вручную. Они вели в складскую пристройку с холодильными камерами; здесь хранили мясо. В больших воротах была устроена калитка, чтобы работникам рынка было удобнее входить и выходить. Кроме того, в противоположном большим воротам конце склада находилась дверь, ведущая в кабинет кладовщика – рабочую резиденцию Петра.       Кабинет представлял собой небольшую комнатушку с двумя дверьми – одна на склад, другая в коридор – и выходящим на склад окном. Впрочем, «кабинет» – это громко сказано. Из мебели здесь присутствовали конторский колченогий стол, стул с красным вытершимся сидением, забитый амбарными книгами стеллаж и электрообогреватель с заключенными в проволочную клетку термоспиралями. От книг пахло табаком, чернилами и – чуть-чуть – чем-то вроде плесени. Стены были оклеены узорчатыми обоями, некогда кораллово-розовыми, а ныне вытершимися и засаленными, из-за чего их цветовая гамма сместилась в диапазон от грязно-розового до бордово-бурого. Картину дополняли лохмотья паутины, висящие под потолком в труднодоступных углах.       Когда Петр осматривал кабинет кладовщика в первый раз, он заметил на некоторых книгах следы зубов.       – Крысы, – со слегка сконфуженным видом объяснил Семен. – Конечно, мы с ними воюем, да… Год назад было хуже, намного… Гады эти прямо по полу шастали, на виду у всех. Тогда-то они записи и погрызли. Хозяин даже дератизаторов с фирмы вызвал; они крыс газиком поморили. Нынче, вроде, потише уже… Да, еще! – Семен шагнул к обогревателю – Вот это возле шкафа не ставить! А то бумаги загорятся, и пожар начнется… У стен тоже не ставить! Вот сюда лучше всего… – Он вытащил обогреватель на середину кабинета.       Петр пожал плечами. С его точки зрения, здесь обогреватель только мешал; хотя… Когда Семен ушел, Петр включил обогреватель, снял ботинки и протянул ноги в одних носках почти вплотную к решетке, за которой мерцали раскаленные до темно-багрового сияния спиральки. Тепло проникало в ступни до самых костей, заставляя боль в ногах отступить. Это было чертовски приятно – однако вскоре обнаружилось, что в кабинете нечем дышать. Термоспирали не только давали тепло, но и выжигали из воздуха кислород. Петру пришлось снова влезть в ботинки и выключить обогреватель. Намереваясь подвинуть его, чтобы не мешал, Петр хватанулся за боковую металлическую панель…       – А-ай! Черт, твою ма-ать!.. – Петр замахал обожженной рукой. Он совершенно забыл, что металлический корпус обогревателя тоже нагрелся – так, что на нем шипела слюна.       Рабочий день Петра начинался рано утром, когда рынок еще был закрыт. Там не было ни продавцов, ни покупателей – только немногочисленные уборщики, меланхолично шаркающие метлами. Зато на внутреннем дворе жизнь уже кипела вовсю. Здесь раздавались автомобильные гудки и тарахтение моторов – на рынок прибывали экспедиторы. В обязанности Петра входили переговоры с ними, просмотр накладных на груз и занесение этого груза в одну из тех самых амбарных книг. Надсадно гудя, мотор поднимал ворота, открывая вид на стоящий к складу задним бампером грузовик. Рабочие, переговариваясь короткими возгласами и матюками, вытаскивали из кузова ящики, коробки, мешки.       Петр постоянно ловил себя на том, что он по запаху, идущему от машины, узнает характер ее груза еще до того, как прочитает накладную. Он даже стал пользоваться этим – подходя к очередному экспедитору, даже не глядя на документы в его руках, с небрежным видом говорил: «Ну что у вас там? Картошка?» И когда экспедитор недоуменно спрашивал: «Ну да, а как вы узнали?» – Петр многозначительно хмыкал и говорил: «Я такой – всех вас насквозь вижу!»       Далее начиналось нечто похожее на игру в «Пятнадцать». Товар надо было как-то разместить на складе так, чтобы не загромождать проходы. Петр и трое грузчиков, пыхтя и покрикивая друг на друга, таскали коробки и ящики из одного конца склада в другой; потом оказывалось, что их нужно переставлять снова… А тем временем в проеме калитки маячил очередной экспедитор.       Скоропортящийся товар – мясо, молочные продукты (весь персонал рынка, не сговариваясь, называл их жутким словом «молочка»; Петр и сам не заметил, как привык употреблять это слово даже вне рынка) – относили в пристройку за малыми воротами. Здесь стояло несколько больших холодильных камер; двери их выглядели так внушительно, словно прятали за собой золотые слитки. Но вместо слитков в промерзших и заиндевевших комнатах висели надетые на крюки цельные мясные туши и их части, а также гирлянды сосисок и колбас. Тут же стояли и холодильники для продуктов, не требующих заморозки – они выглядели, как увеличенные версии бытового холодильника.       Тем временем на рынке появлялись первые продавцы. Зевая, они занимали места за прилавками, проверяли оборудование, калякали о всяких вещах – от политики до личной жизни. Среди продавцов было немало приезжих, говоривших с таким акцентом, что их не сразу можно было понять. Отношения Петра с продавцами можно было описать как нейтральные – включая и того самого, который сломал Петру нос (вопреки обещаниям, Семен его не уволил, объяснив это тем, что найти ему замену будет трудно). Петр общался с продавцами мало и исключительно по торговым делам; продавцы отвечали ему тем же, в среднем обращая на Петра столько же внимания, сколько на прилавки, за которыми они работали. Да и, если честно, Петр не очень-то стремился с ними контактировать, при любой возможности перепоручая все переговоры одному из помощников, либо самому Семену.       Помощников кладовщика на рынке было два. Один – южанин Вазген – выглядел как самый типичный южанин: носатый, усатый, с характерным «экающим» акцентом; ко всем он обращался со словом «дарагой», даже к тем, кого на дух не переносил. Второй – молодой, около тридцати лет – носил простецкое имя Иван и такую же простецкую внешность. Оба производили впечатление открытых людей, открытых настолько, что, кажется, даже и не скрывали: им есть о чем молчать. Наверняка они были в курсе темных делишек прежнего кладовщика, а может, и сами принимали в них участие – но, когда им намекали на подобное, они со жгучим негодованием все отрицали. Петр почти не сомневался – отрицают они не потому, что не замешаны, а из своего рода ритуала: мол, ты попробуй, докажи!..       С открытием рынка на складе снова разворачивалась бурная деятельность. Грузчики перетаскивали коробки и ящики на громыхающие тележки и везли их к торговым рядам. При этом им приходилось перемещать с места на место чуть ли не половину содержимого склада.       Классик писал, что «свежесть бывает первая, она же и последняя»; однако здесь с этим утверждением были не согласны. Товар на складе подразделялся, в соответствии со свежестью, на три категории. Только что привезенные продукты автоматически попадали в первую категорию, как свежие; впрочем, свежесть оказывалась понятием растяжимым – особо лежкий товар мог оставаться в первой категории неделями.       Продукты лежалые, но еще не тронутые порчей, шли по второй категории. Именно ее старались сбыть в первую очередь, пока товар не начал гнить. Если же это все же происходило – его сортировали вручную; явно испорченные экземпляры – дряблые, склизкие, поросшие белым плесенным пухом – выкидывали в жестяные ведра с надписью «ОТХОДЫ», а остальные продавали как третью категорию, по самой низкой цене. По третьей категории должны были идти и те злополучные огурцы; как они попали во вторую – внятно никто объяснить не мог, но Семен как-то сообщил Петру по секрету, что это старая схема – продукты третьей категории продавать по цене второй.       Испорченный товар подвергали списанию. Петр делал в амбарной книге соответствующую пометку, после чего ведра с благоухающими отбросами везли за пределы рынка, на ближайшую помойку. Там с утра и по поздней ночи в ожидании отбросов кучковались интересные личности. В основном это были бомжики, как водится, грязные, неопрятные, одетые в лохмотья; но попадались среди них и другие люди – молодые, для бомжей или просто бедняков слишком хорошо одетые. Не похоже, чтобы они бедствовали; тем более странно было видеть их копающимися в помоях. Как-то раз Петр поинтересовался у Ивана, что это за люди, и почему они побираются на помойках.       – Ах, эти-то?.. – Иван усмехнулся. – Фриганы, не слышал про таких? Они стараются все, что смогут, находить на сметниках. Еду, иногда одежду…       – Что-то они не выглядят нищебродами…       – Да не в этом дело! У них идея такая – свести потребление ресурсов к минимуму. Видать, такой закон природы: у каждого поколения свой бзик… Было время – были готы, эмо; до готов – панки… Эх, я ведь сам когда-то панковал!.. А еще раньше были рокеры, скины… Слышал, наверное, про «нордвольфов»?       Петр вздрогнул.       – Конечно, слышал. Но их же всех пересажали?       – Да, известное дело было!.. Я тогда еще был школотроном сопливым… – По-видимому, Иван заметил, что Петр пытается скрыть внутреннее волнение, однако истолковал этот факт по-своему. – Не-не, я таких идей не разделяю. Мне ближе левая идеология…       К вечеру склад погружался в тишину и сумрак. За окнами стояли октябрьские сумерки, которые и улицу-то осветить как следует не могли. Грузчики и рабочие покидали территорию склада, и Петр оставался в своем кабинете. Отголоски разговоров, тарахтение автомоторов во внутреннем дворе, лай сторожевых собак – все эти звуки даже для сверхчуткого слуха Петра были едва уловимы. Зато другие звуки Петр очень даже хорошо слышал.       Под стеллажом кто-то скребся; кто именно – догадаться было нетрудно. Время от времени звуки возни переходили в шорох и топот маленьких лапок; казалось, что источник звука перемещается, оказываясь то под полом, то в стенах. При этом существа, издававшие звуки, ни разу не попадались на глаза; правда, Петр, заглядывая под стеллаж во время активной возни, готов был поклясться, что видит там какое-то движение. Но возня при этом стихала – спугнутые крысы сбегали, либо затаивались.       Петр не страдал крысобоязнью, однако и иметь дело с грызунами тоже не желал. Сначала он сказал о крысах Семену; тот пожал плечами и вместе с надзирателем по санитарии явился в кабинет кладовщика. Они заглядывали под шкаф, прислушивались к стенам; как на грех, крысы в это время изволили затихнуть – не иначе, почуяли неладное. В итоге надзиратель посоветовал поставить мышеловку. Петр последовал этому совету; однако наутро мышеловка куда-то исчезла. Как оказалось, Вазгену, пришедшему на рынок пораньше, понадобилось посмотреть кое-какую отчетность; с этой целью он отправился в кабинет кладовщика, где и наступил на не замеченную им в полумраке мышеловку. Если бы не кирзачи, которые носил Вазген, наверняка он лишился бы, как минимум, пальца на ноге.       В итоге Петр смирился. В конце концов, крысы – это ведь практически параллельный мир, соседство с которым можно вытерпеть, если вы с ним не пересекаетесь.       Все чаще Петр засиживался на работе допоздна. Транспорт не ходил, идти через полгорода пешком было боязно – и Петр оставался ночевать прямо в кабинете, сидя на стуле и вслушиваясь сквозь сон в крысиную возню где-то под полом. Он уже подумывал о том, чтобы переселиться на склад окончательно. Похожие один на другой дни следовали безмятежной чередой, постепенно хороня странные и подчас трагические события сентября в прошлом. Если бы кто-то напрямую спросил Петра, зачем он хотел убить свою бывшую любовницу, Петр бы, наверное, искренне удивился и спросил, с чего его собеседник решил, что он способен на такое. А уж если бы ему напомнили о Челеце – не факт, что Петр вообще вспомнил бы такую фамилию. Все они – Анна, Дэн, Артур, Роберт, Челец, Ганецкий, Баракер – остались в исчезнувшем прошлом. Петр не жалел об этом и даже о Марине вспоминал лишь изредка.       И если бы Петру сказали, что скоро его жизнь поменяется самым невероятным образом – он бы счел, что его хотят втянуть, в лучшем случае, в дурацкий розыгрыш. Петр догадывался, конечно, что рано или поздно все неизбежно изменится – но воспринимал эту неизбежность как абстракцию, не связанную с сегодняшней жизнью. Эта жизнь закончится – но не завтра, не через неделю, не через месяц… не через год… Мы не можем знать будущее, ибо его еще не существует. И, наверное, это к лучшему.