Get
2 июля 2022 г., 12:00
Примечания:
Кровь, насилие, убийство, описание попытки суицида. Будьте осторожнее.
Джерард не знает, который сейчас час, когда раздаётся стук в дверь; снаружи темно, и он знает, что ему, вероятно, следовало лечь спать несколько часов назад. Парень плетётся к входной двери, и его ноги издают тихий шорох по ковру, и после того, как он пошлёт на хуй того, кто находится за дверью, досмотрит фильм «Звёздные войны», а потом ляжет спать.
Дверь распахивается, и весь воздух испаряется из его лёгких.
Фрэнк выпаливает: «Не волнуйся».
А Уэй охуеть как волнуется. Его руки взмывают ввысь, скользя по груди, животу и рёбрам паренька. Джерард продолжает дёргать Фрэнка за футболку, но когда пытается опустить руки, то понимает, что не может этого сделать, вероятно, потому, что он до сих пор не нашёл источник кровотечения.
— Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — Уэй задыхается.
Фрэнк одет в белую футболку Bad Brains, ту самую, которая слишком сильно облегает его торс и немного задирается каждый раз, когда тот поднимает руки, и сейчас вся она была в крови.
В его квартире темно, свет в коридоре мерцает, и каждый раз, когда Джерард моргает, ему кажется, что пятно крови прямо под левым ребром Айеро увеличивается в геометрической прогрессии. Кровь просачивается сквозь ткань из какой-то смертельной раны, которую он не видит. Его руки наконец-то отпускают футболку парня, и когда Уэй смотрит вниз на свои руки, то они всё ещё дрожат и покрыты кровью; он не видит свои шрамы. Возможно, Фрэнк умирает прямо сейчас, а он не может набрать достаточно воздуха в лёгкие, чтобы избавиться от желчи, подступающей, как он чувствует, к горлу, а всё потому, что он не видит свои дурацкие шрамы. Если Уэй не отведёт взгляд, ему станет плохо.
— Джерард, Господи, посмотри на меня, — Фрэнк кладет руки на плечи парня: костяшки его пальцев также в крови, — дыши.
Он пытается, но едва ли может видеть что-то, кроме крови на своих запястьях. «Это не твоя кровь, — он пытается напомнить себе, — шрамы зажили, помнишь?» Не помнит.
— Джерард? — голос Фрэнка тихий и взволнованный.
— Я не видел столько крови с тех самых пор, как… — он замолкает, кусая губу так сильно, что чувствует вкус крови, а его желудок сжимается.
— Как что, Джи?
— С тех самых пор… с моих семнадцати лет, когда я попытался покончить с собой, — он никогда не говорил этого вслух. Даже Фрэнку. Джерард не знает, кто рассказал ему всё: может быть, это был Майки, или миссис Айеро, или какой-нибудь одноклассник, которому, как и всем остальным, приходилось сидеть на собрании за собранием, где объяснялось, почему самоубийство — это не выход; и если это так, то почему он всё ещё здесь?
— Было… Боже… было так много крови, Фрэнки. Я не мог… я не думал, что будет так много… я… я не знал, что мне будет так больно. Всё моё тело горело… — теперь Уэй едва слышит себя, а у Фрэнка явно сломан нос, и он всё ещё стоит в сраном коридоре, но Джерард просто не может прийти в себя. — Мои запястья были словно в огне, а потом он как бы распространился по всему телу, как будто кто-то засунул что-то мне в руки: я не мог пошевелить пальцами, сидя на полу и ожидая, прикусив язык, пока кровь не остановится. Мои родители и Майки говорили о каком-то шоу, и я слышал их через вентиляцию.
Джерард делает паузу, почти с любопытством глядя на Фрэнка.
— Ты знал, что человека можно спасти, если он перережет вены вертикально? Я вот не знал. Что-то такое слышал или где-то читал, что, если резать вертикально, тебя не смогут зашить, не смогут тебя спасти.
Глаза Фрэнка тёмные и испуганные.
— Джи, я… — он тянется к запястьям Джерарда, вероятно, чтобы стереть кровь, дать ему понять, что он в порядке, что они в порядке. Парень вздрагивает, но Айеро игнорирует это, проводя большими пальцами по запястьям Уэя, пока кровь не размажется настолько, что его шрамы снова станут видны. — Ты в порядке, Джи. Видишь?
Джерард громко выдыхает и напряженно кивает.
— Хорошо, — шепчет Фрэнк, а затем произносит: — отлично. Мы… мне нужно в больницу: какой-то осёл сломал мне нос.
— Да… эм… нет, я пойду с тобой, пожалуйста, — он делает паузу, глядя на свои запястья. — Дай-ка я возьму куртку и бумажник, — Уэй отступает от двери, и парень следует за ним. — Хочешь другую футболку?
Айеро смотрит на свою одежду, будто бы совсем забыл о крови на ней.
— Да, просто дай мне одну из тех, в которых ты рисуешь.
Фрэнк прислоняется к стене у двери, пока Джерард ищет свой бумажник и футболку. По дороге парень заходит в ванную, чтобы помыть руки. Пока они едут в такси, Айеро, наконец, рассказывает ему, что произошло.
— Между двумя парнями завязалась драка, — начинает он низким голосом, — и я хотел проигнорировать их… — Джерард недоверчиво смотрит на него. — Клянусь! Но когда я проходил мимо них, то увидел, что из одного парня в кожаной куртке выбивают всё дерьмо, а тот чувак с ирокезом, избивающий его, даже не собирается останавливаться. Дело было даже не в том, что он не собирался останавливаться, а в том, что, блять, тот парень в кожанке даже не сопротивлялся. Не думаю, что он вообще был в сознании, его лицо было просто кровавым месивом.
— Это не объясняет, откуда взялась вся эта кровь.
Однако Фрэнк молчит. Он смотрит в окно, наблюдая за яркими огнями города. Прошло ещё несколько минут, и Уэй почему-то замечает, что живёт не так уж и далеко от больницы или, может быть, просто пробок сегодня не было.
Пальцы Айеро скользят по бедру Джерарда к колену, туда, где лежит его рука. Он переплетает их пальцы и снова начинает говорить:
— Когда мне, наконец, удалось оттащить того парня с ирокезом, он бросил на меня взгляд и ударил, сломав мне нос одним ударом. Так вот, я упал на задницу, схватившись за лицо, как идиот какой-то, пока тот парень в кожаной куртке пытался уйти. Он просто тащился вверх по улице, будто как только его кто-то заметит, то обязательно поможет и спасёт. И я помню, как подумал, что этому парню с ирокезом придётся выбирать, на кого ему напасть, когда он подошёл к парню в кожаной куртке, развернул его, ударил в живот в последний раз и убежал, — Фрэнк делает паузу и смотрит на их сплетённые пальцы. — Когда я, наконец, подошёл к парню, чтобы помочь ему подняться, то увидел, что он… он истекал кровью. Тот чувак, блять, зарезал его, Джи. Я кричал, чтобы кто-нибудь позвонил в 9-1-1, и пытался зажать рану, потому что так ведь нужно поступить, верно? Я давил руками, но это не помогало, поэтому я снял футболку, скомкал её и положил на рану, и это сработало секунд на десять, — он мрачно смеётся. — А потом он начал кашлять и странно дышать, и я… я думаю, он захлебнулся собственной кровью, — Фрэнк громко сглатывает. — Кровь была повсюду, Джи. Я не мог остановить её, и он посмотрел на меня… он посмотрел на меня и сказал: «Всё будет хорошо», а потом он, блять, умер, поэтому я снова надел футболку и… и убежал.
— Фрэнк, — говорит Джерард, разворачивая голову парня к себе, чтобы посмотреть на него. — Фрэнк, послушай меня. Это не твоя вина. Ты не мог ничего сделать.
Когда Айеро начинает плакать, то зарывается лицом в шею Джерарда.
— Он соврал: он сказал, что всё будет хорошо.
Уэй обнимает парня за плечи и целует в макушку.
— Я знаю, Фрэнки. Знаю.
***
Он не любит больницы. Джерард избегает их, как чумы: он не появлялся там с тех самых пор, как много лет назад пытался покончить с собой, и все обращались с ним, как с помехой. Всё было не так, как в фильмах, сериалах или книгах, где все, даже люди, которых вы никогда раньше не встречали, подходят и говорят, как вам повезло, что вы живы и что вам ещё есть ради чего жить. Ничего подобного не было. Он почувствовал, как эта огромная волна разочарования просто захлестнула его, наполнив обидой и ненавистью к себе, потому что он даже не смог убить себя. Джерард не помнит фельдшеров, поездку в больницу или даже то, что его привезли на носилках; однако он действительно помнит, как проснулся, и как ему разрешили повидаться только с матерью. Время посещения закончилось, и медсестры возражали против особого обращения с ним, потому что тогда им пришлось бы делать то же самое для всех остальных; очень логично. На запястьях у него были тугие повязки, на которых проявлялись светлые пятна крови, и он чувствовал себя так, будто у него грипп. — Это из-за потери крови, дорогой, — произнесла его мать. Тушь размазалась вокруг глаз и стекала по щекам. Парень не знал, что на это ответить, поэтому кивнул и промолчал, размышляя, через что, чёрт возьми, ему придётся пройти, чтобы покончить с этим дерьмом раз и навсегда. Её руки тряслись, когда она потянулась, чтобы убрать волосы с его глаз. Она издала такой тихий сочувствующий звук, который Джерард не слышал с детства. Они мало говорили друг с другом, поэтому мать ушла примерно через десять минут, когда появилась медсестра и выпроводила её. Когда доктор пришёл поговорить с ним на следующее утро, то отнесся к нему, как к неодушевлённому предмету, и напомнил, что тот не сможет уйти, пока не встретится с психиатром. Джерард не может вспомнить, был ли он взволнован визитом к врачу, потому что это означало, что у него были настоящие проблемы и что на самом деле всё это было не только в его голове, или он был просто раздражен. Психиатр, доктор Сингх, был великолепен. Ему нравилось, как доктор Сингх выплёвывал всякую ересь о Боге и говорил Джерарду использовать свой мозг для позитивного мышления. Ему нравилось, как ему давали горстки таблеток, которые могли сделать ему «ещё хуже». А потом всё закончилось, его передали на попечение родителей и выгнали с больничной койки, чтобы какой-нибудь ребёнок с реальными проблемами мог получить заслуженное внимание. Джерард был недостойным, и теперь он может добавить определение «сломленный» к списку прилагательных, которые его описывают. Он один из тех сломленных симпатичных мальчиков, к которым Фрэнк испытывает слабость, с их большими зелёными глазами и татуировками на бёдрах. Уэй хочет, чтобы дыра в его груди была заполнена гневными гитарными соло, которые прорезают его кожу, словно бритвы, которые он использовал, когда ему было семнадцать. И всё это пиздец, и ему не для кого жить, потому что написать предсмертную записку на обороте чека из магазина комиксов было также просто, как перерезать вены. Хотя он мог бы жить ради Фрэнка: он мог бы бросить таблетки и вылить всю выпивку в канализацию, если бы это означало, что он проснётся и увидит, как Фрэнк готовит ему кофе в своих боксерах, позволяет Джерарду обнимать его и болтать без умолку, слушая весь тот бред, который Уэй начинает нести, как только раскрывает свой рот. Он хочет этого, он хочет Фрэнка. — Джерард? — Эм, да? — его внимание возвращается к парню, сидящему на больничной койке, свесив ноги. — Подожди меня там, — говорит Фрэнк, указывая в сторону приёмного покоя. — Что? Нет, я в порядке. Я останусь с тобой, — настаивает он, хватая Айеро за руку прямо при докторе, наблюдающей за ними со скучающим выражением лица. Фрэнк целует тыльную сторону ладони Джерарда, и слегка ухмыляется, когда произносит: «Она должна вправить мне нос». Он хочет уйти, но должен остаться. — Нет… эм… я… я останусь здесь. Брови Фрэнка взлетают вверх. — Ты можешь потерять сознание. Джерард слегка истерически смеётся и отворачивается. — Я не буду смотреть, всё будет хорошо. — Можешь снять пирсинг? — спрашивает доктор. На какое-то время воцаряется тишина, а потом Уэй слышит «готово», за которым следует приглушенный крик. Он не теряет сознание, нет, но по его телу пробегает дрожь, из-за которой Джерард еле стоит на ногах. — Видишь? Я в норме, — выдыхает парень.***
Джерард бросил пить 10 марта 2012 года и через три дня пошёл на своё первое собрание Анонимных Алкоголиков. Он опоздал на пять минут, подавился дерьмовым бесплатным кофе, которым они всех угощали, и слушал, как другие мужчины и женщины на собрании открыто говорили о своей борьбе с алкоголем. Он держал рот на замке и смотрел то на свою кофейную кружку, то на какие-то плакаты с двенадцатью шагами, беспорядочно развешенными по комнате. Несмотря на то, что ему было некомфортно, Джерард всё же чувствовал себя желанным гостем, как будто все знали, как трудно ему было просто войти в комнату, и они не собирались усложнять его и без того тяжёлую жизнь. Уэй полагает, что именно это ощущение заставляет его вернуться в комнату, взять чашку кофе и сесть рядом с отцом-одиночкой трёх школьников и девятнадцатилетней студенткой киноакадемии, которая пьёт с тринадцати лет. Ему кажется, что он вернулся на урок английского языка в десятом классе, когда учитель расставил парты в круг, чтобы обсудить стихи. Он всегда ненавидел это. Человек, сидящий напротив него, — Броуди, женщина, которая пытается наладить свою жизнь после года жизни на улице, и Джерард очень хочет потусоваться с ней вне собрания, потому что у неё есть характер. Парень не знает, как ещё это описать. У неё причёска прямо как у статуи Свободы, чёрт возьми, и Уэю с трудом удаётся оторвать взгляд от её ярко-красных губ с пирсингом. Она великолепна в этом суровом панк-рокерском обличии, которое Джерард часто видит во Фрэнке с его пирсингом и странной причёской. Он пытается доказать себе, что не может отвести от неё взгляд, потому что она красива и тоже сидит прямо перед ним, но один взгляд на эти поблёкшие шрамы на её запястьях, и Уэй осознаёт истинную причину. Его руки трясутся, ноги дёргаются, а стойкий запах пота в комнате вызывает бурление в животе. Джерард старался не смотреть в зеркало перед уходом, уже зная, что выглядит как дерьмо, и, вероятно, поэтому Пэтти, лидер группы, пытается вовлечь его в беседу. — Джерард? — Пэтти улыбается ему. — Хочешь поделиться? Нет. — Ну, я не пью уже около трёх дней, — ему неловко говорить перед группой людей, которые были трезвы уже в течение многих лет на этом этапе своей жизни, поэтому его щёки пылали. Но, когда ему удаётся взглянуть на некоторых из них, они кивают и улыбаются. — Клёво, — усмехается Броуди. Голос у неё хриплый из-за огромного количества виски и сигарет и глубокий, почти знойный. Джерард не ожидал, но этот голос его успокаивает. Он кивает и слабо улыбается. — Да, три дня. Это… это сложнее, чем я думал. Уэй замолкает, и через несколько секунд Пэтти кивает и улыбается, переходя на следующего гостя. Парень не осознавал, как быстро билось его сердце, пока все участники не перевели свои взгляды на кого-то другого. Ну, все, кроме Броуди. Только когда он стоит у церкви и закуривает вторую сигарету, Броуди что-то ему говорит: — У тебя довольно-таки болезненное увлечение. — Извини? — бормочет Джерард. Броуди ухмыляется и поднимает руки, рукава её джинсовой куртки сползают достаточно, чтобы оголить запястья. На ней обрезанная джинсовка, худи и рубашка, а Джерард одет в толстовку и кожаную куртку, и, несмотря на это, ему всё ещё холодно. Погода недостаточно тёплая для такого рода концертной одежды. Одновременно глядя на её бледные запястья и стараясь не смотреть на них, он не может понять, какой у неё акцент. — Ты всегда пялишься на шрамы людей? Джерард краснеет, потому что знает, как некомфортно от этого может стать человеку. Знает, как неловко становится ему самому, но он как будто ничего не может с собой поделать, как будто он ошеломлен, столкнувшись лицом к лицу с кем-то вроде себя. — Нет, я… извини. — Эй, — женщина пожимает плечами, и рубашка ещё больше задирается. — Око за око, верно? Покажи свои. На секунду Уэй задумывается над тем, чтобы пробормотать извинение и убежать, однако он ждал этого с января, когда рисовал ту обнажённую модель на занятии. Он зажимает сигарету губами и закатывает рукава, оголяя бледную кожу. — Ты права. Она свистит и поднимает руку, выравнивая их запястья. — Сколько тебе было? — Семнадцать, — отвечает парень, не сводя глаз с их рук. В то время как шрамы Джерарда вертикальные, у Броуди они горизонтальные, и он замечает, что они не такие глубокие как у него, — а тебе? — Совсем ещё малыш, — смеётся женщина. — Тоже семнадцать. Уэй смеётся вместе с ней и в последний раз затягивается сигаретой, прежде чем выбросить её на землю. — Они когда-нибудь… ты когда-нибудь… — Джерард замолкает, не зная, как это сказать. — Стеснялась их? — спрашивает Броуди, ожидая кивка Джерарда, прежде чем продолжить. — А должна? Единственное, что меня смущает, — это то, что я неправильно их нанесла, — она проводит пальцем по запястью. — Нужно было сделать это вертикально — Я тоже так думал. Ты знала, что они всё равно смогут зашить тебя? — Теперь знаю, — ухмыляется она.
