Работа над ошибками

Уже третью ночь Инна Александровна практически не спала. Перед глазами, то и дело, маячила Вероника. Инна даже переместилась в зал, дабы находиться подальше от «места преступления», но всё было тщетно. Вероника была везде. Сонная Инна Александровна сидела за кухонным столом и неспешно размешивала кофе без сахара. На улице впервые за несколько дней выглянуло долгожданное солнце. Инна в очередной раз набрала Веронику. В очередной раз ей сообщили о том, что телефон абонента выключен. За трое суток Романова ни разу не соизволила взять трубку. Иногда она появлялась в сети, но тут же снова отключала телефон. Инна Александровна пыталась, но не могла понять истинную причину такого поведения. Вероника испугалась? Испугалась огласки? Или считает, что случившееся — только её вина и корит себя? А может, она разочаровалась в ней, как в женщине? Причин, возможно, было несколько. Неоднократно Инна прокручивала в голове ту злополучную ночь. «Зачем я вообще привезла её к себе? Надо было везти домой к родителям, в полицию, да куда угодно… А зачем я пила? Хватило же ума! Ещё и легла с ней… Господи, нельзя было допускать всего этого!» Вместе с этим Инна отмечала, что давно не испытывала подобной страсти. «Вероятно, я сошла с ума», — приходила она к выводу каждый раз, вспоминая свои феерические ощущения. «Возможно, всё дело в том, что у меня давно никого не было». В последний раз Инна Александровна выходила из дома в прошлом году. Настойчивые приглашения друзей, коллег и дальних родственников в гости она отметала. Света грозилась приехать несколько раз, но так и не сподобилась. «Мать, тебя не видно и не слышно. Ты что, ушла в загул?» — игриво спрашивала она, звоня каждый день. Подойдя к окну, Инна открыла форточку — свежий морозный воздух ворвался в помещение. Солнце ослепило. В такую погоду только гулять. Что, если Вероника сейчас гуляет? Инна поспешила натянуть первые попавшиеся брюки и водолазку. Редко когда она позволяла себе выйти из дома хотя бы без лёгкой укладки и макияжа, но сегодня был именно такой случай. Сев в машину, Инна помчалась в сторону дома Вероники. Вероника жила всего в нескольких минутах езды. Инна Александровна не знала, зачем едет к дому собственной ученицы. Подниматься в квартиру в её планы не входило — мало ли, кто откроет дверь. Чем она объяснит родителям Вероники свой столь неожиданный визит, ещё и во время новогодних каникул? А вдруг, Вероники вовсе нет в городе? Вдруг, она уехала к бабушке? А есть ли у неё бабушка, живущая за городом? «Я ведь совсем ничего о ней не знаю…» Припарковавшись возле панельной девятиэтажки, Инна Александровна принялась ждать. Ожидание тянулось томительно долго. Из подъезда часто выходили, но вовсе не те, кто был нужен. Она сидела в водительском кресле, облокотившись на руль. Перед глазами снова сумбурно мелькали события новогодней ночи. «Как я могла выпивать, зная, что в соседней комнате школьница? Какой я педагог после этого?» Разумеется, Инна жалела. Но только с морально-нравственной стороны. Рукам старшеклассницы хотелось отдаваться. Вероника была одновременно нежна и груба, стеснительна и уверена в своих действиях. И откуда у неё такой опыт? За всю жизнь у Инны было достаточно партнёров, но никто ещё с таким упоением и трепетом не ласкал её. Губы и руки Вероники побывали везде. Инна ощутила, как к щекам подступил жар. «Как я теперь учить её буду? После всего…» Достав телефон, Инна Александровна принялась искать контакт директора школы. Николай Назарович был близким другом её отца, очень любил и уважал всю семью Могилевских. Вот уже несколько лет он настойчиво уговаривал Инну вступить в школьный педагогический коллектив и после долгих раздумий она согласилась  — почему бы не попробовать? — Алло! — как всегда бодро ответил мужчина. — Здравствуйте, Николай Назарович! С новогодними праздниками вас! — Здравствуй, дорогая! Взаимно! Как дела, как родители? — Родители хорошо, спасибо. Извините, если беспокою, звоню по важному вопросу… — Говори, я слушаю. Инна вздохнула. О формулировке вопроса нужно было подумать заранее. — Дело в том, что я, наверное, буду вынуждена уволиться. Прошу вас подписать… — Инна, Бог с тобой! О каком увольнении может идти речь в середине года? До ЕГЭ всего ничего! Кто их подготовит лучше тебя? Ты ведь ответственный человек! Наверное, самый ответственный из тех, кого я знаю… — Николай Назарович, послушайте! Голос заметно задрожал. Действительно, Инна Александровна была ответственной. Слишком ответственной, иногда даже чересчур. Она не представляла, что будет с выпускными классами, особенно с одиннадцатыми. Но как она могла оставаться в школе после случившегося? — Даже слушать ничего не хочу! Что произошло? Ты, часом, не беременна? — Нет, конечно нет. — Инна, дети тебя уважают! Мне, как никому, известно это. Дотерпи хотя бы год, прошу тебя. Ну не найду я никого сейчас! Некоторое время Инна молчала. Она вдруг вспомнила всех своих учеников. Некоторые ребята всерьёз радовали успехами и старанием на уроках. Другие огорчали, но даже к ним она успела привыкнуть. Ей было бы непросто прощаться, особенно с одной ученицей… «Вероника, где я теперь тебя увижу, как не в школе?» — Инна, ты слышишь меня? — Хорошо, я останусь до конца года. — неожиданно для самой себя выпалила она. Инна Александровна не заметила, как прошли два с половиной часа. Всё это время она сидела в машине под окнами Вероники Романовой и смотрела на двери подъезда. Из динамика тихо играла музыка. Ей вдруг захотелось включить Челентано, но она сдержала себя. Теперь эта песня играла новыми красками. Смеркалось. Будучи не в силах больше ждать, Инна завела машину и уехала. Вероника лежала и смотрела в потолок. Все эти дни она не вставала с кровати. Сначала одолело острое похмелье, потом — физически полегчало, но моральных сил так и не прибавилось. Не хотелось абсолютно ничего. Вероника помнила, что последний её приём пищи датировался прошлым годом. Кажется, она ела салат. Пару ложек салата, который в спешке приготовила Инна Александровна. При попытке съесть принесённый матерью суп, Ника почувствовала отвращение. Если она съест хотя бы одну ложку, ничем хорошим это не закончится. Рядом лежал телефон. Все пропущенные от Могилевской она видела, но брать трубку, а тем более перезванивать, не решалась, да и не хватило бы сил. Несколько раз Ника делала попытку пересчитать её звонки, но каждый раз сбивалась со счёта. «Что вы хотите мне сказать?» — открыла она фото Инны Александровны, которое сохранила ещё пару месяцев назад, — «Я и сама всё понимаю, не нужно делать мне ещё больнее!» Пару раз звонила Юля Кузьмина — должно быть, хотела узнать, куда она так резко пропала. Женя строчил десятки сообщений. Видимо, он всерьёз за неё беспокоился. Писала Катя с предложениями погулять. Внезапно Ника почувствовала приступ тошноты и, резко вскочив с кровати, выбежала в коридор. Мать, жарившая на кухне оладушки, моментально оказалась рядом с ванной комнатой. — Вы там что, спайс на Новый год жрали, что ты в себя никак прийти не можешь? Она стояла в дверном проёме с маленькой деревянной лопаткой в руках, мешая Веронике протиснуться в ванную. Ароматный, но такой неприятный в данную минуту запах жареного распространялся по всей квартире, от чего стало ещё хуже. — Спайс не жрут, мама! Его курят! — Может, скорую наконец вызовите? Сколько можно выворачиваться? — Олег, подобно тени от большого шкафа, возник в коридоре, — Нечего шляться по ночам, до добра это не доведёт, я всегда говорил! Из последних сил Ника сжала кулаки и хлопнула дверью перед материнским носом. Хотелось схватить бритву и вскрыть вены. Хотелось утопиться в ванне. Интересно, как отреагирует Инна Александровна на известие о её смерти? Придёт ли на похороны? Будет ли жалеть? Будет ли скучать? Ника не любила, когда её жалели. Когда-то давно отец сказал ей, что жалеть нужно только слабых или больных. Но сейчас ей отчего-то захотелось, чтоб Инна Александровна оказалась рядом и пожалела её. Обняла, похлопав по плечу, и сказала, что всё обязательно будет хорошо. Нике сделалось по-настоящему грустно. Будут ли они общаться так, как раньше? Безусловно, не будут. Она, Вероника, всё испортила. Своими собственными руками, которыми так отчаянно трогала Инну Александровну везде, где только вздумается. Она хорошо помнила, как Инна Александровна сказала, что на следующий день они обе об этом пожалеют. И она жалела. Наверное, она больна. Безусловно, неизлечимо больна. Несколько лет назад, когда Ника смотрела по телевизору концерт одной из своих любимых певиц, мать вдруг сказала — «Эта женщина лесбиянка. Знаешь, кто такие лесбиянки?» Ника, закончившая на тот момент пятый класс, имела смутное представление о сексуальных ориентациях. На всякий случай она отрицательно помотала головой. «Это бабы, которые любят баб. Болезнь такая». Ника хотела было возразить, но промолчала. Разве любовь может быть болезнью? Почему тогда нельзя прийти к врачу и сказать — доктор, вылечите меня от любви. Тему о лесбиянках мать, слава богу, больше никогда не поднимала. Тем не менее Вероника теперь вдруг посчитала себя больной. Она включила холодную воду — вода послушно зашумела. Захотелось погрузиться в прохладу всем телом. Захотелось замёрзнуть. Пока ванна постепенно наполнялась, Ника снова представляла лицо Инны Александровны. Выразительные глаза-хамелеоны смотрели с долей сожаления. Когда Инна Александровна хмурилась, её глаза приобретали тёмный, чайный оттенок. Когда же улыбалась — янтарный или зелёный. Ника никогда не смогла бы ответить однозначно, какого цвета глаза Инны Александровны. Могла сказать одно — её глаза завораживали. Как Ника теперь будет в них смотреть? Разве она сможет теперь прийти на урок? Сможет поднять руку и ответить хоть что-нибудь? Ника была уверена, что она не сумеет выдавить из себя ни единого внятного слова в присутствии Могилевской. В глазах резко начало темнеть. Ещё немного, и Ника упала бы на холодную плитку, но невидимая рука будто толкнула её под ледяную струю воды. «Боже, если ты всё-таки существуешь — пусть это всё скорее закончится».