Алекси

— Ты был на крыше, Алексей? Маркус — единственный в этой долбаной школе, кто произносит имя почти правильно. С ударением на второй слог вместо третьего, да, но не глотая звуки и не переиначивая. Даже учительница родного языка, будто издеваясь, зовёт Алёшей. Алексею хочется грубить ей, орать, чтобы называла нормально, но учительница старенькая, седая и по-идиотски беззащитная, она добрую половину урока с отсутствующей улыбкой рассказывает про своего брата, которого тоже зовут Алёша, и Алексею становится стыдно. Но вежливость он сохраняет не из-за стыда, а из-за страха: учительница тесно общается с мамой. Маркус вызывает у Алексея смесь отвращения, брезгливости и ужаса. Это он — главный внешний враг. Это он — винтик в беспощадной Системе. Это такому, как он, сус отдаст Алексея, если когда-нибудь займётся вплотную его семьёй. — Тебе-то что, педик? — лениво отзывается Алексей. Впервые обозвав его так пару лет назад, Алексей в ужасе захлопнул рот и ещё несколько дней терзался ожиданием, а по ночам не мог спать, снова и снова представляя, как сус изымает его за эту выходку и приводит жить к Маркусу. Нет, ладно, может быть, они его изымут не за сам факт обзывательства, а за то, что потом сделает папа. Но виноват-то будет всё равно он, Алексей. Его же предупреждали! Кругом враги, следи за тем, что говоришь. Но Маркус никому не пожаловался, поэтому Алексей продолжает обзывать его снова и снова, против воли испытывая судьбу. Точно так же против воли он царапает парты и стены, понимая, что нельзя, но не находя в себе силы остановиться. Куратор говорит, это тик. Куратора Алексей тоже ненавидит. Алексей вызывающе смотрит на Маркуса, а тот поправляет ремешок перекинутой через плечо гитары и дружелюбно лыбится. — Педик, — на всякий случай повторяет Алексей. — Правда никогда не является ругательством, Алексей, — улыбается Маркус. Это типичная западная манипуляция — улыбаться и повторять почаще имя собеседника, чтобы вызвать чувство ложного комфорта. Дома у Алексея почти никогда не улыбаются и редко зовут друг друга по именам. Маркус просовывает пальцы между ремешком от гитары и ярко-сиреневой футболкой. Ногти у него раскрашены по-дурацки чёрно-белым, чтобы походить на клавиши пианино. Алексей ненавидит Маркуса и всю музыку заодно. — Педик, — упрямо повторяет он. — Это ругательство. — Не-а, — улыбается Маркус. — Раньше было, пока его не стал употреблять Юнас Гардель. Алексей стискивает зубы. За слово bögот любого блатте можно получить в глаз, но эти толерасты действительно перевернули всё с ног на голову, папа прав. Послушайте только, как рассуждает тот пидор, которого допустили на радио! Как там его, Рогер? Он специально присваивает все обидные слова, делает их нейтральными, обезоруживая нормальных людей, которых тошнит от извращений. В этом месте папа любит упоминать какое-то окно Овертона, но Алексею суть этого понятия не совсем ясна. — Знаешь, кто такой Юнас Гардель? — спрашивает Маркус. Он будто нарочно не замечает, что Алексею противно с ним разговаривать. — Педик. — Педик, — кивает Маркус. — Как ты, — мрачно цедит Алексей. — Как я. Понимаешь, Алексей, люди либо являются педиками, либо нет. Сексуальная ориентация есть у всех, как цвет кожи. Её не выбирают, поэтому она не может быть ни хорошей, ни плохой, она просто есть. Алексей чувствует, как внутри всё горит. Эту песню про толерантность он слышит регулярно. Раньше не выдерживал, протестовал, защищая свою правду. Если мама с папой говорят, что арабы — второй сорт, а негры — даже не люди, зачем учительница врёт? Вот пусть спросит у папы, раз такая дура, он ей расскажет! Но папа краснел, извинялся, бормотал с ужасным акцентом, что никогда ничего подобного не говорил, заставлял извиняться и Алексея, а дома был совсем другой разговор. Сейчас Алексей уже понимает ужасную иронию этого общества. Если говорить вслух, что не любишь педиков, тебя отдадут им, чтобы поглумиться. Если рассказать кому-нибудь, что тебя наказывают дома, тебя тоже отдадут педикам, чтобы поглумиться над родителями. Чтобы они всю жизнь страдали, зная, что их ребёнка наряжают в радужные парики и платья и гоняют на парады. Алексей никогда не видел Маркуса в платье, но это пугает ещё больше. Это значит, что кругом полно скрытых педиков, которых не распознаешь с первого взгляда. Не зря папа учит никому не доверять, держать глаза открытыми, а рот — закрытым. Мир родителей вообще полностью разложен по полочкам. Мама с папой живут на свете давно и знают, что хорошо, а что плохо. Они учат не дружить с Джамалом, потому что он — бескультурная обезьяна. Они учат не дружить с Туре, Мальте и остальными, потому что для «золотой молодёжи» бескультурной обезьяной является сам Алексей. Они учат не доверять Маркусу, но держать это при себе, потому что в этой дикой стране педикам разрешено работать учителями. Алексей всё чаще чувствует, что запутался. Когда он обзывал Джамала негром, потому что слышал это слово дома, его били по два раза: сначала сам Джамал — кулаками, потом папа — ремнём. Теперь Алексей делает вид, что относится к Джамалу нормально, чтобы не было проблем. Но на самом деле он делает вид, что делает вид, потому что ему нравится играть в двадцать одно, нравится приходить к Джамалу в гости и есть руками душистый кускус и рис из общего котла. И с «золотой молодёжью» всё сложно. Теперь мама и папа хотят, чтобы Алексей держался к ним поближе, авось да перепадёт немножко репутации и хорошего отношения учителей. Это важно, потому что скоро нужно пробиваться в гимназию. Но Алексей всё ждёт от шведов подвоха, снисходительной жалости, оскорблений, а их нет. И особого отношения к благополучным тоже нет, учителя одинаково ругают Туре и Джамала за беспорядки в столовой и одинаково хвалят за успехи в соревнованиях. С Маркусом пока просто. Он — враг. Изворотливый, притворяющийся хорошим, а потому особенно опасный враг. Алексею хочется ударить его побольнее. Алексей молчит, продумывая изящный ответ. — На крыши сейчас лучше не ходить, — говорит Маркус. — Там чайки выводят птенцов. Алексей хочет крикнуть, что специально пойдёт на каждую сраную крышу и скинет вниз каждое сраное яйцо. Он хочет посмотреть, что отразится на лице этого поганого педика. Маркус смотрит на огромные часы в конце коридора и притворно охает: — Опаздываю на урок! Приятно было поболтать, Алексей. Он идёт в сторону музыкального зала, не дожидаясь ответа, и Алексей кричит ему вслед по-русски, потому что уж эти-то слова никакие Юнасы и Рогеры ещё не сделали хорошими: — Сука! Пидор блядский, защеканец, петух, педрила!