Алекси

Туре извиняется в тот же день, пихает Алексея плечом и говорит: — Это же шутка была, без обид, да? Алексей молчит. На физкультуру он так и не пришёл, пересидел в туалете. Значит, физрук поставит прогул, маме с папой придёт уведомление. — Скобы хоть вытащили? — спрашивает Алексей и пытается не представлять себе голую задницу Мальте, прошитую металлическими полосками. — Да легко вообще, я из копировальни спёр такую штуку. — Туре изображает пальцами хватательное движение. — Круто, — без энтузиазма кивает Алексей. Когда в школе проходили половое созревание, мама старалась держать его дома, но изворотливая Система всё учла, Алексею восполнили пробелы на дополнительных уроках. Из потока совершенно немыслимой информации Алексей запомнил одну важную вещь: поллюции и внезапные стояки случаются у всех — это раз; стояки бывают не только от возбуждения — это два. Сейчас он пытается цепляться за это знание, потому что альтернатива совсем поганая. Но можно ли верить источнику, который также утверждает, что быть педиком и даже менять пол — нормально? Это происходит снова, и Алексей буквально заныривает в шкафчик. — Эй, Алекси, ты что там потерял? — спрашивает Туре. — Карандаш, — дрогнувшим голосом врёт Алексей. — Давай дам запасной. — У меня есть! Алексей с грохотом захлопывает дверцу, сшибив повисший на дужке замок, и убегает. Он лежит на холодной мшистой скале за заправкой и пытается прогнать все мысли, а физрук тем временем заполняет «Декстер». Это точно физрук, потому что математика, которую Алексей тоже собирается прогулять, ещё не началась. Физрук регистрирует урок, маме с папой прилетает уведомление, папа звонит Алексею. Простая и понятная схема. Телефон в кармане вибрирует долго и требовательно, и Алексей наконец отвечает. — Ты почему не на уроках? — без предисловий спрашивает папа. В трубке слышен гул и грохот — папа на работе. — Я физкультуру прогулял, — честно говорит Алексей. — Почему? Теперь, когда толика правды прозвучала, можно подмешать вранья и недомолвок. Иногда прокатывает. — Я… ну, не смог переодеться, — бормочет Алексей. — На меня всё время смотрели. Я подумал… Папа молчит. — Мог бы и так пойти, — наконец говорит он. — Всё равно сегодня были kullerbyttor, — говорит Алексей. — Вдруг майка задерётся. — Кувырки, — устало поправляет его папа. — Зачем ты только ходишь на модешмоль, если ничему там не учишься? Алексей хочет сказать, что с радостью бросит русский, а ещё — что ему никогда ещё не приходилось употреблять слово «кувырки», хотя оно не кажется незнакомым. Вместо этого он покорно говорит то, что должен: — Извини. Папа снова тянет с ответом. Наверное, взвешивает, какое из двух зол хуже: прогулять урок или показать всем следы побоев. В том, что на спине вздулся рубец, виноват сам Алексей, это понятно: не надо было вырываться и пытаться сбежать. Папе досадно, потому что он всегда подходит к делу ответственно и бьёт аккуратно. Но они оба понимают, что такой аргумент не прокатит, если в дело вмешается сус. Наконец папа говорит: — Анжелику можешь сегодня не забирать, пианино отменили. К шести домой приди. Это значит, что наказания за прогул не будет. Надо только собраться с духом и сходить на математику, чтобы не было новых залетов. Алексей прислушивается к себе, ожидая почувствовать радость, облегчение или хоть угрызения совести. Он не чувствует ничего.