Алекси

В машине тесно и душно, пахнет прелыми сиденьями и псиной. Алексей дёргает туда-сюда рычажок стеклоподъёмника — безрезультатно, потому что задние двери заблокированы. Если бы не были заблокированы, он и не дёргал бы, себе дороже. Мама отчитывает Анжелику. Не коротко и по делу, как это бывает перед поркой, а долго и нудно, выедая мозги ложечкой, потому что на наказание вроде как не наскреблось, а отыграться хочется. Анжелику чаще ругают, чем бьют. Может, это из-за того, что она младшая и девочка, а может, у неё просто такой характер. Она редко залетает по-крупному, но выбешивает родителей по мелочам, особенно маму. Алексей не особо вникает в суть спора. Всё равно мама будет бубнить до тех пор, пока ей самой не надоест. Может, Анжелика даже и не сделала ничего, просто настроение такое. Щёлк-щёлк. Окно могло бы ездить туда-сюда, если бы двери не были заблокированы. Щёлк-щёлк. — Не понимаю, как можно быть такой неумной и… Ой, смотрите, рояв! Мама тычет пальцем в сторону полей, мимо которых они проезжают. — Rådjur, мам, — поправляет её Алексей. Интенсивно, будто подгоняя, щёлкают поворотники. Папа съезжает на обочину и останавливается. — Ну-ка вышел из машины. Алексей пытается сглотнуть, но в горле будто картофелина застряла. — Вышел из машины, — повторяет папа. Двери по-прежнему заблокированы. — Пап… — Поговори мне так с матерью! Алексею видно, как папины пальцы сжимают руль. Мама ужасно плохо говорит по-шведски, заикается и иногда даже плачет от нервов. Но в то же время она обожает языки и щедро пересыпает русскую речь шведскими словами, а шведскую — русскими. Рядом обеспокоенно вытягивает шею Анжелика. Она то ли высматривает заявленную косулю, то ли пытается понять, в каких условиях придётся топать до города брату. — Что язык в жопу засунул? Только с матерью смелый? Выметайся давай, я тебя дальше не повезу, — говорит папа. — Жень! — Мама умоляюще кладёт руку папе на плечо и нервно оглядывается на Алексея. — Поехали, а то опоздаем, я же ещё хотела в лоппис. Папа молчит, ещё сильнее сжимая руль. Руки у него будто из канатов скручены, сплошные напряжённые жилы. Алексей отворачивается к окну и разглядывает проросшие сквозь асфальт одуванчики с красноватыми, похожими на червей стеблями. — Мам, прости, я не хотел, — едва слышно говорит он. Поворотники щёлкают снова. Папа смотрит в зеркало на дорогу и встречается взглядом с Алексеем. Алексей быстро опускает глаза. — Надо будет купить ещё хёльймедель. — Мама старательно выговаривает сложное слово. Папа выжидательно барабанит пальцами по рулю. Алексей молчит. Мама замолкает тоже. По встречке проносятся одна за другой машины, чиркают по лицу фарами. — Нет, я всё-таки не понимаю, Анжелика, — начинает мама, снова включив свою сварливую, долбящую по нервам интонацию. Алексей косится на сестру. Та уронила голову на плечо и чуть приоткрыла пухлые губы, ремень безопасности впивается в тонкую шею. Мама продолжает отчитывать, не получает ответа и оборачивается. Видит Анжелику и уже совсем другим, нежным тоном говорит: — Уснула, солнышко. В машине снова становится тихо, но последняя реплика всё крутится у Алексея в голове. Ему жаль Анжелику, которой не досталась эта капля тайной нежности. Настоящие чувства — они всегда не напоказ. Все эти прилюдные обнимашки, поцелуи, признания в любви — западная мишура, а настоящее — вот оно, вскользь, украдкой. Алексей закрывает глаза. Он не ждёт, что его тоже назовут солнышком и умилятся. Он понимает, что это было бы уже не то. Настоящие моменты бывают редко и спонтанно. Но он всё равно вслушивается в шуршание шин и надеется хотя бы почувствовать на себе любящий взгляд. Он засыпает по-настоящему, так и не дождавшись.