Сокол. Пылающий туман

— В-ваша… Ваша Милость? Вестейн с ненавистью посмотрел на человека в чёрной мантии и в большом бесформенном капюшоне. К сожалению, он не видел лица из-за белой маски, но мог поклясться, как его испугались. — Как вы… откуда… — начал бормотать послушник Циннии. — Почему... Он лицезрел советника лишь раз вблизи, и тот светлый мужчина с добрыми глазами и мягкой улыбкой был несопоставим с тем, кто сейчас находился перед ним: взлохмаченный, с сумасшедшим блеском безумец, готовый убивать. Это беспокоило, но больше всего послушника волновало неожиданное появление советника, который не мог проникнуть сюда лишь по собственной прихоти, если только ему кто-то не помог, что исключено. Тогда, вероятно, он был как-то связан с Циннией, и даже если так, то почему он не облачён в соответствующую одежду? Вдруг советник всё же сумел незаметно сюда пробраться? Послушник запутался. Он не знал, как ему себя вести. С одной стороны, советник — уважаемое лицо, с ним нельзя ругаться. Тот без всяких проблем, если посчитает нужным, бросит его на плаху в случае чего. Однако, с другой стороны, как среагирует Лидер, если узнает, кто к ним пожаловал без ведома? Его, бедного послушника, которому не повезло оказаться в неудачное время в неудачном месте, просто испепелят. — Вас… — голос сорвался на жалобный писк. — В-вас не должно быть здесь… — Кто ты такой? Человек взвизгнул, зашептал что-то невнятное, будто молитву за успокоение собственной души. Вестейн смерил его негодующим взглядом. Он ожидал ответ, тратил на этого необразованного чурбана столь драгоценные минуты, которые мог бы пустить на действительно важное дело, заботящее его до дрожи в пальцах. Почему Вестейн вообще терпел? Почему просто не избавился от надоедливого человека? Вестейн бы вскинул руку, останься при нём магия, чтобы взорвать на кровавые ошмётки голову этого непутёвого послушника, решившего, что это отличная идея — пристать к нему. Но он надолго заперся в доме, как умалишённый держал фиолетовый камень и вслушивался в голоса, чтобы понять, где находятся те, кого он отправил на верную смерть. Вестейн ослаб, и из-за своего замкнутого образа жизни не посещал Древо, чтобы получить силу. Вестейну было так стыдно перед Хисо, словно он лично выкопал его или поджёг, лишил корней и заставил страдать. Он корил себя — забыть про то, что имело для него не менее важное значение. Древо было доступно почти всем, кто тут ходил. Что бы случилось, если бы кто-то удумал его тронуть? Почему Вестейн, зацикленный на одном, не вспомнил о других важных опасностях, подстерегающих его на пути? Ему не нужна магия, которую давало на короткий промежуток Древо. Она всегда вызывала в нём смешанные эмоции. Он получил её, чтобы открыть для себя новые возможности, которые до этого были, как ему казалось, далёкими для простых людей. Он жаждал магию, ведь наивно полагал, что та поможет вернуть Эллису. Вестейн заблуждался. И радость от магии прошла так же быстро, как быстро подобралась к нему злость, смешанная с угнетающим разочарованием. — Я не… не могу вам сказать, кто я… — прошептал послушник. Лучше бы этот дурак исчез. Лучше бы не напоминал о своём присутствии, действующем Вестейну на нервы. Сейчас он жалел, что не мог его убить. Он хотел этого. Он в подробностях представлял, как брызнет во все стороны тёплая кровь — довольно жестокое поведение для того, кто предпочитал не прибегать к насилию. — Убирайся отсюда. И все, кто здесь остался, пусть тоже проваливают. — Ваша… Милость… я… я один… Лицо Вестейна исказилось в презрении. Это хорошо, что послушник тут без компании — не придётся светить своим лицом перед другими очевидцами, перед более умными людьми, которые быстро выстроят логическую цепочку и поймут, кем же на самом деле был советник. Вестейн пришёл сюда сразу же, как дракон согласился отвести нивра в Тиллум. Он забыл про одежду, про маску — про всё, что делало его Лидером, а не советником Короля. Он больше не вслушивался через камень в чужие разговоры, не следил за тем, как продвигался их полёт. Вестейн знал, чем всё рано или поздно закончится. Предвкушал этот момент, ведь прекрасно понимал, что он станет судьбоносным. Этот день был для него трагичным. Именно сегодня, ровно двадцать два года назад, погибли ниврийский народ, Эллиса и их ребёнок. А теперь он будет иметь противоположный смысл, потому что Вестейн вернёт себе Эллису, ради которой обрекал мир на уничтожение. По правде говоря, ему было плевать, если всё будет гореть. Он не думал, что драконы будут мстить, что они разрушат Солфас и спалят обитающих в нём существ. Конечно, такой исход неизбежен, но это обычные издержки. Их надо принять. С ними стоило смириться. Если Эллиса будет жива за счёт смерти тысячи людей, то он пойдёт на такие жертвы. — Живо убирайся! — В-ваша… м-м-м… Послушник не знал, куда себя деть от страха и дискомфорта. Он низко поклонился и чуть не упал, засуетился и побежал от советника, ведущего себя как тиран. Послушник не хотел испытывать свою судьбу. Он сделал всё, что мог. Он беспомощен перед человеком, занимающим столь высокий пост в Королевстве. Он объяснит Лидеру, если информация всплывёт, будет умолять на коленях и унижаться, если понадобится. Его должны понять. Должны! Вестейн быстрым шагом пошёл по каменному коридору, и эхо от его тяжёлых шагов раздавалось по всему помещению. Цинния располагалась в давно заброшенной и старой оранжерее, практически на краю столицы. Она заросла деревьями и травой, была необитаемой и дикой для всех, кто не знал правды. Впрочем, никто даже не помнил, что где-то существовала оранжерея, а в ней когда-то что-то росло. Поэтому это место являлось поистине находкой, чтобы не привлекать к себе неуёмное человеческое любопытство. Под маленькой, с выбитыми стёклами постройкой находился большой лабиринт со множеством выходов, входов и тупиковых комнат — их Вестейн почти не изменял — они словно специально были созданы для него. Сюда же он приглашал людей, понёсших потери или, например, порицаемых обществом — им он негласно, не раскрывая себя, помог освободиться или очистить репутацию. Тех, кто тебе благодарен за спасение, проще контролировать. Эти люди считали себя должниками, они молча подчинялись и почти не задавали лишних вопросов. До недавнего времени Цирцея была именно такой. Он спас её от Малиса, и та приняла его предложение и напомнила, что Эллиса хотела бы создать приюты для нуждающихся по всему Королевству. Цинния служила бы им надеждой, к которой бы они тянулись, как верующие — к Пристанищу. Он взял это название, чтобы не забывать о своей цели. Для всех Цинния — место, где разбирались с проблемами, беспокоящими Ин-Нар. А для Вестейна — напоминание, что Эллиса — мертва, и он обязан пойти хоть по трупам, чтобы её вернуть. Ему не удалось удержать контроль над Цирцеей. Она высвободилась из его пут, и теперь больше ни от кого не зависела. Она обрела равновесие, к которому стремилась, справилась с невзгодами и нашла для себя новую цель, новый смысл жизни. Такие люди достойны восхищения, и Вестейн бы похлопал ей, находись он при других обстоятельствах. В главном зале Древо возвышалось на круглом пьедестале, занимающем почти всё свободное пространство. Вестейн взял с деревянного стола кинжал, посмертно подаренный ему Вилардом, переступил три закруглённые ступеньки — и оказался рядом с белоснежным Хисо, упирающимся кроной в толстые каменные стены. — Прости. Он извинялся перед Древом всегда. Вестейн не знал, зачем так делал, зачем общался, почему чувствовал себя перед ним подлым человеком, пользующимся дарами, не предназначенными для него. Иногда он думал, что через Хисо за ним наблюдала Эллиса. Что её душа через шелест листьев пыталась с ним заговорить. Тогда он ненавидел себя ещё больше, ведь понимал, что причинял боль не Древу. Он калечил её. — Это в последний раз. Клянусь. Лезвие с лёгкостью прорезало кожу на ладони, и Вестейн прижал руку к Древу. Кровь полосами потекла по стволу, окрашивая его в красный. Хисо среагировало на приношение моментально: белая кора потемнела, листва зашуршала, то ли радуясь, то ли распаляясь от негодования. Багровые линии, исходящие из корней, рывком потянулись вверх и соединились с человеческой кровью, образуя неразрывную связь. Чёрный шарик, перечёркнутый двумя линиями, образовался под ладонью Вестейна, и его конечность окутали такие же чёрные спирали. Он выдохнул. Это было не больно. Поначалу мерзко, будто кто-то прикасался мокрыми и склизкими пальцами к коже. Но когда спирали, обхватывая руку, исчезали в ней, то наступало блаженство, умиротворение. Тело становилось невесомым, мысли пропадали, оставляя приятную пустоту. Это новые, ни с чем не сравнимые ощущения, и они могли вызвать привыкание. Многие послушники и адепты ждали тот час, чтобы получить от Древа магию. Вестейн замечал, с каким упоением они разрезали себе кожу и проливали кровь, как вырывался из их горла стон, когда спирали обхватывали конечности. У них была, без всяких сомнений, ломка. И это давало Вестейну новую ниточку для манипуляций. Древо тем временем вернуло себе белоснежный цвет. — Спасибо. — Он мягко провёл по коре, больше не испачканной кровью. — Спасибо, что терпишь это. Больше тебя никто не тронет. Сегодня всё изменится. Мавор посмеялся над ним, если бы увидел, как Вестейн ласково разговаривал с Хисо, как извинялся или благодарил. Он, возможно, покрутил бы пальцем около виска, добродушно стукнул бы по плечу и сказал, что его друг совсем того, если представляет, что Древо ответит ему таким же нежным полушёпотом. Он бы спародировал этот голос и рассмеялся от угрюмого выражения Вестейна, не воспринимавшего серьёзные вещи шуточно. Ему стало досадно. Мавор… Он так и не объяснился перед ним. Сможет ли он найти его и оправдаться? Получит ли прощение, или Адъяр, уставший от замкнутости Вестейна, от его неумения ценить, навсегда отречётся от дружбы? Будет ли Мавор, когда всё разрешится, вообще жив? — Нет. Нет. Хватит. — Вестейн прижал ладонь к разгорячённому лбу и повернулся к Хисо спиной. — Прекрати. Не думай. С ним всё будет в порядке. — По-о-оз-з-з-здно-о-о, — прошелестело Древо. Вестейн, совершенно не ожидавший, что Хисо откликнется, с удивлением развернулся. — Что? — С-с-с-слиш-ш-шко-о-ом… по-о-оздно-о-о… — О чём ты? Как молния ударил раскатисто по полу искрящийся чёрный шар, материализовавшийся буквально из воздуха. Вокруг него неспешно плавали тёмные, светящиеся символы, пока он сам крутился с бешеной скоростью, отчего возникший ветер уносил не только предметы на деревянном столе, но и сам стол. Разбились стеклянные шкатулки, упали склянки, разбросались книги, записи на бумаге и рисунки. Потухли все свечи и факелы. Вестейна прижало к Древу, листва которого развевалась во все стороны. Ломались хрупкие, серебряные ветки, опадали белые листья, сразу подхватываемые ветром, не щадящим ничего на своём пути. Искры от шара били по стенам, оставляя смазанные, как после пожара, следы копоти, а где-то и вовсе проделывали большие дыры. Это был маленький апокалипсис в замкнутой комнате; он уничтожал людской труд с такой лёгкостью, словно тот ничего не стоил. Это было страшно, ведь шар не различал, по чему бил, что задевал. Ему неважно, живое перед ним существо или нет, он крутился вокруг своей оси и не успокаивался, будто был рассержен и опечален тем, что сотворил. Наконец, его скорость начала замедляться, а ветер и гул — утихать. Предметы больше не летали хаотично в воздухе, они попадали на пол: разбитое стекло с характерным звоном, книги с глухим звуком и бумаги с еле слышимым шелестом. Неразличимый чёрный шар заменился золотистым камнем, где внутри, в сердцевине, плавало нечто белое и светлое. Оно шевелилось, било стенки, но его тюрьма была слишком прочной для души, потерявшей навсегда тело и будущее. Теперь она — обычный ингредиент, и им собирались воспользоваться. Вестейн, выпрямившись, пригладил растрепавшиеся волосы назад. Он приблизился к парящему артефакту и выставил перед ним дрожащую ладонь. Глаз Сущего, чувствуя своего хозяина, сверкнул чёрным, сдавил внутри себя светлую душу и равномерно опустился на руку. — Они справились… неужели. Радость, охватившая его, напоминала экстаз. Всё в нём воспарило, сам он готов был оторваться от земли и взлететь. Ожидание, в котором он провёл, подошло к концу, и Вестейна вознаградили за безграничное терпение. Ему потребовались все силы и много прочитанной ниврийской литературы, чтобы заколдовать глаз Сущего на высасывание душ из тела, а затем вернуться обратно к хозяину. Это — невозможный трюк, как подумали бы нивры, драконы и даже духи. Но Вестейн, проведя двадцать лет в непрекращающемся изучении, сумел не только усовершенствовать магию. Он открыл новые горизонты. Конечно, будь с ним другой артефакт, менее могущественный, то он бы, даже с глубокими познаниями, не сумел бы настроить его на возвращение к себе. Однако глаз Сущего — это камень, являвшийся когда-то реальным глазом дракона, создавшего людей. Этого достаточно, чтобы практиковать на нём сильнейшую магию. Как жаль, что Вестейн — просто человек. Если бы он обладал силой с самого рождения, то был бы величайшим в истории созданием, помогшим Солфасу выйти на новый магический уровень. Впрочем, уже не так важно. Время поджимало. Вестейн, спрятав глаз Сущего в карман, скептично рассмотрел бардак и бросился за Древо, освещавшее помещение. Его рука вспыхнула чёрными спиралями, и разбросанные и поломанные вещи в комнате поднялись в воздух, а факелы, как по одному щелчку, загорелись. Он прижал ладонь к каменной стене, оставляя в центре свой отпечаток, а затем от него подушечкой пальца провёл с десяток коротких линий, чтобы соединить их сверху одним большим кругом. Рисунок вспыхнул, зашевелилась стена. Вестейн чуть нажал на неё, помог открыться полностью, чтобы войти внутрь, в небольшое помещение, где на длинном металлическом столе находился хрустальный гроб. В нём, на красном дорогом бархате, лежало тело совсем молодой девушки в изящном белом платье, оголявшем её хрупкие плечи. Её тёмно-русые локоны безмятежно покоились по бокам от веснушчатого лица, обескровленные губы сомкнулись в тонкую линию. За время она не сгнила — её состояние стабильно поддерживала магия Хисо, но даже она была не всемогущей. Вблизи лицо — худое, оно не повторяло силуэт черепа, только вот и прежней живости в нём не наблюдалось: почти пропали щёки, но заострились скулы, выделилась линия подбородка. Торчали ключицы, а бледная кожа, просвечивающая сине-зелёные вены на лежащих на животе руках, натянулась, и можно было без проблем рассмотреть кости. Тело Эллисы не гнило. Оно иссыхало, из-за чего она превращалась в скелет. Вестейн с болью оглянул её. — Мы воссоединимся, моя любовь. Металлический стол — на колёсиках, поэтому Вестейн с лёгкостью выкатил гроб в главный зал. Он схватил парящий мел и книгу, которую ему помогла расшифровать Элодия, забрался на широкий пьедестал и встал напротив Древа. Четыре круга для четырёх ингредиентов — так говорилось в злополучной книге, заставившей его достаточно настрадаться. Держа её в одной руке, Вестейн, повторяя рисунок со страниц, отметил на практически одинаковом друг от друга расстоянии круги: два наверху и снизу, ещё два слева и справа. С каждого шло по три линии, соединявшие один ингредиент с другими. Он заключил всё в большое кольцо — это была граница, чётко отделявшая область действия ритуала. В каждый кружок Вестейн пририсовал знак — наклонённую палочку, с конца которой в правую сторону исходила одна линия, а с середины, уже влево, вторая. Он походил на силуэт ветки и обозначал жизнь. В самом центре, между кружками, он нарисовал дугу — через неё проходила прямая полоска. Этот знак означал смерть. Теперь каждый ингредиент должен был находиться на своём месте. На вершине — глаз Сущего с душой нерождённого создания, обладающего созидательной магией. Он — самый сильный среди остальных, и потому его расположение строго над головой умершего. Внизу голубое перо нифина. Оно — напротив души, чтобы питать его своей силой, способной к регенерации и возрождению, чтобы быть связанным напрямую с мощным артефактом, который запустит весь процесс. Справа — клок волос Эллисы; он срезал их ещё очень давно. А слева Вестейн пролил свою кровь. Ингредиенты соединялись между собой — частичка умершего и того, кто проводил ритуал, — были неразрывны так же, как душа и перо. Вестейн, держа в руке окровавленный кинжал, виновато коснулся Древа. — Мне нужна твоя сила. Он погрузил лезвие в кору, проникшее в неё так податливо, будто это — просто плоть. Вестейн повёл вверх, и кора, подобно мягкой коже, разошлась, открывая вид на пульсирующие мясные вены, переплетающиеся между собой и образующие большой красный комок. За ним билось сердце, его удары отражались от стенок и двигали вены, всё время меняющие положение, ползающие внутри, как змеи, не находящие приюта. Рана закровоточила. Больше белоснежное Древо не было так прекрасно, как раньше. Оно походило на живого монстра, принявшего простую форму, чтобы сбить с толку. Оно дышало, слушало, выжидало. Вестейн открыл крышку гроба и аккуратно, как самое ценное сокровище в своей жизни, взял Эллису на руки. Она была лёгкой, как пушинка, и до боли неживой. Смотреть на неё, ощущать её холод так тяжело, что его сердце, не воспринимавшее потерю Эллисы, предательски защемило. Её голова прижималась к его равномерно вздымающейся груди, пока он нёс Эллису к Древу. Вестейн старался не глядеть на неё, но это невозможно — он всегда грезил только ей, любовался, отдавал всего себя, чтобы вернуть её. Он хотел всё исправить. Начать заново. Вместе. Он так скучал по её любви, делающей из него совершенно другого человека: чувственного, сентиментального. Она могла одним своим лучезарным взглядом подарить ему такое счастье, которое он не испытывал прежде никогда. Эллиса являлась его миром, и он был слишком разбит, может, слаб, чтобы находить новый смысл ради неё. Вестейн зашёл за круг и опустил её тело в центр, на жирно выделенный знак, обозначавший смерть. Как только он вышел за пределы, Хисо зашевелилось, и густая кровь из раны, ручьём стекая вниз по коре, полилась к Эллисе. Она тянулась к ней, как магнит, как утопающий — на сушу, пыталась полностью поглотить. Соединительные линии вспыхнули слабым белым свечением, и чем больше кровь охватывала Эллису, тем ярче и сильнее был свет. Загорелись одновременно круги, воспарили перо, кровь, глаз Сущего и клок волос. Из них протянулись полосы, соединившиеся в один ослепляющий шар, разместившийся над грудью Эллисы. Её платье поглотила краснота. Она заволокла собой руки, ноги, лицо и волосы, пока всё тело не стало полностью красным. — Эллиса?.. Его голос утонул в раздавшемся громе. Ингредиенты с хлопком затянуло в шар. Он распался, и яркий столб света вонзился в красное тело. Оно приподнялось в воздух, по-прежнему безжизненное, и кровь, окутывавшая Эллису, скомкалась в пятно на груди, которое впиталось через платье и проникло в кожу. А следом — белое ядро, где плескались золото и синева. Свет взорвался. Помещение утонуло в белизне, и Вестейну пришлось зажмуриться и закрыть веки рукой, чтобы не ослепнуть. Он не знал, должно ли так быть, правильно ли он совершил ритуал. У него нет права на ошибку — слишком многое поставлено на кон. Вестейн чувствовал, как быстро билось сердце, как разболелась из-за перенапряжения голова. Он слышал своё дыхание — единственный оставшийся звук в комнате. Как только исчез свет, упали предметы, прежде летавшие в воздухе. Снова потухли факелы, погрузив всё во тьму. От Древа больше не исходило сияние, и это было в новинку для Вестейна, никогда не видевшего, чтобы оно переставало блестеть. — Эллиса? Молчание. Он попытался призвать магию — и она не откликнулась. Это напрягло Вестейна, ничего не видящего в темноте. — Эллиса? И в этот раз молчание. Ему пришлось опуститься на колени, чтобы ориентироваться хотя бы на ощупь. Прежде он стоял за кругом, неподалёку от тела Эллисы, поэтому ему пришлось проползти совсем немного, чтобы добраться до неё. Вестейн взял её холодное запястье и беспомощно прижал к себе. — Пожалуйста… Эллиса… Это не могло быть всё впустую. Это не могло быть выдумкой сумасшедшего. Книга не раз подтверждала достоверность написанного. Он понятия не имел, откуда у автора такие познания, но он верил тому, что ритуал возрождения — не злая шутка, ради которой он обрёк Солфас на гибель. Вестейн не хотел снова сталкиваться с опустошающим разочарованием, когда в нём только-только появилась надежда на долгожданное счастье. Он не мог снова остаться один. Без неё. Этот мир не настолько жесток, чтобы лишать его единственного шанса воссоединиться с ней. Так ведь? Он же не просил многого. Самую малость. Пожалуйста! — Эллиса… моя любовь… моё сердце… Древо заискрилось. Оно то потухало, то снова светило, и этих коротких промежутков времени Вестейну хватило, чтобы он увидел, как мертвецкая острота у Эллисы пропадала, как она приобретала прежние здоровые черты. Её рука больше не холодная, появилось сердцебиение. Её веки поднялись, свет от Древа стал более стабильным, и голубые глаза тут же нашли Вестейна. — В… Вестейн? — Эллиса! Он чуть не задохнулся от счастья, с нескрываемым обожанием рассматривая Эллису — прежнюю, без признаков смерти. Он наслаждался её прекрасным голосом, пробуждавшим радость. Вестейн не верил, что теперь сможет в любой момент ловить её взгляды, жадно поглощать каждую улыбку, изучать курьёзные веснушки, добавлявшие ей бойкости. Она будет просто рядом с ним. Живая. Не мёртвая. Они будут разговаривать, чувствовать друг друга. Впервые спустя двадцать два проклятых года. Вестейн притянул к себе Эллису, прижался носом к её волосам. Они пахли по-родному, отчего у него закружилась голова. Он так давно не обнимал её! — Почему… почему ты выглядишь иначе? — прошептала она. В уголках его глаз скопились слёзы. Это было невозможно объяснить в двух словах. Да даже в трёх. Он боялся напугать её бедное сознание, вернувшееся после смерти. Вестейн не хотел об этом говорить, снова напоминать себе, через что он прошёл, чтобы сейчас она была перед ним и дышала, а не лежала в гробу. Он желал думать только о ней. И больше ни о чём. — Я… я безумно люблю тебя. Я люблю тебя, Эллиса. Больше жизни. Я… скучал по тебе! На её молодом, не тронутом временем лице сохранялась растерянность. По сравнению с ней, Вестейн — куда старше, с отросшей с возрастом бородой и с сединой в висках, с морщинками возле глаз. Она помнила его совсем юношей, погружённым в работу до такой степени, что на лбу появлялась морщинка. Но, несмотря на это, тот Вестейн был живым, дышащим свободной грудью, а этот — его блеклым призраком, утратившим жизненную энергию. — Где мы, Вестейн? Что происходит? Он перехватил руку, которую она прижала к его груди. Вестейн неохотно отстранился от Эллисы, обхватил ладонями её маленькое лицо и улыбнулся так тепло, как мог. — Мы в безопасности. Это не убедило Эллису — в голове был настоящий фарш из мыслей. Они ускользали, как только она цеплялась за что-то, как ей казалось, важное. Её будто специально отгораживали от суровой правды, после которой всё, без сомнений, кардинально изменится. — Вестейн… я… я не понимаю… Что происходит? Почему ты ничего мне не объясняешь? Мне некомфортно… — Пожалуйста, верь мне. Я расскажу тебе, как только наступит подходящее время. Сейчас… рано, моя любовь. Эллиса замотала головой. Её не устраивал такой размытый ответ, когда ей невыносимо тяжело говорить, дышать… существовать. Что с ней случилось? — Мне страшно… Мне так холодно… Больно! Моё тело горит… Как же больно! Я не могу! Где наш ребёнок, Вестейн? — с паникой в голосе спросила она. — Почему ты так изменился? Ты постарел! Объясни мне, умоляю! Что происходит? Почему так больно? Очень больно! — Эллиса, прошу тебя, не волнуйся… Свет от Древа пропал, окончательно погрузив комнату в темноту. — Вестейн… Она положила ладонь на его лицо, и он по привычке прильнул, чтобы раствориться в ласке. В любви. Только она могла одним движением забрать у него все проблемы, безостановочно мучавшие. Эллиса творила с ним чудеса, и он успел забыть, как же в самом деле не хватало её волшебных прикосновений. Она потянулась к нему, осторожно накрыла губы своими, и он оказался не в силах ей противостоять. Это походило на прекрасный сон, на фантазию, где у него всё хорошо. Их поцелуй был нежным, пока в один миг Эллиса не схватила его грубо за волосы, не просунула язык в рот и не укусила до крови. Он дёрнулся от неожиданной боли, и Эллиса, довольная, отстранилась. — Знал ли ты, — она говорила с издёвкой, без прежней теплоты, — что я умерла из-за тебя? Вестейн, не отошедший от внезапной грубости, поразился ещё более нехарактерному тону. Она никогда так не общалась. Даже во время их единственной ссоры Эллиса не доходила до издевательств, упрёков или обвинений. Она могла огорчённо посмотреть, скорчить лицо, сощурить глаза или скривить нос, но чтобы так открыто презирать? Это было совсем на неё не похоже. — О чём… о чём ты? — Ах, ты не понимаешь? Печально, — с притворной грустью сказала Эллиса и наигранно тяжело вздохнула. — Я бежала, пока меня преследовали твои люди, Вестейн. Я упала из-за тебя. Я свернула себе шею из-за тебя. Наш только родившийся ребёнок был потерян из-за тебя. Он, поражённый, остолбенел с открытым ртом и немигающим взглядом. Почему она так беспощадна? Почему Эллиса, будучи потерянной и испуганной, так резко поменяла своё поведение и корила его за то, за что он сам себя ненавидел? Его пугала такая резкая перемена. Он не понимал, с чем это связано, что сильнее сбивало с толку. Неужели дело в ритуале? Он допустил ошибку, сделавшую её такой бездушной? Или это последствия возрождения, за которые он теперь должен расплачиваться? — Эллиса, умоляю тебя, не говори… не говори так… — Думал ли ты о нём? — самодовольно спросила Эллиса. — Думал ли ты, когда перестал его искать, что он ещё может быть жив? Что он, наш невинный младенец, брошен на произвол судьбы? Из-за тебя. — Я не бросал искать. Я потратил много времени! Но его нигде не было. Клянусь, я хотел его найти. Это наш ребёнок. Как я мог намеренно оставить его? — Ты плохо искал, мой мир. — Я думал, он умер. Если он жив, то где он? Дай мне подсказку! Мы найдём его вместе. Пожалуйста, Эллиса! — Ты обрёк нашего ребёнка на мучения, как обрёк на них меня. Ты изничтожил нашу семью. Ты мо-онстр, — протянула она. — Сколько ещё ты будешь страдать по мне? Ты так бестолково потерял своё время. Сколько тебе уже? Ха! Да-а-а, ты начинаешь понимать, как жалок. Как можно оправдаться в ситуации, в которой ему нет прощения? Вестейн задался этим вопросом сразу же, когда Эллиса назвала его монстром. Действительно ли он так бессердечен? Он не знал. Но Вестейн знал, она права в другом. Он обязан был искать их ребёнка до последнего. Перерыть все деревни и города, леса, а если понадобится, то водоёмы, найти выживших нивров и допросить их, настоять на своём. Он сдался слишком рано, из-за чего их дитя потерялось. Он испортил ему жизнь. А он так хотел его воспитывать. Дарить любовь. Смотреть, как он растёт. Гордиться им. Хвалить. — Я… не заслуживаю твоей жестокости, — прошептал Вестейн. Эллиса глумливо рассмеялась, отчего Вестейн ещё больше возненавидел себя. — Ты убил из-за собственной прихоти нерождённого дракона. Как думаешь, тебя за это погладят по голове? — Она намеренно сильно потрепала Вестейна по волосам, а затем похлопала по щеке. — Какое же ты всё-таки чудовище. Как я могла полюбить тебя, а? Ты же ужасен. Твои поступки омерзительны. Он пропустил оскорбления мимо ушей. — Откуда ты знаешь… про… дракона? — Откуда знает труп, который ты так любезно оживил? Комната вспыхнула фиолетовым огнём. Мрачное освещение насторожило Вестейна, однако больше потрясла Эллиса, поднявшаяся на ноги и выглядевшая иначе. На лице играла самодовольная ухмылка, голубые глаза стали тёмно-фиолетовыми, черты сделались жёстче и острее, а в тёмно-русых волосах появились идеально белые пряди. Белоснежное платье почти в пол сгорело, чтобы преобразиться в чёрное, до невозможности приталенное и откровенное одеяние, открывавшее вид на выпирающую грудь. Она взмахнула рукой, чтобы поправить толстое тканевое ожерелье на шее, и свободные широкие рукава, как крылья, взлетели в воздух. — Эллиса… — Мне предпочтительнее имя Вальтегард, — её нежные пальцы коснулись подбородка Вестейна. — На самом деле, я удивлён тому, как такой жалкий мешок с костями обманул всех, начиная с себе подобных и заканчивая драконами. Это похвально. Ты бы мог стать отличным духом, если бы не был мерзким человеком. — Нет... — Да! Как же я люблю, когда вы, люди, разочаровываетесь. Вы так прекрасны в этот момент. Вестейн больше не следил за происходящим в реальности. Стоя перед Эллисой… нет, перед духом на коленях, он старался смириться с тем, что всё — впустую. Он только сейчас, столкнувшись с правдой, отрезвившей его от грёз, явственно осознал, что не стоило начинать заварушку с магией, искать средства, чтобы её воскресить. Он должен был дожить свой век, чтобы затем встретиться с ней после смерти. Ему следовало заглушить в своём сердце скорбь, чтобы она не управляла им. Но вместо этого Вестейн разозлил драконов. Он уничтожил Солфас. Он опорочил тело Эллисы. Он всё испортил. Абсолютно. Но ему так хотелось обнять её вновь… — К слову, я благодарен тебе за освобождение. Ты своими фокусами сделал поразительную брешь в нашей Тюрьме. — Вальтегард хрустнул шеей, поправил грудь и ухмыльнулся шире, заметив на себе пустой взгляд Вестейна. — Не могу перестать восхищаться твоей подлостью. Я, так уж и быть, оставлю, тебя в живых. Ты будешь наблюдать, как все из-за тебя умрут. А потом вслед за ними умрёшь ты. Считаю, наша сделка изумительна! Наблюдай за мной, о, любимый! Дух в теле Эллисы мог бы без всяких проблем убить Вестейна. Он мог бы так откинуть его к стене, что тот умирал бы медленно и мучительно. Но вместо этого он взметнулся в воздух, без труда пробил толстые слои каменного потолка, будто тот сделан из стекла, и поднялся высоко над столицей. Куллар расстилался перед ним маленьким, незначительным пятнышком, а люди в нём были крохотными, до невозможности хрупкими и слабыми точками, уже начавшими подозревать что-то неладное. Он различал их крики, чувствовал панику. Он питался страхом детей Сущего, который, как сладкий мёд, оседал у него на языке. За время заточения в Тюрьме Вальтегарду с трудом удавалось пугать человечество, выводить его на негативные эмоции, но сейчас, будучи наконец-то свободным, он веселился на полную катушку, поглощал то, что всегда принадлежало лишь ему. Ничего не могло его остановить. Даже драконы, летящие к людскому Королевству, чтобы его спалить. — Ах, какие они надоедливые. Вальтегард поднял руки вверх, и в небо направились фиолетовые спирали, столкнувшиеся с подступившими облаками и рассеявшиеся внутри них. Погода начала тут же портиться. Серые тучи, где плескались тёмно-синие всполохи, закрыли собой всё небо, погрузили Солфас в поздний вечер. Прогремел гром, ударила неестественная молния, угодившая прямо в драконов. За ней — следующая, попавшая уже в людей, испепелившихся на глазах. Вокруг Вальтегарда искрился воздух. Его окутывала фиолетовая магия, реагировавшая резким движением на каждую смерть. Он выставил руки вперёд, закрыл глаза и нащупал в Лесу Трёх Хранителей брешь в Тюрьме, создаваемую мучительными столетиями. Вальтегард хищно оскалился, представил, как берёт её края и раздвигает в стороны. В его ладонях сосредоточилась вся магия духов, и он превратил её в один полый ромб, в середине которого собралось множество символов и знаков, двигающихся, меняющихся, живущих. Он направил его в землю, и чем ближе ромб приближался к ней, тем больше становился, пока не захватил собой весь Солфас. Затрещали деревья. Застонала земля. Со стороны Горельника послышались тяжёлые звуки, напоминавшие падающие огромные цепи — это ломались драконьи печати, сдерживающие остальных духов, запертых в Тюрьме. С новой силой разразился гром. Молния ударила по Лесу. Земля, раненная, зашевелилась, образовывая узкий просвет — из неё исходили фиолетовые длинные щупальца. Они расширяли щель, делали пространство больше, чтобы те, кто был погребён внизу, мог выбраться. Как только щупальца пропали, из бреши тут же, как рой, полетели духи. — Выбирайтесь, братья мои! — громогласно выкрикнул Вальтегард. — Убивайте тех, кто запер нас под землёй! Убивайте всех, кто встаёт у вас на пути! Отныне мы свободны! Духи, услышав приближённого к Праотцу, увидев Вальтегарда, вытащившего их из долгого заточения, победоносно взревели. Они заметили драконов и, ослеплённые жаждой мести за то, как с ними поступили, бросились на них. Вальтегард присоединился к кровожадно бьющимся духам. Он молниеносно пролетел через первого попавшегося дракона и оставил в том зияющую дыру. Вальтегард был весь в крови, а в руке, при помощи магии, держал ещё бьющееся сердце своего врага, крупная туша которого падала на жилые человеческие дома. — Ха-ха, жалкое создание! Сила подняла орган над головой и сжала его, чтобы кровь ручьём потекла на волосы, неровно окрашивая белые пряди в красный, и на одежду. Он скучал по этому безумству, охватывавшему целиком всё тело, готовое биться до последнего с драконами и с любыми другими существами. Ему не хватало этого сумбура, этой паники. Ему не надо было мстить, чтобы утолить свой голод. Он хотел убивать, терзать, уродовать — вот что дарило ему счастье. В Вальтегарде кипела уничтожительная магия, и он охотно применял её на драконах, не успевающих дать отпор его проворному и усиленному телу. Они взрывались красным фонтаном, когда он вскидывал руку и выпускал фиолетовые спирали; они рычали от боли, когда он разрывал их туши на множество частей. Вальтегард поднял магией драконью голову, золотые глаза которого стремительно затухали. Он провёл языком по линии среза, чтобы слизать кровь, и с наслаждением выдохнул, когда проглотил её. — Какое же ничтожество! Он, уставший держать, с презрением отбросил голову от себя. Ему быстро становилось скучно. Драконы бились совсем не так, как раньше. Они — ослаблены, и Вальтегард, рассчитывавший на серьёзное сопротивление, надеялся на такую бойню, которые люди бы красочно описывали в своих глупых книжках. Впрочем, в их слабости имелись свои плюсы. Чем быстрее он убьёт их, навсегда выкосит драконий род, посмевший обойтись с Берозом так неуважительно, тем быстрее он установит своё господство. Он будет новым Сущим для оставшейся горстки людей, новой Тенерией для убогих нивров. Он будет ими управлять. Станет тираном. Каждый живой организм будет поклоняться только ему, и Вальтегард предвкушал этот час, когда убивал очередного дракона.

***

Норфекс приземлился на невысокий холм — с него удачно проглядывалось то, что творилось в Солфасе. — Кто-то освободил духов… В его голосе впервые прослеживался ужас. Он не испытывал его тогда, когда перед ним погибла Королева. Тогда он был ошарашен, а сейчас… обстоятельства совершенно иные. Освобождение духов не сулило ничего хорошего. Их появление — это много смертей, разрушений. Это жестокость и порабощение. Весь прогресс они превратят в регресс. Норфекс знал духов достаточно хорошо. Он повидал не раз то, что они оставляли после себя. Однажды они уже уничтожили мир, созданный Тенерией и Сущим. Он не мог допустить это повторно. — Что нам делать? — спросила с мольбой Медея, чувствовавшая себя плохо из-за того, как утопал в крови её дом. — Я… я не знаю, дитя. И Норфекс ни капли не преувеличивал. Он прекрасно осознавал, что сейчас его сородичи были не способны бороться с духами, питавшимися в Тюрьме желанием отомстить. Изо дня в день. Постоянно. Драконы же обленились, расслабились. Они привыкли к размеренному течению жизни, им не хотелось сражаться. Они заменили силу, с которой считались духи, спесью, из-за чего и погибали. Норфекс сомневался, что они смогут их одолеть. Если только сами не умрут. — Я не верю, что это происходит взаправду… — проговорила Медея. Как так вышло, что глаз Сущего, обязанный стать даром для драконов, исказил их миссию до какого-то геноцида всех рас? Медея, сохраняя рассудок, задалась этим вопросом сразу же, как оправилась от первого шока. Неужели они допустили где-то оплошность, и та привела их такому жуткому исходу? Но как такое возможно? Они не били камень, не пытались его сломать. Сокол и вовсе к нему не прикасался, поэтому влияние духа сразу исключалось. Они берегли его, ведь отчаянно верили, что он поможет им заполучить доверие драконов. Значит, он изначально был неисправен. Что, если всё это спланировано заранее? Что, если их наивностью просто воспользовались? — Делеан, кто дал тебе глаз Сущего? — уточнила Медея, повернувшись к нивру. На него было больно смотреть. Неживой, не двигающийся, сгорбившийся, как старец, сдающийся под грузом жизненных невзгод. Медея хотела его утешить, однако она сама находилась в таком же состоянии и держалась лишь на немыслимом чуде. — С… — Он дрожал. — Совет. — Но кто именно? Заметил ли ты что-то подозрительное? — Я… не… не знаю, — он перешёл на шёпот. — Они были удивлены… удивлены тем, что советник знал, где в-вы обитаете… Норфекс. Он дал мне глаз Сущего. И к-карту… я… «Я всё испортил», — вот как хотел закончить Делеан. Он доверился людям, их возвышенным речам о мире между двумя враждующими расами. Он попросил Королеву позволить им согласиться с решением Совета, ведь они вот-вот могли выйти на новый уровень. Возможно, Анриэль бы даже передумала, не стала бы нападать на человечество, когда между ними установилась бы крепкая связь. Он так надеялся, что всё будет хорошо. Почему же люди были такими гнилыми существами? Норфекс выдохнул. — Да. — Что «да»? — спросил Делеан. — Это тот человек, который приходил ко мне. Его сердце скорбело по утрате любимого человека. Я не мог облегчить его страдания. Никому не под силу воскресить того, кто умер. Но я смутно понимаю, как освободились духи. Произошло что-то действительно серьёзное. Медея горько усмехнулась. — Неужели воскрешение — это не шутки? — Оно противоречит самой сущности жизни, — пояснил Норфекс. — Мне очень жаль, что я не объяснил простые основы бедному человеку. — Он не бедный! — гаркнул взъерошенный Делеан. — Смотрите, что из-за него творится! Мы умираем! Ваши сородичи умирают! То, что строили расы так долго, из-за его прихоти разрушается! — Не надо, дитя. Не очерняй себя злобой на того, кто заплутал. — Я ненавижу его! И вы тоже должны его ненавидеть, а не защищать! Делеан скатился с Норфекса, и Сокол, пребывавший в бессознательном состоянии и опиравшийся на его спину, чуть не упал следом за нивром. Благо, вовремя подоспела Медея, подтянувшая Сокола к себе. — Делеан! — позвала она. — Куда ты? — Никуда! — Не уходи! Делеан агрессивно махнул, но не остановился. Медея, как бы сильно не рвалась его успокоить, не могла последовать за ним — она держала Сокола, который сейчас больше нуждался во внимании, чем нивр. Опустив голову, она убрала длинные, взмокшие от пота тёмно-русые прядки наёмника и погладила неприкрытую костяную часть лица — та на ощупь была шершавая. — Медея? На неё глядел Сандальф, поменявший положение и сидящий теперь к ней не спиной. Он проследил за её пальцами, проводящими по лбу Сокола, где ещё остался уродливый знак Пристанища, а затем снова поднял взгляд на Медею. — Всё хорошо, Сандальф. Я просто… — Хочешь я тебя обниму? Она пожала плечами. — Я хочу, чтобы Сокол очнулся. И чтобы Делеан вернулся. А ещё этот гром… Мне страшно. От всего. Люди там умирают, пока мы… здесь… в безопасности. Мы разговариваем так, будто перед нами не происходит конец света! Какой кошмар… По её щекам потекли слёзы. Она ощущала себя такой маленькой, такой беспомощной. Она была как букашка, которую заперли на солнцепёке под прозрачной вазой. Сандальф, восприняв неоднозначный ответ Медеи по-своему, подобрался к ней и неловко приобнял её одной рукой. Он улыбнулся ей — как-то иначе, чем он делал обычно. Искренне. Закрытое сине-фиолетовыми тучами небо периодически било молниями землю, оставляя на ней глубокие ямы. Норфекс находился далеко от столицы, от драконов и духов, сражающихся между собой и не щадящих невиновных людей, ищущих спасение в своих домах, погребавшие их заживо. Дракон и его спутники не слышали раздирающие сердце крики детей, зовущих маму на помощь. Они не видели, как люди валялись под деревянными обломками или тушами драконов: их тела были передавлены, они стонали от боли и тянули руки в надежде, что их вытащат. Кому-то и вовсе отрезало конечности, и они мучились, прежде чем навсегда прощались с жизнью. Некоторым везло, и они умирали сразу. Драконы, не столкнувшиеся с духами, нападали на ничего не подозревающих нивров, у которых, как и людей, не имелось шанса на спасение. Они исполняли волю Хароза, месть которого не пропала с неожиданным появлением заклятых врагов. Хароз раздирал духов с таким же упоением, как духи убивали его сородичей. Он ломал зубами их броню, ловил их когтями и отрывал костяные головы. Он находился в своей стихии — могущественный Король драконов, совсем не похожий на своих родителей, ненавидящих жестокость. Это был апокалипсис. И Смерть, находившаяся в его центре, закатывала роскошный пир.