Сокол. Пылающий туман

Вальтегард выпустил духов.

Сокол резко, как пробудившийся мертвец, открыл глаза и хапнул воздуха. Он сощурился и огляделся, пытаясь понять, куда он снова угодил и, самое главное, как вытащить свою шкуру из очередной передряги. Дало знать о себе неожиданно появившееся чувство дежавю, вернувшее в прошлое, когда дух устанавливал свои права, неоднократно порабощал и кидал человека сюда, в его сознание, где не было ничего, кроме одинокого пустого пространства. Сокол отвык от этой странной проекции — единственной возможности столкнуться лицом к лицу с Ахероном. Конечно, чаще он представлялся либо фиолетовым сгустком, либо Орлом — и никогда в своей истинной оболочке, но сути это не меняло: человек мог видеть духа, какую бы он форму не принял, только здесь. — Ахерон! Звук голоса в пустоте прозвучал чужеродно — как это, впрочем, происходило всегда, когда Сокол терял связь с телом. Как только дух прибегал к этому сомнительному методу общения, он захватывал собой сознание Сокола, возвышался над ним, становился тем, кому надо внимать. Он больше не являлся паразитом, поселившимся в чужом теле. Он был хозяином. Наверное, Ахерону нравился этот возникавший на короткий промежуток времени контроль, и он искренне жалел, что Сокол не задерживался в ловушке надолго и смел ещё издеваться. В конце концов, Ахерон — дух, и всегда им оставался. Он ненавидел, когда его не воспринимали всерьёз, бессовестно использовали и игнорировали то, чем он так любезно делился. Его сущность расходилась с добром, ведь Бероз, рождённый из чистой ненависти, не умел любить. Праотец создал духов и лишил их сострадания к своим жертвам, и потому духи не жаловали никого, кроме себя. Ахерона тоже не интересовали мирские заботы, проблемы, преследующие нивров и людей на протяжении всего их существования. В нём всегда кипела жажда крови, подпитывающая его темноту. Но что-то в Ахероне поменялось. В его душе появилось светлое пятно, совсем крошечное, незаметное даже ему. Оно изменяло его восприятие, и ненависть больше не была его смыслом. — Ахерон! Где ты?

Я уже решил, что никогда не доживу до момента, когда эта подлая тварь нанесёт удар. Не понимаю, почему меня это так расстраивает. Наверное, я хотел бы оказаться на его месте.

— Ахерон, что с тобой случилось? Дух издал усталый вздох, вызвавший у Сокола мурашки. Ахерон мог смеяться, глумиться и язвить. Дух мог испытывать злость или раздражение, но он никогда не казался настолько замученным, как сейчас, словно пережил сотню концов света, так и не разрушившие презираемый им мир. Сокол взялся за волосы. В голове неприятно щекотало, зудело. Ощущения нарастали, не утихали и доставляли дискомфорт, заполоняющий его разум. Он царапал, раздирал кожу, чтобы добраться до мозга и выдернуть его с потрохами, получить долгожданное облегчение, но в груди больно стукнуло сердце, и Сокол замер, подчиняемый чужой воле.

Думал ли ты когда-нибудь, что я, великий дух, ценой собственной жизни, защищу человека от дракона?

— О чём… о чём ты?

Думал ли ты когда-нибудь, что я преодолею к тебе, непутёвому мешку с костями, пренебрежение?

— Я тебя не понимаю!

Думал ли я когда-нибудь, что я, вышедший из костей Бероза, я, миссия которого — нести разруху, вдруг пойду против своей сущности, чтобы спасти тебя?

— Прекрати говорить загадками! Скажи, мать твою, прямо! Пустота зашевелилась. Сокола тряхнуло, и он не устоял на ногах. По белому пространству пошли мелкие трещины — из них обильно полилась вязкая жидкость. Она стекала к Соколу, была близка к нему, и всё же сохраняла расстояние, будто боялась подступиться и нарушить его личное пространство. Как глина, она соединялась из комков в неясное фиолетовое месиво и медленно формировала из себя фигуру: высокую, с широкими плечами, с умеренно мускулистыми руками и с чертами лица, которые Сокол никогда не забудет. — Я спас тебя, птенец. — Да чтоб тебя… — на выдохе сказал Сокол. Ахерон в образе Орла не скалился, не проявлял по отношению к наёмнику агрессию. Он не давил на него психологически и не старался запугать, чтобы тот сдался. Ему было так удобно — иметь физическое тело, видимое для Сокола, испытывающего перед Орлом вину за его гибель. Пожалуй, Ахерон впервые был недоволен тем, что человек так относился к этому образу, понравившемуся духу. Вместо того, чтобы упростить общение, оно, как назло, усложнилось. Дух протянул ему руку, и человек неуверенно принял помощь. — Из-за тебя я потерял себя. Я превратился в размазню, я лишь изредка вспоминаю, кто я такой. Я жалею, что мой брат уничтожает мир. Но не потому, что я хочу оказаться на его месте. Я привык к твоему дому, где гармонично сплетается жестокость и милосердие, добро и зло, ненависть и любовь. Я завидую тем, кто умеет в себе это сочетать. Я завидую тебе. Сокол, порядком удивлённый внезапным признанием Ахерона, задрал голову и глянул в его человеческие глаза, однако увидел только грустного Орла. Он, как ужаленный, моментально опустил взгляд, чтобы не сталкиваться с тем, кого по случайности убил. Одно дело, когда знаешь, что сотворил. Когда призрак мёртвого перестаёт преследовать во снах, а иногда и наяву. Сокол привык к мысли, что убийца. Он свыкся с осознанием, что на его руках кровь дорогих людей, и сколько бы он от неё не отмывался — всё бесполезно. И совсем другое дело, когда призрак продолжает мучить. Тогда все старания заглушить в себе вину теряли смысл. Взяв внешность Орла, Ахерон опять напомнил Соколу о непростительных ошибках, тяжесть от которых будет с ним всегда. Сглотнув, Сокол нервно ответил: — Я… я не знаю… как мне реагировать… — Никак. Тебе стоит знать, что вместе с жалостью я испытываю… облегчение. Да. Пожалуй. С правдой я снял с себя груз. Как оказалось, это полезно. Теперь я лучше понимаю запутанное человеческое мышление. — Почему ты мне это говоришь? Фигура Ахерона — гордая, с идеально прямой спиной, с расправленными плечами. Только было в нём что-то такое, из-за чего это показушное равнодушие казалось наигранным, иллюзорным. В его серых глазах плескалась сама тьма, и он не отводил пристального взгляда от Сокола, боявшегося услышать то, о чём он думал. — Я прощаюсь с тобой. От шока и разочарования, что его самое худшее предположение подтвердилось, Сокол приоткрыл рот, чтобы что-то из себя выдавить. Безуспешно. Ахерон прощался. Прощался. Он сохранял такую серьёзность, что невозможно было принять это за очередную издевательскую шутку. Сокол тщательно старался переосмыслить признание Ахерона, и оно отказывалось укладываться в голове. Как? Почему? Из-за чего? Он же дух! Неужели и духи смертны? Конечно, они выходили за возможности людей, никогда не славившихся прочным телом. Духи, как и драконы, жили столетиями, поскольку время не имело над ними власть. Они могли прибегать к регенерации, однако и у неё есть определённые ограничения: если от оболочки не осталось живого места, то ни о каком восстановлении не шло и речи; если лишили души, то дух мертвец. У Ахерона же нет собственной оболочки, от него остались только отголоски в виде памяти и силы. Его регенерация на минимальном уровне. Впрочем, навряд ли бы она помогла тому, кто всего себя отправил прямо в пасть дракону, чтобы отразить удар. — Какого…. Нет! Как… как я справлюсь без тебя против твоего брата? — истерично спросил Сокол. — Как мне… как нам спасти всех без тебя? Ты не можешь меня оставить! — Я позаботился об этом. — Ч… что? — Прямое столкновение с крылатым монстром сказалось на мне… не самым лучшим образом. Я умираю. Высыхаю. Я чувствую, как теряю связь с твоим телом и исчезаю. Мне сложно поддерживать свою душу, когда она распадается. Поэтому, когда меня не станет, ты будешь беззащитен перед Вальтегардом. Слова Ахерона потрясли Сокола. Он никогда не встречался с Вальтегардом, но он и не хотел с ним пересекаться. Этот дух, очевидно, менее сговорчивый, чем Ахерон. Он не имел никаких рамок и действовал чисто из собственных корыстных побуждений, не стеснялся проливать кровь, чтобы добиться цели. Вот какой вывод сделал о нём Сокол, вспоминавший все рассказы об этом злобном существе. Сокол, скорее для себя, чем для Ахерона, беспомощно прошептал: — Он убьёт меня… — Да. Ему не составит труда навсегда стереть тебя с лица мира. — Лицо Ахерона, принадлежащее Орлу, исказилось, как от боли. — Но я не могу оставить тебя. Я хотел уйти незаметно… У меня не получилось. — Ты… ты хотел бросить меня? Незаметно, серьёзно? Неужели… неужели я так противен тебе? — Нет. Я не думал об этом… Возможно, я не желал тебя огорчать. Уйти без объяснений легче, чем тратить время на разжёвывание сложных для человеческого мозга моментов. Сокол согнулся и опёрся руками о колени. На секунду он задержал дыхание и погрузился в тишину, чтобы переварить новые откровения Ахерона. — Ты… беспокоишься обо мне? Вопрос — глупый, а учитывая, кому он адресован, ещё и некорректный. Ахерон часто проявлял эмоции, которые, по идее, не должен, и Сокол не обращал на это внимания, он был занят совсем другим — тем, что действительно имело значение. А сейчас он посмотрел на него под другим углом, и с ужасом осознал, что Ахерон давно перестал быть просто духом. Он вышел на новую ступень эволюции и случайно приобрёл в себе те качества, которые невозможны для его жестоких сородичей. — Да. Я беспокоюсь. — Сущий… — только и сумел вымолвить Сокол. — Мне больше нет смысла за что-то сражаться. Я на распутье. Я слаб. Я… устал. Но для тебя ещё не всё потеряно. Есть один способ, который позволит сохранить мою магию в тебе. Конечно, Вальтегард по-прежнему будет существенной угрозой, однако с моей частицей у тебя будет шанс хотя бы выжить. Почему-то это благородство разозлило Сокола. Он мгновенно выпрямился, подошёл к возвышающемуся Ахерону и недовольно прижал палец к его не вздымающейся груди. — Мне не нужна твоя прокля́тая сила! Ты должен остаться. Ты! Она не имеет без тебя смысла! Ахерон дрогнул. Его губы плотно сжались, лицо, и без того безэмоциональное, стало каменным. Он размышлял, почему Сокол, предпочитающий его игнорировать, вдруг выдал то, чего Ахерон не ожидал. Человек, как он думал, должен был радоваться: дух наконец-то оставит его в покое, больше не изуродует, не ранит хрупкое сердце обидными колкостями. Разве это не повод, чтобы наплевать на его смерть? — И всё же это единственный вариант. Моя душа сольётся с твоей. Моё сознание станет твоим. Больше не будет моей сущности. Будешь только ты. — Ты умрёшь! — Да. Но моя сила сохранится в твоём теле. Она будет принадлежать лишь тебе. — Должен быть другой выход! Ты обрекаешь себя на полное исчезновение. Ты это понимаешь? Где твоя хвалёная гордость? — язвительно бросил Сокол. — Мы договорились, что я найду способ, чтобы освободить тебя! Почему ты не позволяешь мне исполнить наш договор? — Однажды ты спросил, как я могу вернуть своё тело. Как только меня заперли в книге, я лишился всего. Я бы никогда не вернул себе свою прежнюю оболочку, и за это я могу «благодарить» Вальтегарда, — с печалью поделился Ахерон. — Он не оставил от меня даже воспоминаний. Если бы я освободился, я бы скитался от разлагающегося трупа к другому трупу. Это не то, к чему я так рвался, и я признаю это с прискорбием. Сокол импульсивно ударил Ахерона по плечу — тот не сдвинулся. Тогда он зарядил ему по груди, толкнул, и даже на это дух никак не ответил. Он молча наблюдал за человеком, ведущим себя снова до безумия странно. — Должен… должен быть другой выход… Когда Сокол снова замахнулся, Ахерон перехватил его запястье в воздухе, не позволив до себя коснуться. — Почему ты так сожалеешь? Неужели ты не рад, что я наконец-то оставлю тебя в покое? Это разве не замечательно? — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Я ненавижу тебя больше жизни, но, Сущий, я не могу допустить, чтобы ты умер быстрее, чем я! Уголки губ Ахерона приподнялись в полуулыбке. Такой немыслимый бред мог сморозить только Сокол, нелогичный, постоянно противоречащий себе. Значило ли это быть человеком? Быть сложным созданием, находящимся вечно в поиске смысла и привязывающимся к тем, кто совершал плохие поступки? Ахерон не знал. На самом деле, он не хотел в этом даже разбираться. Сокол, несмотря на простоту, был для него сложной загадкой с подвохом. Чтобы понять его мотивы, нужно просто отключить голову, что для духа было весомой проблемой. — Ах, какой же ты глупый человек. Ахерон неожиданно притянул его в объятия, и тот, предпринявший слабое сопротивление, в итоге быстро угомонился. Сокол обнял его в ответ. В первый и последний раз. — Надеюсь, Вальтегард не убьёт тебя. Даже для такого жалкого мешка с костями, как ты, это недостойная смерть. Ахерон, посчитав свою шутку смешной, усмехнулся. — Нет, пожалуйста… Сокол не успел произнести его имя, как тело Орла потеряло свои очертания и превратилось во что-то желеобразное. Эта фиолетовая субстанция, ничем не удерживаемая, присосалась к одежде и к открытым участкам кожи, а затем проникла внутрь, чтобы навсегда слиться с душой Сокола. Пустота треснула, распалась на множество осколков. И больше от Ахерона ничего не осталось.

***

Прийти в сознание с разрывающим горло воплем было не самым лучшим опытом и в жизни Сокола, и в жизнях тех, рядом с кем ему посчастливилось оказаться. Он, охваченный фиолетовым пламенем, невольно оттолкнул от себя Медею, угодил ладонью по лицу Сандальфа и повалился на спину с приличной высоты. Удар не отрезвил, он его даже не почувствовал. Сокол не видел перед собой ничего, кроме застилающего обзор огня, исходящего прямо из тела и причиняющего сильнейшую боль. Он кричал так, что любой бы, кто проходил мимо, захотел бы где-нибудь спрятаться, лишь бы не слышать человека и не знать его страданий. Сокол цеплялся за волосы, в беспамятстве натягивал их, чуть ли не вырывая. Он царапал лицо, или то, что от него осталось, и пытался выбраться из кожи. Сокол хватал воздух, но тот распалял огонь, подпитывающийся человеческой агонией. Он горел заживо. Снова. И если в первый раз было терпимо, то теперь это выходило за рамки той боли, которую вообще могли ощущать смертные люди. Он знал, что не умрёт. Знал, что это пройдёт, забудется. Надо лишь переждать. Однако сейчас куда легче перерезать себе глотку, нежели это терпеть. Медея скатилась с дракона и подбежала к Соколу, извивающемуся на земле. Она не успела коснуться его, как языки пламени агрессивно потянулись к ней, мечтая уничтожить. Она отшатнулась и угодила в руки обеспокоенному Сандальфу, спустившемуся следом за Медеей. Он глядел на наёмника так жалобно, словно тот — маленький щенок, скулящий о потере матери. — Норфекс, — Медея, на секунду зациклившись на Сандальфе, обратилась к дракону, — сделайте что-нибудь! Умоляю! Ему же больно! По печальному взгляду Норфекса она поняла: тот снова беспомощен. Он не поможет человеку утихомирить огонь. Дракон был или слишком горд, чтобы снисходить до Сокола, или действительно чересчур слаб, чтобы бороться с фиолетовой магией, принадлежащей, без всяких сомнений, духу. Медея отвернулась. Она хотела закрыть уши и исчезнуть из реальности, сконцентрироваться на чём-нибудь ином, более приятном. Она мечтала спрятаться в безопасном месте, обнять себя и расплакаться, чтобы избавиться от тяжести в груди, не проходящей уже долгие дни. Зачем нужен мир, который умирает под натиском духов и драконов? Зачем нужно стараться за будущее, если в нём её друзья будут, как и сейчас, в постоянной опасности? В конце концов, зачем она, ничего из себя не представляющая, нужна миру и друзьям? — Медея, — тихо позвал её Сандальф, — смотри! Золотистая магия, выпущенная Норфексом, соблаговолившим опустить морду к Соколу, смешалась с фиолетовой, агрессивно борющейся с драконьей силой. Они сражались так отчаянно, словно реальные дух и дракон во плоти столкнулись в небе за право господствовать над миром. Золотистый сгусток в итоге поглотил фиолетовый, скоропостижно сдавшийся под чужим напором. Он обволок больше не извивающееся тело Сокола, и его живая половина лица, и без того красивая, заблестела от тысячи крохотных звёздочек, придавших некой святости. — С… Сокол? Медея сорвалась с места и упала рядом с другом. Она подхватила его руку и крепко прижала к груди, поцеловала костяшки и, к собственной радости, нащупала пульс. Сколько же раз он заставлял её волноваться. Сколько раз подвергал себя опасности! Медея хотела его стукнуть, наказать, проучить, но больше всего она желала, чтобы он обрёл равновесие с собой, чтобы ему больше не приходилось мучиться. — Сокол, дуралей прокля́тый… Сандальф опустился на колени напротив Медеи, тоже рядом с наёмником. Он из любопытства взял руку и смерил, насколько ладонь Сокола отличалась от его собственной. Пальцы у Сандальфа оказались длиннее и изящнее. — Почему он дуралей? — Потому что он Сокол, — зло пояснила Медея. — Это всё объясняет! — Что-то случилось с Ахероном, — не отстраняясь от человеческой компании, промолвил Норфекс. — Мне плевать на Ахерона! Пускай он хоть умрёт! — Он и умер, — сказал Сокол загробным голосом. — Зато ты жив! — А он был интересненьким… — удручённо поделился Сандальф. — Почему вы так странно меня держите? Медея и Сандальф одинаково быстро бросили руки Сокола. Тот, изменив положение, сел с прямой спиной и зевнул. В чёрной глазнице вновь вспыхнула белая точка, из-за которой стоящие перед ним существа превратились в размытые цветные пятна. По сравнению с нормальным человеческим глазом, видящим мир куда чётче, костяная сторона значительно уступала. К тому же два разных восприятия Солфаса путались между собой и доставляли много ощутимого дискомфорта. Сокол жалел, что посеял бинт, не только прятавший его уродство от остальных, но и помогавший ограничивать зрение, доставшееся по милости Ахерона. — Почему небо такое тёмное? — И тут же он заметил над столицей силуэты драконов. — А, точно... С этим надо разобраться. Медея потрогала его лоб, оказавшийся холодным. Пригладила взмокшие пряди волос назад и встретилась с голубым глазом, смотрящим как-то иначе, чем обычно: с явной решимостью прикончить тех, кто посмел нарушить спокойствие Солфаса. Он был до невозможности серьёзным, и ничего больше не указывало на то, что совсем недавно он страдал от фиолетового огня, сжиравшего живьём. — Сокол… ты… ты в порядке? Сокол похлопал себя по груди, по бокам. Он проверял, всё ли осталось при нём или, пока находился без сознания, что-то потерялось. К счастью, нет. Всё нормально. — Я вспомнил, как убивал твоего отца. Знала ли ты, что он вырезал племя Стриго? — неожиданно сказал Сокол, застряв пустым взглядом на своих ногах. — У меня трещит голова от воспоминаний, которые мне не принадлежат. У тебя славное детство. Твоя мать была красивая. Прямо как ты. У Медеи округлились глаза. Она бы ни за что не подумала, что Сокол затронет эту болезненную для неё тему. И не в какой-нибудь таверне за кружкой алкоголя, когда развязывается язык и начинаются душещипательные разговоры. А в момент, когда откровения совершенно неуместны. Ей пришлось собрать все силы, чтобы проглотить и возмущения, и возникшие вопросы. — Нет… я… я про другое спрашивала. Ты… Сокол, не слушая её, огляделся. Медея, Норфекс и Сандальф. Кого-то не хватало. — Где Делеан? — Он… ушёл, — ответила Медея. — Куда? И зачем? — Мы пришли к мнению, что во всём виноват… — Медея остановилась, чтобы подобрать менее резкие слова, которые бы Сокол не воспринял в штыки, как Делеан. — Понимаешь, это не точно… — Не тяни. — Его Милость. — Советник? — Ха-ха, да! — Сандальф, изображая взрыв, хлопнул в ладоши. — Бам! Так жаль… Э-э-эх! Я помню его славным! — Он не сошёлся с мнением Норфекса… и разозлился на нас, — пояснила Медея. Всплывающие когда-то запертые Ахероном воспоминания жутко отвлекали. Сокол старался сконцентрироваться на чём-то конкретном, хотя бы на голосе Медеи, только он быстро терялся, делался отстранённым. Он смотрел мимо неё, пока обрывки эпизодов из чужих жизней безостановочного крутились в его голове. Вот маленькая Медея. Она бежала с девочкой к отцу. Вот её отец, а это, наверное, её мать. Он наблюдал за тем, как та рисует. Какие же всё-таки проникновенные работы. Вот Орёл, он держал бледную руку беременной женщины, которую после убьют за сопротивление разбойники. Вот Сова, обнимавшаяся с плачущим младшим братом. К ним подошла сварливая женщина, грубо забравшая мальчика и оставившая Сову совсем одну. Вот молодой, ещё ребёнок, Ворон, сидевший за столом с уставшей матерью, выглядевшей на шестьдесят лет, но ей было всего лишь за тридцать. Одиноко горящая свечка в центре, пустой стул и нетронутая порция говорили о том, что её муж никогда не вернётся в этот забытый самим Сущим дом. Вот племя оуви, где Стриго и его друга грубо тащили в телегу, пока их сородичи убивали друг друга. А вот цветок. Красный цветок в замкнутом помещении, мимо которого все проходили. Красный цветок-брошь на его груди, когда он находился на балу. Он стоял рядом, ещё рассказывал о том, что это подарок. Сокол не контролировал себя. Он произнёс название случайно, когда хаотично разбросанные буквы образовались в единое слово: — Цинния. — Что? — уточнила Медея. Сокол поднялся на ноги, пошатнулся и упал обратно на землю. Из-за обилия информации он забыл, как правильно ходить. Ему казалось даже странным то, каким образом он дышал, моргал, глотал. Кто его этому научил? Почему происходило так, а не иначе? — Сокол! — Я в норме. — Он предпринял новую попытку подняться — и, о чудо, это вышло. — Подождите здесь. Я схожу за Делеаном. Его нельзя оставлять одного. — Ты уверен, что справишься? Давай… давай мы тебе поможем? Вдруг ты опять упадёшь? Медея обратилась за помощью к Сандальфу, пристально и без каких-либо движений изучающему Сокола. Очевидно, поддержки от Сандальфа ждать бессмысленно. — Не надо. Я не упаду. — Сокол, ты не в норме, — настояла Медея. — Я в порядке. — Неужели я одна понимаю, что ничего не в порядке?! — Дитя, — мягко позвал её Норфекс, — иногда нужно уметь отпускать. Прошу тебя, позволь ему в одиночестве дойти до вашего ниврийского компаньона. — Вы же видели, что с ним творилось! — Да. Но он может постоять за себя. Твоё волнение угнетает и его, и тебя. Пора плыть по течению и не барахтаться. Медея была категорически не согласна с позицией Норфекса, показывавшей в очередной раз его равнодушие. Однако на споры нет лишнего времени. Они и без того слишком медлили, оттягивали полёт в столицу всяческими способами, хотя могли бы давно уже там очутиться. Навряд ли они предотвратят разрушения, но спасти людей — вот что в их силах. — Возвращайся быстрее, — попросила Медея. — Спасибо. А куда он, кстати, пошёл? Медея указала направление, и Сокол, снова поблагодарив её, так уверенно, как только мог, помчался за потерявшимся Делеаном. Он не имел ни малейшего понятия, как его вернуть в команду, что нужно такое сказать, чтобы он забыл про все обиды и подобрел ко всем виновным и не особо, но Сокол что-нибудь придумает. Да, возможно, это будет как всегда невнятно, сумбурно, а что поделать. Делеан наверняка к этому привык. Нивр разместился совсем неподалёку от команды. Он спустился с холма и разлёгся в высокой траве, прячущей его фигуру от любопытных взглядов. Благо, Соколу удалось его разглядеть — серебристые волосы нивра отлично контрастировали с мрачным небом, на которое Делеан бездумно глядел. Усевшись около него, Сокол поставил локоть на своё колено и подпёр подбородок. — Делеан. Нивр, не отрываясь от неба, неоднозначно хмыкнул. Он выражал полное недовольство тем, что его побеспокоили, хотя в глубине души радовался, что про него не забыли. Это тоже злило Делеана, не понимающего, почему он так нуждался в том, чтобы про него помнили. Если бы к нему никто не пришёл, то он мог бы возвратиться в своё Королевство и убедиться, что его народ жив. А так, если за ним вернулись, то он должен снова последовать за командой, дабы восстановить тот хрупкий мир, который уже трещал по швам. Хотя, разумеется, он никому ничего не должен. Делеан, разозлённый, убеждал себя, что не привязался, что его не заботило ничьё благополучие, и, если честно, он одиночка. Ему несвойственно испытывать чувства, утягивавшие каждый раз назад. А потом Делеан думал о Медее, о том, как плохо бы ему стало, если бы с ней приключилась беда. Он тут же забывал про свои обиды и корил себя за поведение. А напоследок, уже будучи убеждённым в том, чтобы вернуться, всплывали слова Норфекса, и он осознавал, что не может его видеть — настолько дракон раздражал. — Пойдём. Мы собираемся улетать. — Ты когда-нибудь замечал, как окружающие к тебе несправедливы? — поинтересовался Делеан. Сокол предчувствовал долгие философские диалоги, которые в итоге ни к чему не приведут. — Давай не будем вдаваться в подробности. Несправедливость есть всегда. — Дракон, на которого я возлагал большие надежды, разочаровал меня. Он защищает человека. Монстра! Из-за него погибают люди. Он выпустил духов! Так почему же Норфекс оправдывает его? — Если хочешь, ты можешь его убить, — пожал плечами Сокол, когда Делеан повернул к нему голову. — Только я сомневаюсь, что это облегчит твою боль. — Он не достоин смерти. Он должен страдать. — Да. Может быть. — Даже не скажешь, что я жесток? — Зачем? От этого вопроса Делеан растерялся. — Неужели тебе его не жаль? Ты же с ним общался. Добродушное лицо советника, всплывшее в сознании, резко вызвало отторжение. Были ли их разговоры искренними? Поддерживал ли он его или, на самом деле, делал вид, чтобы втереться в доверие и заполучить то, что ему внезапно понадобилось? Спасал бы он его дважды от Святого, если бы Сокол не представлял какой-то личный интерес? Он его не ненавидел. Но Соколу точно обидно за потраченное впустую время. — Мне было бы жаль, если бы наше общение не строилось на лжи. Сокол коснулся чаронита, подаренного Вестейном. Намереваясь вырвать его и бросить, он остановился на полпути и с поражением отпустил камень. Он не должен висеть рядом с подарком Орла, и всё же Соколу не хватало злости на советника, чтобы полностью избавиться от упоминаний о нём. Он, на самом деле, вообще как будто перестал что-либо чувствовать. Делеан, наблюдая за ним, скептично поднял бровь. — Хорошо. Я рад, что ты не защищаешь убийцу. Сокол сглотнул. — Пойдём уже. Плевать на Норфекса. У него свои беды. Обижаться на него — себя не уважать. — Он протянул Делеану руку. — Если ты вдруг захочешь прикончить советника, то я тебя не остановлю. Норфекс тоже не посмеет. Когда всё узнается, советника и так казнят. Так что тебя не обвинят. — Ненавижу драконов, — бросил Делеан, принимая помощь Сокола. — Да. Я тоже. — Это ведь ненормально, что я хочу, чтобы драконы и духи перебили друг друга? — Если рассматривать это с точки зрения пережитка прошлого, то почему бы и нет. Но, с другой стороны, это геноцид. — Их почему-то это не беспокоит, — фыркнул нивр. — Поэтому они и пережитки прошлого. Не говори главное Медее. Она не поймёт. Да и Сандальфу тоже. Ему лучше меньше слышать о плохом. Сокол развернулся к Делеану спиной и пошагал к холмику — обратно к команде, ожидавшей его и нивра. — Почему ты так носишься с ним? — задал вопрос Делеан, поравнявшись с человеком. — Он не праведник, если ты об этом. И я попрошу не считать его таковым. — Почему он не праведник? — Он такой же, как и мы. И, мне кажется, он заслужил свободу. — И ты хочешь ему дать её? Сокол, задумавшись, немного помедлил. — Да. Пожалуй. Сандальф бывает странным, но он такой, какой есть. Мой наставник назвал бы его «поломанным ребёнком». Он всех нас когда-то так называл. — Сокол, не теряя времени, почти забрался на самый вверх. — Это значит, что ты такой же, как все. Не изгой. Просто были неприятные обстоятельства, повлиявшие на тебя. Внезапно молния, прежде атаковавшая участки земли около столицы, угодила по верхушке холма и проделала в ней приличную дыру. Сокол, которому повезло оказаться далеко от удара, лишь пошатнулся. До Делеана, плетущегося следом за Соколом, волна не добралась, и он оценил обстановку достаточно эмоционально, чтобы выкрикнуть: — Там же Медея! Он шустро обогнал Сокола и рванул к дракону сквозь горящую траву, застилающую серым дымом обзор. Делеан почти пролетел злополучную яму, отделяющую его от человека, за жизнь которого он переживал больше, чем за свою. — Медея! — Делеан! У него сразу отлегло от сердца, когда он услышал голос Медеи — звонкий, здоровый. Он неудачно врезался в неё, машинально обхватил руками и перевернулся в воздухе, чтобы она упала на него и не ушиблась. Он, жутко разнервничавшись, представил в голове столько кошмарного, что теперь не мог насмотреться на невредимую Медею, у которой, разве что, выбилось из причёски несколько прядей. Она, обхватив его узкое лицо, чмокнула в кончик носа и рассмеялась. — Ты вернулся! Делеан не отрывал от неё взгляда. Он чувствовал в груди сильный прилив радости и чего-то ещё — того, что заставляло его лепетать перед Медеей. Он хотел сделать ей подарок, чтобы обрадовать. Хотел обнять и защитить от любых опасностей. Делеан забыл и про Норфекса, и про драконов с духами. Он глядел в карие глаза Медеи и осознавал, что обязан сказать это сейчас. Без промедления. — Ты... ты моё счастье, Медея... — О-о-о, — Сандальф вытер воображаемые слёзы, прислонил одну ладонь к другой и прижал к щеке, — как это мило! — Вы видели, что творится… о-о… Наткнувшись на валявшихся на земле Медею и Делеана, Сокол, пропустив самое интересное, беспомощно обратился к Сандальфу, будто тот мог ему что-то пояснить. — Тс-с! Не порть атмосферу! — Я не порчу… — обиженно пробурчал Сокол. — Портишь! — Как же ты неугомонный. Медея улыбнулась Делеану, сильно смутившемуся от неловкости. Он не считал ошибкой свои слова, однако, наверное, она теперь решила, что он совсем свихнулся, если наплевал и на посторонних, и на обострившуюся проблему в виде конца света. Почему же он стал таким несдержанным? — Мы обсудим всё после, хорошо? — произнесла Медея. — Д… да… Медея поднялась с Делеана, на котором расселась, и отряхнулась. Он последовал её примеру. — Тут находиться небезопасно, — вымолвил Норфекс, наблюдающий всё время за бьющими по земле молниями. — Нам нужно в столицу, — взял слово Сокол. — В самое пекло? — удивился Норфекс. — Ага. Как обычно. — Сокол пожал плечами. — Повлияем на что-нибудь. Возможно. Я в душе не знаю, как пойдёт. Кого-то не устраивает? — Сокол… если Ахерон… — Медея прокашлялась. — Если он умер, то ты?.. — Он поделился силой. — Потрясающе, — не сдержался Норфекс. — Что бы сказали мои родители, доживи они до этого эволюционного момента? — Я бы на их месте не доживал, — хмыкнул Сокол. — Ну, в принципе, они отлично справились с задачей. — Сокол! Это грубо! В отличие от Медеи, Делеан комментарий оценил. — Так что, нам стоит ждать от вас новой помощи? Последней, надеюсь. Заодно присоединитесь к своим сородичам. А то вы только смотрите… Вы бы им пригодились, — заявил наёмник, окончательно потеряв границы дозволенного. — Сокол! — Каюсь. Помою себе как-нибудь язык с мылом. — Он прав. Я неоправданно медлю — и за это платят драконы, которых я обязан защищать. — Норфекс воззрился на мрачное, пугающее небо. — Мне нужно переговорить с Харозом, чтобы образумить его. Только так у нас появится минимальный шанс расправиться с рассвирепевшими духами. — Отлично. Мы будем в сторонке, — махнул Сокол. — Пожалуйста, посадите меня на себя. — Куда ты так рвёшься? — Я? — Он повернулся к Медее. — В столицу. Она мне уже как родная. А вам? — Не люблю столицу! — Отлично тебя понимаю, Сандальф, — с чувством кивнул Сокол. — Как всё закончится, предлагаю вместе создать сообщество, где будем порицать её. — Не хочу порицать… Лучше избегать! — Ладно. Тогда сообщество, где будем всех отговаривать от посещения Куллара. Вот потеха, когда численность приезжих людей резко сократится. — Ты несерьёзен, Сокол, — заметила Медея. — Ты не осознаёшь масштаб проблемы. — А чего осознавать? Брат Норфекса мечтает нас убить. Брат Ахерона мечтает нас поработить. Отлично же. Столкнём их вместе, пускай оторвутся друг на друге. — Сокол подошёл вплотную к Норфексу, глядя на него без каких-либо эмоций. — Приношу искренние извинения. Пожалуйста, поднимите меня наконец. Дракон усадил нетерпеливого Сокола себе на спину, и наёмник оказался первым, а не последним, как в прошлый раз. Он был несказанно доволен. — Если человек хочет в эпицентр, то я не смею возражать. Но что касается других? — Я «за»! — рассмеялся Сандальф. — Это будет прелюбопытнейший опыт! Норфексу было грустно, что Сандальф присоединился к Соколу, рвущемуся на смерть. И одновременно с этим он испытывал гордость за человека, отчаянно и без страха желающего спасти невиновных. Дракон, вздохнув, неспешно посадил Сандальфа к Соколу, и праведник, чтобы при полёте не упасть, заключил наёмника в такие тиски, что Сокол чуть не задохнулся. — Понимаю твои страстные порывы, но полегче. — Ой, прости! — Ничего. Просто обними и прижмись. Сандальф ослабил захват, и теперь это стало более-менее походить на крепкие объятия. — Та-а-ак? — игриво уточнил Сандальф. — Да, сойдёт. У Медеи напрочь отсутствовало желание лететь в самое месиво, но бросать Сокола для неё было равносильно самому ужасному предательству. Поэтому она согласилась присоединиться к сомнительной авантюре, и Норфекс усадил её за Сандальфом. А затем за Медею — Делеана, отправившегося вслед за ней. И вот они снова вместе. И вместе собирались исправить ошибки, к которым имели, пускай и не по собственной воле, прямое отношение.