Блинное дерево

Громко проорал над ухом петух, выкатывая щуплую свою грудь. Валька открыл глаза и уставился на белёный потолок. — Бать, там каша. Только подгорела немного… — Не хочу. Отвернулся Валька к стенке, чтобы не видеть Вовку, и снова глаза закрыл. Авось уснёт ещё ненадолго, авось в этот раз Женю увидит — живую. Да уснёшь тут! Вовка над душой стоит, хоть и не видишь его, а всё равно нет покоя. Валька сел, рывком сбросил одеяло в несвежем пододеяльнике — давно бы надо постирать, да рука не подымается. Подушка до сих пор чуть ландышами пахнет — это Женины духи, сам ей из города привозил. Свежее бельё если и напшикаешь из бутылька, всё равно не то будет, не тот запах, без души. — Бать… Валька исподлобья на Вовку глянул — нос этот вздёрнутый с конопушками, широкие скулы, вихры цвета спелых ржаных колосьев. Вылитая Женя. Только чтобы на Женю хоть разок ещё взглянуть, душу продал бы, а на Вовку смотреть тошно. Вовка это будто почувствовал, голову опустил. — Постричься бы тебе, — сказал Валька. — Уже и ушей не видать. Раньше-то Вовку Женя стригла, а теперь что, самому, что ли? Встал Валька, в кухню прошаркал, хлебнул воды из кувшина. Вовка следом потащился, стоит и босые ноги свои разглядывает. — Ну чего тебе? Иди в школу. — Был уже, бать. Валька нахмурился. Выглянул в окошко — вроде и вправду дело к вечеру, вон какое зарево над полями. Куда ж день-то ушёл? — Бать, ты поешь, тебе надо. Совсем по-взрослому это прозвучало — и не из-за баска, который у Вовки в последнее время прорезался. — Ох ты ж… — покачал головой Валька. Как же быть-то теперь? Как жить эту жизнь? Вспомнилась вдруг полянка с блинным деревом, захотелось отчаянно вернуться в этот сон. Как бы одним из этих домовят стать, чтобы есть себе блины, на качелях качаться да горя не знать? — Там ещё простокваша есть в погребе, — сказал Вовка. — А хлеб вчерашний, баба Нюра пекла. Ты поешь, ладно? И пошёл, с глаз долой пошёл, чтобы не терзать отцу душу. Валька встрепенулся, резануло что-то. — Куда ты? — Пройдусь. Может, порыбачим с пацанами. — Ну, иди, иди… Валька отвернулся к окну, к дороге. Вот бы Женя показалась за поворотом! Но Жени не было. Прошагал, загребая пыль ногами, Вовка — ссутулившийся, руки в карманах, голова опущена, без ведра и без удочки — и снова стало пусто и безлюдно.