«Награда для Вождя Пролитариата».

Соколов — 2 ( Мадрид, октябрь сорок шестого) — Прямо, пожалуйста, — сказал американец, — тут недалеко. — Сколько я слышал, неплохо кормят в «Эмператрис» , — заметил Соколов. — Это здесь, недалеко, направо. — Я верю только в ту кухню, которую знаю... Пошли, пошли, быстрее. — Вы, насколько я понял, — Соколов щёлкнул зажигалкой, проговорив сквозь зубы, — любите немецкие традиционные блюда? — Вы очень наблюдательны. Мы знакомы с вами от силы два дня, а вы.. — Три дня. —.. а вы уже многое обо мне знаете. Это похвально, хотя немного и пугает. Соколов посмотрел на американца, заглянув прямо в глаза. — Если так боитесь, то могу вам гарантировать полную безопасность. — Благодарю. Ладно, пошли быстрее. — Погодите, — сказал Соколов. — Красный свет. Оштрафуют. Пешеходов не было, машин тоже, время трафико кончилось, однако светофор упёрся в улицу своим тупым и разъяренным красным глазом, не моргая, стой, и всё тут. — Наверное, сломался, — сказал американец. — Надо ждать. — Ну их к черту, пошли. — Оштрафуют, — повторил Соколов. — Я их знаю... — Нас не оштрафуют, — ответил американец и пошёл через дорогу. Сразу же раздался свисток полицейского ; он был не молод уже, этот капрал, учтив и немногословен ; штраф на месте взять отказался, потребовал документы ; сказал адрес участка, куда надо прийти для разбирательства факта нарушения правил движения, и, отойдя к тротуару, сел в машину без опознавательных знаков полиции, — ясное дело, таился, караулил нарушителей. ,, Лихо, — подумал Соколов. — Очень хороший ход для игры. Притворяться обычным человеком, чтобы лучше собирать нужную информацию или следить за жизнью граждан ". — Сволочи, — сказал американец, — маскируется. Не беспокойтесь, я уплачу за вас штраф. — Ну - ну, — усмехнулся Соколов. — Валяйте. — Поскорее идти никак не можете? — Очень спешите? — Не то чтобы очень, но... ,, Но почему они подкрались ко мне именно сегодня? — подумал Соколов. — Чего они так долго ждали? Смысл? Отчего это приурочено к тем дням, когда в России полным ходом идёт революция? Мир ждёт приговора ; но ведь здесь, в Испании, убеждены, что многие будут оправданы, а кого-то лишь для вида отправят в тюрьмы. Я-то в это не верю, в российской власти некого оправдывать, там находится самые страшные преступники. Но ведь дыма без огня не бывает? Нельзя же выдавать желаемое за действительное? Можно, увы, можно, — с тоской возразил себе Соколов. — Но я не верю, что кто-то из всей этой «главной» компании избежит смерти... Нюрнбергский процесс какой-то, ей богу...Здесь кричат о том, что есть и для них оправдание, а нужны действия, нужно решение ". Соколов похлопал себя по корманам. Сигарет не было. — Хотите курить? — поинтересовался американец. — Зря, на улице это рискованно, прямая дорога к раку, никотин въедается в лёгкие вместе с кислородом, это — навечно, подумайте о своём здоровье... — Спасибо за совет. — Не верите? — Как же я могу не верить, если вы повторили мои слова? Ты не имеешь права, сказал себе Соколов, думать :,, мне отсюда не выбраться "... Человек, допускающий в самом начале дела возможность неудачи, обречён на проигрыш.. А у меня не дело, а жизнь... Если я не смогу выбраться отсюда, я кончусь, нервы не выдержат, сорвусь... Это я вправе себе сказать и услышать, потому что это правда... Я на пределе, я это знаю, и закрывать на это глаза и уши — значит, обманывать себя, а такого рода намеренный обман чреват катастрофой... Я обязан выбраться, я вырвусь отсюда, иного просто быть не может. Не имеет права быть, поправил он себя, я по - прежнему в схватке, и я не вправе её проиграть, это будет слишком уж несправедливо... А сожжение Джордано Бруно было справедливым? — спросил он себя и снова пожалел, что в кормане больше нет сигарет ; это очень плохо, когда тебе приходится идти в неизвестность, не понимая, что тебя ждёт (хорошее, во всяком случае, не грозит), и не иметь с собой пачку крепких " Дукадос". *** Польша. 2051. Польское посольство. 15 часов. 49 минут. Прошло около двух недель, пока Войцех Новак наконец-то закончил работу над докладом об обстановке в России настоящего времени. Несмотря на то, что данный проект должен был лежать в готовом виде на столе у президента уже через пять дней после визита в Москву, дипломат никак не мог взять себя в руки. Постоянно вставал из-за стола, ходил, тяжело дыша, по своему кабинету, то и дело то закрывая, то настеж открывая окно. Глаза и голова сильно болели, ломило в спине. ,, Какого черта я не могу сесть и написать этот доклад? — злился он на себя. — Неужели это так сложно, Новак? Сложно, — признался он себе, — сложно. Ты боишься себе признаться в этом, но ты испугался. Тебя испугало то, что произошло в Москве. Во всей России ". *** Соколов — 3 ( Мадрид, октябрь сорок шестого) — Вы очень напряжены, — сказал американец, — напрасно... Не бойтесь. — Я боюсь только дурного глаза, — ответил Соколов. Американец рассмеялся : — Неужели верите в дурной глаз? Не поддавайтесь мистике. — Так все же в какой ресторан вы намерены меня пригласить? — В тот, где хорошо кормят. Сытно. И разнообразно... Вы очень сильно напряжены, я вижу. Да? Вам ничего не грозит, поверьте. Соколов усмехнулся : — Поверить? А это по правилам? — Вообще-то — нет, но мы — исключение. — Как я стану теперь жить без документов? — спросил Соколов, поняв, что тот полицейский не зря ждал их в машине ; кому-то был очень нужен его документ, единственный, удостоверяющий личность доктора Брунна и его право на проживание в Испании сроком на семь месяцев. — Жить трудно, — согласился американец, — но существовать можно вполне. ,, Я проиграл время, — сказал себе Соколов, — а это единственно невосполнимый проигрыш. Я проиграл его, пока лежал без движения, потому что именно в те месяцы русские снова стали «угрозой для человечества», коммунистов в Америке посмели назвать «агентами иностранной державы», а их деятельность объявили враждебной ". *** У Соколова в Варшаве до революции в России жил двоюродный брат – известный в городе психиатр. У брата была дочь Мария. Когда отец погиб в тридцать девятом, она перебралась в Краков. Сначала она жила в доме у брата, а когда он перешел на нелегальное положение, сняла себе комнату – от покойного отца осталась коллекция золотых монет и несколько подлинных средневековых гравюр, на это можно было жить. Некоторое время Мария работала в университете, но когда университет закрыли – по планам русских, в Польше должны были быть только начальные школы, – она стала работать переводчицей на железнодорожном узле. Здесь она познакомилась с Игнацием Домбровским, инженером и близким другом польского дипломата и министра Войцеха Новока. У этого самого инженера была сестра Ирена. Она была невозможно мила, по улице ей ходить трудно: все оглядывались, особенно русские. Именно так, на улице, когда она возвращалась с работы (выучилась на медицинскую сестру), с ней познакомился Войцех Новак – по матери поляк, по отцу немец. Он ходил за Иреной два года – краснел, вздыхал, сох. Мать Войцеха жила в Лозанне, там у нее был обувной магазин. Чтобы достать документы на выезд к матери – ему нужно было тридцать тысяч марок. – Здесь – нет, – сказала ему Ирена, – среди этого вашего скотства может быть всё, но не может быть любви. Здесь мы никогда не будем вместе. Увези меня в Швейцарию, где не стреляют и где озера в горах, – я стану тебе женой. – Я тебя увезу, а ты меня там бросишь. – Поляки могут делать всё, что угодно, – ответила Ирена, – только они не умеют нарушать данного слова. – А деньги? Откуда я возьму столько денег? Приехав на пять дней в Варшаву, Соколов пошел по всем своим связям: любыми путями ему нужно было выйти на этого Войцеха. Два дня прошли впустую. Утром, когда он встретился с племянницей, та сказала: – Знаешь, ничего нельзя обещать наверняка, но встречу я тебе устрою. Насколько мне известно, этому Войцеху, дипломату и министру, для счастья с Иреной нужны деньги. Может быть, тебе поговорить с ним? По идее, денег у него должно быть много, но последнее время дела у него идут плохо, и руководство страны им не довольно. 09. 08. 2051. 12 часов. 14 минут. ,, Бедный этот Войцех, — думал Соколов, иногда бросая на дипломата внимательный быстрый взгляд, — что же это с ним такое сделали, что он от любого шороха дёргается? ". Он заметил мелкую дрожь во всем теле посла и его готовность сразу же закрыть голову руками. ,, Такая привычка вырабатывается либо ещё в детстве, когда идёт формирование личности, либо в тюремной обстановке. К этому привыкают быстро, отвыкают — медленно ". …Когда Новак и Соколов наконец остались в комнате одни, Соколов сказал: – Я знаю вашу историю. Помогите мне, я помогу вам. – Кто вы? – Моя история, возможно, похожа в некоторой степени на вашу. Я люблю женщину, но она находится у определённых людей, которые не хотят отдать мне её просто так. За эту женщину они требуют от меня определённые документы. Мне нужно, чтобы эта женщина была со мной, мы уедем в горы – там мои родители, а вы уедете в Швейцарию – там ваша матушка. – Какие именно вам нужны документы, ради спасения женщины, которую вы любите? Соколов закурил, пустил к потолку дым, прищурился и ответил: – Эти документы называются : « материал, который вы смогли собрать, побывав в России и проведя беседу с вождём Константином Константиновичом Октябрьским» Я знаю, вы вели беседу, и у вас есть запись всего разговора. – Вы с ума сошли… – Я не сошел с ума. – Это невозможно. – Отчего? – Оттого, что мне дорога жизнь. – Вы будете чисты. – Каким образом? – Сначала мне нужно ваше принципиальное согласие. – Это невозможно… – Хорошо. Допустим, вам поступает приказ – передать весь собранный вами материал президенту Польши, как вам и нужно. Я забираю копию всего этого материала, оставляя вам оригинал, и вы больше никогда обо мне не услышите. Даже если вы приедете со своей женщиной в Швейцарию и будете расспрашивать абсолютно всех и каждого о моём местонахождении, вам ни о чём не смогут рассказать. – Это невозможно… – Вы меня не так поняли. Я знаю, вам нужны деньги, чтобы уехать с Иреной ( да, мне известно имя вашей избранницы) в Швейцарию. Разве нет? – Допустим. – Я даю вам эти деньги. Я даю вам тридцать тысяч. Вы мне даете мою женщину. Да, моя работа не совсем, признаюсь вам, законна, но зато я получаю очень большие с этого доходы. — Кем вы работаете? — Ганстером, — огрызнулся Соколов. — Если часть вашей работы заключается в том, чтобы нарушать законы, я вынужден об этом сообщить в нужные органы. Соколов усмехнулся : — В таком случае, я сообщу этим самым органам и о вас, пан Новак. У меня имеются интересные данные на ваш счёт, показать? Я знаю о вас даже больше, чем вы можете представить. И, кстати, — он чуть наклонился вперёд, — ваша жена в курсе, что вы спите с другой женщиной и хотите с ней сбежать? Войцех Новак отпрянул назад. Он понял : шантажировать этого человека бессмысленно. Соколов откинулся на спинку кресла, устало прикрыл глаза, и дипломат увидел его красные, мокрые от слёз усталости, веки. И ему вдруг стало до ужаса жалко этого человека. — Поймите, — медленно заговорил Соколов, открыв глаза и устало-рассеянно смотря куда-то в сторону, — я не плохой и я не собираюсь делать вам плохо или больно. Я хочу, чтобы вы помогли мне, а я, взамен, помогу вам. Я больше рискую в этой ситуации. Я, а не вы. Пожалуйста, давайте мы с вами просто поможем друг другу. Передача этого материала — мой единственный шанс. Только тогда я смогу заполучить ту женщину и быть полностью уверенным в том, что она принадлежит мне, — он потянулся и добавил, — это же... истинное счастье для мужчины. – Нет… Это невозможно… В комнату вошла Ирена – глазищи зеленые, длинные волосы на плечах, талия осиная. Она остановилась возле двери и сказала: – Да, Войцех. Не «нет», но «да». Дипломата прижало к стулу, лицо его засветилось, пальцами захрустел. ,, Несчастный парень, – подумал Соколов, – ни черта не соображает, весь под ней". – Да, – повторил Новак. – Но мне ваш план не до конца понятен… – Это уже другой разговор, – ответил Соколов. – Валяйте-ка рисуйте план вашего посольства и опишите всех служивших там, кого знаете. И график ваших дежурств. Я составлю точный план. И, — он расслабился, сел поудобнее, подперев левой рукой подбородок, глядя на Ирену, — дайте мне форму и удостоверяющий документ, чтобы я пройти к вам смог. Или сами встретьте меня, если вам так будет проще. Словом, делайте всё возможное, но до одиннадцати часов вечера я должен получить этот материал. – Хорошо, – ответил Войцех. – Вы боретесь за свою любовь. Я буду драться за свою. Пятнадцать тысяч вы мне должны передать, когда я составлю тот график, который вы просите. Пятнадцать – в тот час, когда передам вам копию материала. – Вас никто не собирается обманывать, Новак. – Я тоже не собираюсь обманывать… Ирена, стоявшая в дверях, сказала: – Он прав, пан, он прав. Вы боретесь за свою судьбу, он за свою. Здесь я обязана молчать, иначе он не будет мужчиной. А вот вы, — она многозначительно посмотрела на Соколова, — настоящий мужчина. Вы умеете добиваться нужных вам целей. Ваша избранница должна быть без ума от вас. Кто она, кстати, по профессии? — Математик, — ленивым, расслабленным голосом фыркнул Соколов, будто он находится под шафе. — Значит, она сделала абсолютно верный и точный выбор. — Мг, расклады на «Таро» заказывала, — лениво улыбнулся Соколов. — Перестаньте шутить, пан, вам это совсем не идёт. — Ладно, — Соколов поднялся и, подойдя к девице, одними пальцами по-отцовски погладив ту по щеке, — больше не буду. Вы, пани, можете идти. Когда Ирена вышла из комнаты, Новак проговорил : — Но я так и не понял : для чего они вам? Соколов поднял на него голову, несколько секунд молча пристально смотрел тому в глаза, после чего, медленно улыбнувшись, сказал тихим, хрипловатым, немного пьяным голосом : — Новак, рискуете потерять работу. Вы из-за любви ничего не видете и не слышите. — Простите, но она... — Хороша в постели? — резко спросил Соколов. Дипломат посмотрел на него изумленным взглядом : — Что вы, будто вчерашний школьник, на меня смотрите? Мы с вами оба взрослые люди. — Очень. — Ну, а что касается документов, — проговорил Соколов, закуривая, — лично мне они не нужны. Но что поделать людям моей профессии? Я выполняю данное мне поручение и не имею права на ошибку. — Ну, тут вы немного заблуждаетесь. Все имеют право на ошибку. Абсолютно все люди. — Можете считать меня исключением. — Мне бы такую самооценку. Как у вас. ,, Какая тут к черту самооценка? Я рискую каждую минуту своей жизни, я могу в любой момент сделать неверный шаг, свернуть в ненужную сторону. Это может произойти с любым, тут я согласен. Только вот кому-то за это ничего не будет, кого-то — спасут, а я — погибну. Это не ты валялся месяцами в госпитале, когда тебе, с розламывающией болью в голове, приходилось продолжать слушать, видеть, понимать, продумывать, анализировать, находить верный путь к спасению себя самого. Когда приходилось натужно сблевывать ту чёртову рыбу, в которую добавляли снотворное, не давая этой дряни уничтожить окончательно организм. Когда любое движение причиняло дикую боль. Я хотел заплакать, чтобы сделать себе хоть как-то легче. Но я не мог заплакать. Мне было страшно. Мне было страшно показать им мои слабости. Я же знал, что за мной следят. Каждый час, каждую минуту. Когда тебе, — обращался Соколов сам к себе, — сказал тот главный врач, которого ты ненавидел, что ты больше никогда не сможешь нормально ходить, и любое резкое движение будет причинять тебе дикую боль. А что ты тогда сделал? Ничего. Заставил себя поднять голову, посмотрел на него и лёг обратно. И как же ты был счастлив, когда выбрался оттуда, когда почувствовал тот запах осени. Ты не почувствовал себя собой, ты почувствовал себя свободным. Ты понял, что прошёл данный этап игры и пошёл дальше. Ты же не боялся умирать. Ты боялся оставить их абсолютно одних. Одному жить не так плохо, потому что не так страшно умирать, а повидав сына, умирать страшно ". Когда Соколов вышел из здания и, оглядевшись по сторонам, медленно пошёл по направлению к нужному дому, он продолжал думать : правильно он поступил? Не разболтает ли этот Новак всё своему начальству? Да нет, вряд ли, — думал Соколов, — ему же хуже от этого будет. Упустит свой шанс, а я молчать не стану и все карты на стол выложу. Разразится скандал, начнётся суматоха, и я тихо уйду, потому что обо мне резко все забудут. *** Уже в восемь часов утра, на следующий день, Соколов снова был в Москве, находясь на нужной квартире, писал шифровку Центру, передавая всю информацию об обстановке в России — как по отдельности, так и в целом — и об возможных контактах с Польшей. Спустя два дня, внешняя разведка получила данные сведения. 10. 08. 2051. 19 часов. 19 минут. Соколов, часто оглядываясь по сторонам, старался найти свою подругу. ,, Умеет она позвать на место встречи и скрыться из виду. А ты ищи, Соколов. Действительно, тебе же больше нечем заняться, как ходить искать нужного тебе человека ". Решив, что искать ту бессмысленно, Соколов внезапно обратил своё внимание на разговор вождя (тот тоже присутствовал на данном приёме) с молодой девушкой, лет 19-ти, не больше. Соколов узнал её. Это была младшая дочь известного инженера, который состоял в хороших отношениях с Октябрьским. Его же младшая дочь — красавица Лика ( её настоящее имя было Лиза, но все, почему-то — как в кругу семьи, так и в абсолютно чужих кругах общества, — обращались к девушке только так) была даже не столько красавицей, сколько до невозможности милой и привлекательной. Она всегда находила, что сказать, была начитана, образована, училась прекрасно, пользовалась вниманием у мужского пола ; знала несколько языков, вежливо и дружелюбно относилась ко всем окружавшим её ; голос у неё был приятный, стройная, миниатюрная фигурка, короткие русые волосы, несмотря на то заплетенные в две маленькие косички. Словом, девчушка была очаровательна. Именно так её описывали вождю. Тот слушал девушку, хитро улыбаясь по своей обычной манере, слегка прищурив глаза, будто, слушая её, параллельно оценивал ту. — Ну, как обстоят дела у вашего папы, моя прелестная? — спросил Октябрьский, улыбаясь. — Сейчас намного лучше, чем было, — ответила девушка, улыбаясь в ответ и слегка краснея, — и всё это благодаря вам. Вождь продолжал улыбаться, а девушка, видя эту улыбку и чувствуя его пристальный взгляд на себе, всё больше смущалась, перебирая подол своего синего длиннего платья. ,, Бедная девочка, — подумал Соколов, наблюдая эту сцену, — совсем ничего не понимает. А как-же много приходится пережить, чтобы научиться это понимать... " — Очень, кстати, жаль, что вас не было на съезде вчера, — продолжал Октябрьский, смотря на девушку, — мне скучно было без вас. — Я хотела, правда! — во все глаза глядя на вождя, отвечала Лика. — Я прям с самого утра готовилась, но папа попросил меня отнести чертежи ему в конструкторскую, и я пропустила время встречи... — Он собирается уезжать? — Да, на строительство моста поедет. — Куда? — Во Владивосток, кажется... Или в Сибирь. Право, он говорил мне, но я даже не слушала. — Что же вы такая невнимательная? — Нет, я очень внимательная, поверьте мне, но я в тот момент думала... — О ком? — О вас, — выпалила Лика, окончательно покраснев. — Ну ладно вам, — искренне улыбнулся Октябрьский, — я не на столько интересная личность, чтобы обо мне думать часами. — Вы ошибаетесь! Именно о вас и можно и нужно думать! — Именно нужно? — Во всяком случае, мне, — смиренно ответила девушка, склонив голову на бок. — Я, возможно, через несколько дней заеду к вам. Если у меня не получится, то что вам передать, милая? Лика восторженными глазами смотрела на вождя, видимо, стараясь не упасть без сознания прямо здесь и сейчас. Подумав лишь пару секунд, она тихо ответила : — Отправьте лилии. Белые, если сможете. — Сделаю в лучшем виде, — улыбнулся Октябрьский, пожимая ей руку. ,, Руки бы тебе оторвать", — мрачно подумал Соколов, сам до конца не поняв, к кому именно было адресовано это пожелание. Он отвернулся, каким-то скучающе-усталым взглядом рассматривая окружающих его людей. — А я всё-таки, почему вас не было? — Я же сказала вам. Вы устали? — Милая моя, я же прекрасно вижу, что вы не пришли не из-за этого. — Почём вы знаете?! — девушка помолчала пару секунд и, опустив голову, осмелилась ответить. — Да. Вы правы. Опять... — Так какая причина на самом-то деле? — Я думала, что буду вам лишь мешать. Вам и без меня было весело. — Почему вы так считаете? — Разве... Разве это не так? — Нет, душа моя. Для меня уж нет таких мероприятий, где весело, — проговорил Октябрьский по-доброму улыбаясь, и Лика увидела в его глазах тот особенный мир, который ей не был открыт. — Для меня есть такие, где менее трудно и скучно. — Как может быть вам скучно там, где вами восхищаются?! — Отчего же мне не может быть скучно? — Оттого, что вы всегда лучше всех! Октябрьский помолчал пару секунд, как-то застенчиво улыбнувшись, словно влюблённый мальчик : — Во-первых, никогда, а во-вторых, если бы это и было, то... зачем мне это? Я всего лишь выполняю необходимую часть моей работы... Поэтому и не хочу, чтобы вы смущались. Соколов не слышал и не слушал их разговор дальше и просто отошёл в другую часть зала. Он спокойно стоял, расслабленно-рассеянно рассматривая вечерний закат за окном. — А я думал, вы сегодня не придёте, учитывая вашу не любовь к мероприятиям такого рода, — внезапно услышал он голос за своей спиной. Соколов обернулся и, увидев вождя, снова пожалел, что не может сейчас закурить. ,, В таком случае, лучше тебе перестать думать", — промелькнуло в мыслях у разведчика. — Добрый вечер, — чисто ради правил этикета ответил Соколов и сразу заметил на себе недовольные, осуждающие и напуганные взгляды пары «верных товарищей» вождя. — Вам сообщили о сегодняшнем приёме? — Иначе бы меня не было здесь, — улыбнулся Соколов, — и не только потому, что я... Мужчина не договорил. Он почувствовал на себе ещё один взгляд и тотчас обернулся, строго-вопросительно глядя куда-то в сторону. Поняв, кому принадлежал этот взгляд, Соколов, с трудом удерживаясь, чтобы не начать громко смеяться на весь зал, опустил голову, хмыкнув от безвучного смеха. — Что это вы? — спросил Октябрьский, внимательно следивший за всеми действиями Соколова. — Думаю, это по поводу вас, — ответил мужчина, продолжая улыбаться, и Октябрьский не смог не отметить, насколько красила его лицо эта улыбка. — Вон, та девушка. Октябрьский вытянул шею и, увидев всю красную от ревности и злости Лику, быстро отвёл взгляд, как-то боязливо поджав плечи. — Вы будто два влюблённых школьника, — заметил Соколов. — Да нет, это я так. Меня подобные... взгляды больше не смущают. Мне ж уже не девятнадцать, как ей. — Ей девятнадцать? — Удивились? — Я ей дал шестнадцать. Слишком она юна и свежа, — мужчина пожал плечами и вдруг снова улыбнулся. — Она на японку похожа. — Как вы поняли? — У неё глаза большие, но узкие, раскосые. Такие даже у коренных японак не часто встретишь. — Вы интересуетесь историей и культурой Японии? — Я жил там. — Вы и там успели побывать? — Я много где успел побывать : в Мадриде, Лиссабоне, Токио, Анкаре, Париже, Милане... — Какой вы, однако, любитель экзотики. — Я? Нет, мне просто скучно сидеть дома, — усмехнулся Соколов и, заметив на себе пристальный взгляд, будто сдался и на вздохе ответил, — ладно, просто я журналист. Вернее, работал журналистом. — Тогда другое дело. Решили забросить это дело? Надоело? — Нет, я очень любил эту профессию. Просто устал от постоянного шума, от этой безумной гонки, чтобы первым узнать самые свежие новости, от бесконечной критики... Короче, решил, что все. Слишком я стар стал для этого дерьма, — абсолютно спокойно закончил свое объяснение Соколов. — А какой случай был самым запоминающим для вас в вашей работе журналистом? — Думаю... как раз поездка в Японию... — Ну и как вам страна восходящего солнца? — Природа там миниатюрная, слишком яркая и изысканная... Маленькие улицы, поэтому мне, как любителю много и быстро ходить, было трудно первое время мириться с тем, что большую часть дня я вынужден сидеть дома. — Вы же с трудом на ногах держитесь. — То есть? — Хромаете... на левую ногу, — медленным, каким-то заискивающим голосом проговорил Октябрьский. Не получив никакой реакции возмущения от собеседника, он завершил, — не думайте, что вы один такой внимательный к деталям. — Отомстили, — улыбнулся Соколов. — Так из-за чего это? — Просто кое-кто не умеет на мотоциклах разъезжать. Мне тогда лет семнадцать было, кажется... если я ничего не путаю... Да, вроде бы, семнадцать. Ну и я, почувствовав себя независимым и вполне зрелым, решил самостоятельно, никому не сказав, прокатиться на мотоцикле отца. При этом, без какого-либо снаряжения. — Соколов помолчал, видимо, давая переварить собеседнику сказанную им информацию. — Доктор сказал, что ходить буду, но и хромать, по всей видимости, всю оставшуюся жизнь — тоже. — Как вам... нелегко пришлось. — Поверьте, я уже настолько привык, что не могу представить себе свою жизнь без этой боли в ноге. Да и потом, она не такая уж и сильная. Он замолчал. Видно было, что желания продолжать разговор на данную тему у мужчины не было. Октябрьский, быстро подметив резкую изменчивость в поведении собеседника, ловко перешёл на другую тему : — Так вам, как я понял, жить в Японии не понравилось. — Ну нет, отчего же. И там были свои... положительные моменты. — Это какие? – Общество прекрасных дам, — усмехнулся Соколов. — Соколов... я серьёзно. — Я тоже. — Тогда чем они вас так привлекли? — Меня, скорее, привлекла лишь одна... девушка. Остальные... просто были симпатичны, привлекательны, но не более того. — Понимаю вас. Ну и как вам с ней? — Я жил у неё в квартире. За её счёт, считайте. — Какой вы нахальный! — усмехнулся Октябрьский. — Да? Я тоже так думаю. Однако она считала иначе. Она и уговорила меня жить с ней. — А вы... — Нет, — быстро ответил Соколов, поняв ход мыслей вождя, — ничего этого не было. Вернее, было, но серьёзных планов на совместную жизнь мы не строили. Она знала, что я в Японии проездом и должен буду уехать. Я предлагал ей уехать вместе со мной, она отказалась. Сказала, что отчий дом, где родилась и выросла она, и где и умерли её родители, для неё, — Соколов смахнул с глаз чёлку, — на первом месте. Попросила лишь писать ей почаще. Я писал. Редко, правда, но писал. А спустя пол года я узнал, что она вышла замуж за какого-то предпринимателя. — Расстроились? — Напротив. Я был искренне рад за неё. Пожелал ей счастья. С тех пор она мне и не писала. Соколов повернул голову в другую сторону и увидел, что рядом с Ликой стояла пожилая, но статная женщина. Она, видимо, что-то говорила своей юной дочери, параллельно поправляя в её причёске искусственный цветок ввиде белой лилии. И всё бы у неё вышло с первого раза, если бы дочка каждый раз не поднимала своих рук, чтобы самостоятельно решить данную проблему. И лишь после строгого обращения матери :,, Елизавета!", — девушка смиренно опустила голову и отдалась в ловкие руки женщины, которые мигом поправили причёску. Соколов, наблюдая всю эту семейную сцену, не мог сдержать улыбки. Он обернулся к Октябрьскому и сказал ему : — Она очаровалась вами, поэтому так себя и ведёт. Для её возраста это нормально. — Ну вот и я думаю... Я никаких планов на неё не строил, а она напридумала себе чего-то. — Бывает. Опять-таки, для её возраста, да и для девячьей натуры, — это абсолютно нормально. Она, случаем, не читает Бунина, Блока или Шекспира? — Читает всех троих. Как вы узнали? — А ещё она, по всей видимости, любительница Викторианской эпохи в Англии и французских романов. — Уже не буду спрашивать, откуда знаете. Сами догадались, видимо. — У меня свои возможности. — Только упустили о ней в своём анализе одну деталь : она хочет выучить японский. — Пусть учит, — пожал плечами Соколов, — раз хочет. — Как будет по-японски :,, Я люблю тебя"? — У японцев не принято так говорить. Они говорят :,, Ты мне нравишься". А по-японски «я люблю тебя» будет звучать так :,, 愛してます", — ответил Соколов и улыбнулся. — Хорошее произношение у вас. — Спасибо. — Кстати, раз уж мы заговорили о любовных делах, скажите, вы.. Октябрьский не успел договорить : — Саня! — раздалось за спиной Соколова и тот почувствовал, как кто-то резко обнял его. Быстро взяв контроль над ситуацией, мужчина заставил себя удержаться на ногах, поймав на себе насмешливо-вопросительный взгляд Октябрьского. Соколов ничего не подумал на этот счёт, прекрасно понимая, что в данной игре он не имеет права не то что говорить, но даже думать в открытую о ненависти к этому человеку. — Да, привет, Лер, — проговорил мужчина. Девушка встала рядом с с ним. Соколов, поправив пиджак, строго посмотрел на неё. — Только во - первых, я — Саша, а не Саня, а во - вторых, пожалуйста, не бросайся больше так на меня. — А, да, извини, пожалуйста. Или...извините? — Да нет, ничего, валяй, — устало ответил Соколов, доставая сигарету. Он сделал несколько медленных шагов назад, закуривая ; задрал голову, выдыхая горький дым. ,, Только что обидел девочку, — грустно подумал он. — Ай да Соколов, ай да сукин ты сын ". Резкий мужской голос вывел его из раздумий : — Уважаемый товарищ, — мужчина лет сорока в строгом деловом костюме подошёл к нему, недовольно окинув с ног до головы. — Я, возможно, оскорблю ваше чувство гордости, но вы находитесь не в притоне, а на важном приёме. Так потрудитесь убрать сигарету и нормально начать общаться с, — он резко понизил голос, — правителем государства. — Полностью согласен, — подключился второй товарищ, стоявший чуть пооддаль от первого. — Мы настаиваем : раз вы хотите посещать мероприятия подобного рода, потрудитесь сдерживать свои порывы энтузиазма. Соколов поматал головой : — Слушайте, что это вы со мной как с ребёнком разговариваете, товарищи? Я, к вашему сведению, уже давно окончил университет и, опять-таки, уже давно работаю, будучи вполне взрослым человеком, — он прокашлялся. — Или объясните, чем я вызвал ваше недовольство, или не критикуйте без повода. — То есть, вы считаете, что нету абсолютно никакого повода? — Даже мне стало интересно, что это за повод такой, который не замечаю даже я. Оба испуганно переглянулись и, обернувшись на голос, сразу выпрямили спины: — Здравия желаем, товарищ Октябрьский! — Ну, я вам тоже, но расскажите мне, что такого сделал этот товарищ? — он кивнул на Соколова, давая понять этим двоим, чтобы они расступились, показывая его ему. — Этот товарищ... ведёт себя неподобающе. — Да ну? — весело спросил Октябрьский. — Как-то не заметно. — Ну право же, здесь же не притон! — А вы, по всей видимости, там бываете слишком часто, раз так хорошо знаете о том, как ведут себя в подобных заведениях... — внезапно ответил Соколов, докуривая сигарету. Октябрьский неожиданно рассмеялся, задрав голову, держа руки плотно скрещенными на груди. Смех у него был красивый, звонкий, вполне описывающий его натуру. — А ведь правда, что это вы так часто об этом говорите? Соскучились по приятному обществу женщин, товарищ? Надоело работать? — Нет, что вы, как можно, я вовсе.. — Завтра зайдите ко мне : надо обсудить пару вопросов, — строго сказал вождь, недовольно сверкнув глазами. Соколов же в этот момент уже успел быстро и, по своему умению, незаметно уйти, понимая, что на сегодня с него хватит. ,, Смог поднять настроение вождю и найти себе двух врагов. Молодец, Соколов ".