«Награда для Вождя Пролитариата».

Соколов — 4 ( Мадрид, октябрь сорок шестого) Все те дни, пока разведчик лежал в госпитале и слышал над собою постоянный, изматывающий грохот двигателей, он видел только одно лицо — человека, который приносил еду и, помогая принять сидячее положение, бесстрастно следим за тем, чтобы все было съедено. Возможно, в еду мешали снотворное, потому что сразу после этого Соколов погружался в тупое и бессильное забытье ; противиться судьбе он был не в силах уже, воспринимая происходящее отстранённо, равнодушно. Однажды, правда, сказал : — Слушайте, вы же человека держите, а не умирающую псину...Очень жарко всё время. Можно принять душ? — Никс фарштеен, — ответил человек, и тогда Соколов понял, что все эти дни еду ему приносил русский. Не может быть, сказал он себе, чтобы русские меня грохнули в тот вечер ; это, наверное, какой - нибудь... Он не ответил. Резкая боль вернулась в его сознание, и он, впервые благодаря эту проклятую боль, снова погрузился в туманное бессознание. Как-же лихо меня перехватили, сонно думал он ; стоило моим отстать на сто метров всего, стоило мне остаться одному — и все! Я ж знал, что меня пасут, постоянно, каждодневно, ежечасно пасут, надо было бежать через тот чёрный ход, который всё время был открыт, а я не бежал, у меня сил не было бежать. Куда бы я с прострелённымы рёбрами убежал? И какой-то вялый туман в голове до того мгновения, пока я не ощутил раскалывающий треск в темечке, и это было последнее, что я ощутил тогда, в тот промозглый майский день. Май совсем не ощущался : дождь, ветер... И я в том лёгком пиджаке, который даже не успел застигнуть. Зачем ты полез в эту драку? Зачем ты, прекрасно понимая, что с тобой может произойти, решил придушить того скотину? Ты же понимал, что едва на ногах стоишь, Соколов! Чего ты этим хотел добиться? Что ты хотел доказать себе и другим? Героем себя показать? Кому? В Центре всё - равно бы об этом не узнали, а если б и узнали... им было бы, в лучшем случае, без разницы. В худшем — уволили бы. Он почему-то вспомнил берега Атлантики, те душные тропики, пропахшие рыбой, мазутом и канатами, — у каждого каната в порту свой особый запах, странно, почему так? ... Утром тот-же человек поднимал его и вёл в туалет ; сам он, без посторонней помощи, идти не мог : нужна была поддержка. Спасибо, что хотя бы дверь закрывать не запрещал, думал Соколов, хоть немного ценил личное пространство. Помнил, как долго не мог ни только долго сидеть на корточках, но и просто стоять на месте. Сразу начинали болеть икры, затем — резкая боль начинала резать ступни, и ноги переставали его держать, а удерживать равновесие не мог : не было сил. — Слушайте, — неожиданно сказал как-то бессловесному человеку Соколов, — неужели у вас нет даже пипифакса`? — Никс фарштеен, — заученно ответил тот, держа в руках запястья Соколова, надевая на них свежие бинты, параллельно сглатывая ком в горле и часто моргая, глядя на большие, глубокие, рваные рубцы. ... Он мог осознанно, поэтапно думать лишь утром, перед походом к врачу — до рыбы и перед рыбой - ужином ; всё остальное время лежал в мокром беспамястве, руки болят, в ногах — бесконечный колющий холод, тело задеревеневшее, лишь изредка сведёт судорогой икры, но он воспринимал эту судорогу как благо, свидетельство того, что жив, что происходящее не бред, а явь, самая что ни на есть реальность... Он заставлял себя не терять счёт дней, понимая, когда заканчивался день, и наступала долгая бессонная ночь. Ночи летом короткие, быстрые, лёгкие, но для него один ночной час был равен трём. Многие стараются думать перед сном о хороших вещах, чтобы побыстрее уснуть. Но Соколов понимал, что любая тема, о которой он может начать думать, будет ещё сильнее мучать его. И ему пришлось запретить себе думать обо всем, лишь медленно анализировать прошлые диалоги, встречи, беседы... Изредка он видел перед собой лицо жены. С досадой и болью вспоминал те месяцы, проведённые с ней, те ночи, когда не было этого страха, а лишь лёгкость, забота и приятное тягучее ощущение в организме. В тот день, когда его признали вменяемым и психологически здоровым, он наконец то смог признаться себе. Значит, правда, сказал он себе ; значит все, что я гнал от себя все эти годы, и о чем запрещал себе думать, чему запрещал себе верить, что постоянно рвало сердце — правда. Соколов расслабился и сказал себе : времени тебе отпущено немного, начинай готовиться к тому, во что ты запрещал себе верить, — как можно верить перебежчикам вроде Кривицкого, Баженова, Раскольникова?! А ты, спросил он себя, ты, который был весь Октябрь в Смольном, ты искренне верил тому, что писали о нас, немцах, в конце тридцатых? Нет, ты не верил, ответил он себе со страхом, но ты считал, что дома происходят процессы, подобные тем, что сотрясали республиканский Конвент Франции — Марат, Робеспьер, Дантон... А кем ты считал Сталина, неожиданно спросил себя он, Робеспьером или Наполеоном? Отвечай, приказал он себе, ты обязан ответить, ибо врачевать, не поставив диагноз, преступно... Почему тот человек смотрел на тебя тогда, в твои первые дни прибывания в Испании, во время первой и последней встречи, с такой плачущей, бессловесной тоской? Почему он не ответил ни на один твой вопрос, а произнёс лишь два слова :,, Приказано выжить"? Почему он запретил тебе возвращаться домой? Почему он повторял, как заклянание :,, Приказано сражаться до последнего. Вживаться, вживаться, вживаться..." А почему ты отказался возвращаться в Берлин, когда тебя наконец-то вызвали — накануне революции в России?! Только ли потому, что ты считал невозможным бросить работу против коммунистов? Ты боялся, признался он себе, ты попросту боялся, потому что все те, кого начиная с сорокового года вызывали в Берлин после секретных заданий, исчезли навсегда, бесследно, словно канули в воду... Ты спрятался за спасительное " приказано выжить", ты решил ждать. Сын своего отца — ожидание никогда не приводит к победе... Точнее — «одно ожидание» . Не надо так категорично отвергать великое понятие ждать... Ждут все : и Галилей в тюрьме инквизиции, и Станиславский, выходящий на генеральную репетицию, и Рокосовский, готовящийся к наступлению с Северного фронта, и Роммель, дожидающийся нужного момента к танковому наступлению. Ты успокаивал себя придуманной самозащитой : крушение гитлеризма в двадцатом веке и борьба с коммунистами неминуемо поведёт к изменению морального климата дома... Не ускользай от самого себя, приказал он себе. Ответь раз и навсегда : ты верил, что все те, кто помогал тебе, а после были расстреляны — предатели Родины, шпионы и враги? Ты никогда не верил в это, сказал он себе и почувствовал освобождающее облегчение. Но тогда отчего же ты продолжал служить тем, кто уничтожил твоих друзей? За что мне такая мука, подумал он. Почему только сейчас ты должен исповедоваться перед самим собой? Это не исповедь, а пытка, это страшнее любой пытки... 11. 08. 2051. 12 часов. 12 минут. Переминаясь с ноги на ногу, два дипломата смотрели то друг на друга, то на двери кабинета. — Ну что вы стоите как два школьника у кабинета директора? — раздраженно спросил секретарь, отрываясь от заполнения бумаг. — Это вы верно сказали, товарищ... — Степан Богданович! Ну будьте вы профессиональны! Вы министр, а не баба! — На самом деле, он прав. — Ну а вы, Глеб Александрович? Вроде как деятель революции, который ещё в начале тридцатых годов кричал :,, Пришёл умереть за революцию! ", — дипломат, доверенное лицо вождя, а мнетесь как девственница перед первым разом. Глаза у секреторя были опухшие, красные, мокрыми от слез. Он досадливо махнул рукой и, будто ничего до этого не говорил, снова погрузился в работу. Услышав, как открылась, а затем сразу же закрылась дверь кабинета, он облегченно вздохнул. 12 часов. 16 минут. — Но товарищ Октябрьский, вы не понимаете! Дело не только в его поведении, но ещё и в постоянном курении, депрессивном состоянии и.. и в ужасном отношении к людям! К вам! В целом. Октябрьский медленно отвел свой взгляд от окна и, устремив его на своих помощников, спросил : — А что ж это вы на меня не ругаетесь, когда я курю? Или вспомнить все те дни, когда у меня были стрессы, нервные срывы, недосып? Я прекрасно помню свое состояние и отношение к... вам, — он улыбнулся, обнажив красивую ровную улыбку белых зубов. — Что же вы мне ничего не говорили, ребят? Октябрьский почувствовал, как оба сжались под его взглядом. Чувствуя свое превосходство — его в такие моменты осознаешь быстро, — он продолжил, обращаясь к Глебу Александровичу : — Глеб, мне напомнить тебе о том, как ты призывал всех их к революции? — он махнул рукой в сторону окна, указывая на гуляющих по Красной площади людей. — Мне напомнить, как ты поддерживал меня, говоря, что нет ничего невозможного, что я всё смогу и стану тем, кем хочу? — Я все прекрасно помню, товарищ... — Товарищ? Я полагал, мы с вами сохранили дружеские отношения. — Нет, дело не в этом. Дело не в вас, — он поймал на себе острый взгляд голубых глаз, — не в тебе. Дело в нём. — Неужели он так сильно вас оскорбил? Не понравилась шутка? А мне его сленг нравится. Даже слишком... — По крайней мере, вы остались довольны. — Я — да. Повеселел. Разбавил скучную атмосферу. От таких этого ожидаешь в последнюю очередь. Октябрьский как-то резко замолчал, неожиданно о чем-то задумавшись. Он молча смотрел в пол, медленно постукивая длинными пальцами по краю стола. — Товарищ Октябрьский, — вывел его из раздумий Степан Богданович, — все в порядке? — А нравится вам за спиной других шушукаться, я посмотрю... Не так ли, товарищи? — тихим, хрипловатым, мягким голосом спросил Октябрьский. ,, Ему бы таким голосом в постели с кем-то говорить, а не нас пилить ", — подумал Глеб Александрович, будучи всегда достаточно дерзким ко всем людям во всех отношениях. — Будто вы этим никогда не занимались, товарищ Октябрьский, — сказал он, прямо глядя на вождя. — Что - что? — тонким заискивающим голосом переспросил Октябрьский, взглянув глаза в глаза сказавшего. — То, что вы слышали. — Хочешь проявить себя, да? — Так точно. — Ладно, — улыбнулся вождь, — я дам тебе шанс. После зайдёшь ко мне, индивидуально поговорим. Ну, а что касается ваших претензий, я скажу вам так : занимайтесь лучше своими делами, которые я вам поручаю, естественно, доверяя вам. Надеюсь, вы это понимаете? — Так точно, — в один голос ответили двое. — Чудно. А с... Как его фамилия? — безразлично спросил Октябрьский, хотя прекрасно помнил как имя, так и фамилию данного человека. — Соколов. — А с Соколовым я, если будет нужно, сам разберусь. Можете за меня не волноваться, — улыбнувшись, сказал вождь. — А теперь, давайте, шагом марш отсюда. У меня, к слову, еще полно работы. Когда те двое ушли, Октябрьский вызвал к себе секреторя и сказал ему :,, В ближайшие несколько дней вызовите ко мне начальника внешней политической разведки. На вторую половину дня. Точное время скажу чуть позже ".