Принцип айсберга

Тик-так это просто игра в ладошки Кто из нас кошка, кто из нас кошка Давай поиграем с тобой немножко Да, понарошку, да, понарошку Кто тут решает, кому больней Видишь ладонь — непременно бей Слабо ударил — ударь больней Мы соревнуемся, кто сильней В этой игре все равны, но некоторые ровней (Максим Свобода — Игра в ладошки)

***

Конец декабря. Семь месяцев назад.

Они столкнулись в коридоре в декабре. Арсений молча снял очки, облокотился о стенку напротив молодого человека и взглянул на часы. А потом снова на молодого человека. Тот не проявил никакой инициативы, даже не поздоровался. Только улыбнулся из вежливости, кивая в знак приветствия, и отвел свои уставшие глаза. Редакция еще пустовала. Новых лиц в отделах не ждали — даже старые неохотно ехали на работу. Все текстовики благополучно сдали свои материалы в верстку и теперь согласовывали правки от Любы из дома. Дело было только за дизайн-группой, которая тоже не особо спешила в зимнее утро на работу. Они стояли у кабинета шеф-редактора, даже не пытаясь постучать и спросить, есть ли там кто. Арсений, в общем-то, и не собирался стучать. Он дернул ручку, но дверь оказалась закрыта. Распечатанные материалы уже с корректорской правкой были готовы прямо сейчас вылететь из рук и разлететься по всему коридору, как в дешевых сериалах. — Вы к Любе? — мужчина попытался спросить максимально доброжелательно. — Нет, я к Любови Алексеевне, — парень усмехнулся, а следом поправил горловину колющегося свитера. Возможно, эта фраза показалось бы грубостью другому человеку подобного статуса, но не Арсению. Тот только заинтересованно приподнял бровь. — Не переживайте так, это один человек, — их уголки губ еле видно растянулись в улыбке. — Да? — молодой человек попытался изобразить что-то вроде удивления. — Спасибо, что как-то ввели в курс дела, а то сейчас бы искал Любовь Алексеевну в другом здании. Такой безэмоциональный обмен колкостями был совсем не похож даже на типичные перебранки редактора с коллегами. Перед ним стоял человек, который вряд ли пытался произвести приятное впечатление. Он определенно был не похож на новичка в медиа. Что из себя представлял этот высокий парень, Арсению было неважно, но ему хватило пары минут, чтобы удостовериться, что тот — не зеленый стажер. Да и легкие синяки под глазами на пару с неаккуратно побритыми щеками говорили об одном — бывалый. Дедукции мужчины можно было бы поставить памятник. Он сразу считал стальной взгляд, по двум фразам — поставленный голос, затем — ехидную ухмылку, которая выдавала раздражающую самоуверенность. «Такие» вызывали вопросы. Зеркало на выезде Арсений сегодня точно не заказывал. — В соседнем здании ее искать не придется, — он взглянул на уведомление в телефоне. — Она в пробке. — И насколько все плохо? — парень потер глаза, покрасневшие то ли от холода, то ли от усталости. — Ну, учитывая, что, скорее всего, она еще заедет за своим утренним кофе и только потом поедет через Суворовский, то ждать минимум полчаса, — мужчина подровнял листы, медленно скатывающиеся вниз. — Сами оценивайте степень проблемы. Молодой человек пошел вперед по коридору, определенно зная, куда идти, повернул в кухонную зону, где одиноко стояла кофемашина и пустые мисочки для печенья. — А Вы не шибко уважительно относитесь к своему шеф-редактору. Он сказал это буднично, даже не пытаясь в субординацию. Витало ощущение, что над Арсением сейчас посмеивались. Даже фраза, брошенная как-то несерьезно, не звучала как обвинение, а скорее как ирония со стороны того, кто про истинное отношение редактора к Любовь Алексеевне знал не понаслышке. — А Вы у нас уже, видимо, бывали, — тот практически передразнил его, садясь на диванчик и закидывая ногу на ногу. — Капсулы в первом ящике рядом с раковиной. Где-то между пресным капучино и отвратительным американо валяется горячий шоколад. — Так любезно, что Вы мне предложили… — его перебили. — Нет, я Вам лично, — он специально акцентировал внимание на обращении, — ничего не предлагал, — на него перевели недоуменный взгляд. — Это мне. А парень только хмыкнул, совсем не собираясь возмущаться такой язвительности, и молча достал две капсулы. Обе с изображением горячего шоколада. Они провели в молчании еще минут десять, пока кофемашина соображала, как делать напитки, а Арсений соображал, что вообще происходило этим зимним утром. Человек напротив определенно знал их редакцию. Определенно зашел не с улицы. А еще определенно вызывал множество вопросов. — Сахар нужен? — тот потянулся за пакетиком. — Сыпать сахар в и так сладкий шоколад — это кощунственно. Он протянул горячий напиток Арсению, нечаянно задевая его кисть. — Люблю кощунство, — и всыпал два пакетика сахара в свою кружку. Две чистые прозрачные чашки, обнаруженные на полке, можно было считать находкой, учитывая, что многие сотрудники так и не возвращали их. Гость сел на другой край дивана, поставил кружку на журнальный столик, глядя на поднимающееся солнце за панорамными окнами. Этим двоим открывался Петербург на рассвете. Тот самый, от которого веет меланхолией и зимним ощущением тоски. Разве что Литейный проспект всегда оживал быстрее, чем этого хотелось, и под окнами уже громко гудели машины. Но северный холод, проникающий во все щели офиса, продолжал вгонять в апатию. Солнечные блики метались по полу и стенам, но на них никто не обращал внимания. Начинался день. Где-то у лестничного пролета слышались разговоры сотрудников, которые поднимались на шестой этаж в свой отдел. — Так что же? — Арсений поправил очки и перевел на парня тяжелый взгляд. — Мне стоит уточнить цель Вашего визита? — он слегка надменно его осматривал, пока гость разглядывал кухонную зону. — Или в Вашем плане, кроме грабежа нашей кофемашины, больше ничего и не было? На него посмотрели так, как не смотрели уже очень давно, — с одного уровня. На лице этого сравнительно молодого мужчины читалось такое же нахальство, такая же самоуверенность и такая же усталость. — В моем плане было наконец-то разобраться с договором в мой первый рабочий день, — он достал из кармана электронную сигарету и жестом спросил «можно ли», ему в ответ только кивнули. — Сделать вид, что я удивлен? Нет, Арсений не ошибся, выбирая эту фразу. Его мимика действительно не выдавала ни удивления, ни интереса, ни чего-либо еще. Как там было у классиков про глаза, которые не улыбались, когда улыбался герой, так было и здесь. Какая-то пустота сквозила во всем. — Можете попробовать. Они улыбнулись друг другу, сделали глоток горячего шоколада и синхронно перевели взгляд на проходящую мимо девушку. Она поздоровалась с Арсением, что-то спросила про заверку материалов и пошла вдоль по коридору в коворкинг. В остальном сохранялась все та же тишина. — Мы не то чтобы часто общаемся с эйчарами, но вроде бы у нас не было открытой вакансии, — мужчина спустил очки на нос, используя этот прием как прямой способ давления. — Не думаю, что для Любы это было проблемой. — Так все-таки Вы ее протеже? — он закатил глаза, ухмыляясь и откидываясь на спинку дивана. — Или очередной ухажер? Или, может, она снова на молодежных карьерных форумах подбирает себе кадры? Любому человеку после такой беседы захотелось бы поскорее позвонить начальству и уточнить, что вообще за сюр творится. А еще очень захотелось бы выяснить, какого черта сотрудники позволяют себе такую фамильярность. Но Арсению в лицо только посмеялись, улавливая эту нотку иронии. Он пытался не показывать непонимание, но его это всё удивляло. Большая часть сотрудников, устроенных Любой из «великого добродушия», обычно с целью «помочь студентам развиваться», вылетали как пробки. Не всегда сразу после встречи с редактором тематического отдела, чаще — спустя пару дней работы с ним. Эта шутка про «тест-драйв Арсением Сергеевичем» расходилась уже далеко за пределы редакции. Он знал себе цену, а еще знал, что работать у него хотели многие. Наверное, этот мужчина с надменным взглядом и обаятельной улыбкой напоминал коктейль из Миранды Пристли и Грегори Хауса, может, потому и интересовал. Отточенный ум, талант и его принципы делали свое — он уже много лет отказывался возглавлять предложенные журналы и работал на свой. Нужно было бы добавить, что под «руководством шеф-редактора», но нет. Он руководителей уже давно не признавал, при этом совсем не боясь выговора или увольнения. Его не могли уволить: на нем все держалось. Так и пользовался своим положением, зная, что уже сколотил себе статус и карьеру, — теперь никаких «но» ему на пути встретиться не могло. При любом дуновении ветра мужчина мог хлопнуть дверью и уйти на должность главного редактора в одно из более успешных, более оплачиваемых изданий, закопав Любу и «вышестоящих» за один день. Арсений не нарушал правила — он их игнорировал и казался человеком ужасным, но отчетливо знающим свое дело. Может, потому к нему так хотели попасть на стажировку и так боялись его издевок. А кто не боялся и проходил через всю эту мясорубку, становился первоклассным специалистом и был благодарен. Об Арсении Сергеевиче всегда отзывались либо отвратительно, либо с восхищением. И только те, кто подошли слишком близко, понимали, что ни под одно, ни под второе описание он не подходил. Требовательный мизантроп, не стыдящийся прямоты и пользующийся своим неограниченным талантом, — он знал, что он хорош и что изначально настраивал людей против себя. О таких, наверное, пишут в книгах. Но была одна проблема: Арсений был не героем романа, а реальным человеком. — Всего-то теперь какой-то руководитель дизайн-группы, — парень допил горячий шоколад, закатал рукава свитера и протянул руку мужчине. — Теперь Ваш коллега. — Отвратительное наименование, больше никогда его не используйте. И зачем-то оба улыбнулись. Обычно люди на этом моменте не смеялись, не прыскали смехом, не отводили глаза. Люди вспыхивали, начинали спрашивать, как вообще можно так разговаривать, а потом уходили, обещая нажаловаться. А этот «новый руководитель дизайн-группы» просто смотрел глаза в глаза, и в его взгляде читалась знакомая искорка сарказма. — Тогда просто Антон, — он продолжал держать руку для рукопожатия. — Просто Антон, а куда Вы дели прошлого руководителя? Тот только усмехнулся, что мужчина так и не протянул руку в ответ, недоуменно взглянув на это дурацкое проявление вежливости. — У Вас его и не было, Арсений. Его аж передернуло от такого фривольного обращения. — Я не часто наведываюсь в соседний отдел, — тон стал еще более сухим. — Главных дизайнеров мне хватало, чтобы понимать, кто командует работой. — А стоило бы. Верстка — процесс занимательный, особенно для коллег из соседних отделов, чьи материалы обычно занимают по два разворота. Подколол. Этот человек точно знал все про редакцию, точно не первый раз здесь был и точно уже имел дело с Любой. А еще неплохо был осведомлен о редакторе тематического отдела и даже не пытался этого скрывать. Они смотрели друг на друга изучающе, но Антон все так же не убирал руку. — Да, обязательно, в ближайшем будущем я сделаю исключение и поднимусь на шестой этаж, — Арсений цокнул языком. — Сразу после того, как Вы исключите панибратство из обращений. — То есть никогда? А руки пожали. Они смотрели словно в зеркала, точно понимая, что это не гонка «кто кого переговорит», не игра и даже не попытка в изощренную дерзость. Они изначально не были конкурентами. Оба оказывались уже сформировавшимися профессионалами. Антон знал, с кем ему пришлось бы рано или поздно встретиться, — в этом Арсений был уверен. Но вот редактор не планировал столкнуться с тем, кто не просто смог бы выдержать его заскоки, а еще и оказал бы этому не противостояние, а содействие. Эта первая встреча не напоминала назревающий конфликт, перерастающий в бойню, — нисколько. Они вели общую ироничную нить разговора, будто вынося друг другу простой вердикт «я вижу больше, чем ты думаешь». Как говорится, на любого замечательного актера найдется один зритель, который раскусит в игре фальшь. — В таком случае придется спускаться к нам на пятый и показывать свои шедевры с ноутбука. Они закончили эту абсолютно пустую беседу. Арсений уже писал полотно Любе в мессенджере, спрашивая, что происходит и что за идея возникла в ее голове на этот раз, пока новый сотрудник мыл кружки, хотя его никто не просил. Мужчина поднял взгляд, спокойно посмотрел на происходящее и про себя подумал о том, что на его памяти это был первый человек, которому не надо было напоминать «помыть за собой кружку». — Просто, чтобы Вы знали, — парень подал голос, уже стоя в дверном проеме, — я — не то чтобы протеже Любы, — на него сухо взглянули. — Меня уволили не так давно. Почитайте московские общие рабочие чаты, а потом взгляните на мою фамилию в списке. Черном списке. — Я и не сомневался, что причина Вашего появления тут — это сердобольность нашего шеф-редактора, которая почему-то думает, что всех нуждающихся, неимущих и безработных нужно обязательно устраивать к нам, — он цокнул языком и поправил очки. И казалось, что на лице у молодого человека снова должно было бы показаться знакомое ехидство, но глаза выдавали одно: в этой истории не над чем было иронизировать. — Но все же. — Начинайте работать, Антон. Парень аккуратно прикрыл дверь и пошел забирать со входа маленькую коробку со своими вещами, которую Арсений не заметил в коридоре. Это потом, после обеда, когда редактор около получаса ходил по кабинету девушки, выясняя, какого черта происходит, он все-таки зашел по той ссылке, что ему перекинула Люба. Зашел и понял, что ему не так важно, протеже ли этот Антон. Арсению была важна причина увольнения, за которую зацепился глаз, — идеальный пример того, что не все позволено тем, кто уже добился многого. Иногда просчитать все меры допустимого и влияние эмоций до конца было невозможно. Особенно, когда эмоции взрывались как атомный реактор, снося все вокруг после долгой спячки. Победа чувств над разумом в таком случае вела к жуткими последствиями. Арсений закуривал вторую сигарету за день, неосознанно прокручивая эту историю в голове и перекладывая обстоятельства на себя. Ему была несвойственна эмпатия: он привык к своей циничности или убедил себя в этом. И ему совершенно не нравилось, что где-то очень глубоко, в недрах, что-то живое отвечало то ли жалостью, то ли сочувствием. Он думал об этом скандале, о переезде этого человека в Петербург. Как-то неприятно отдавало простым «ты следующий». Арсений знал, что так жить было нельзя, но на все «нельзя» он привык говорить «можно». И ужасно ошибался, когда считал, что выучился не чувствовать. Вероятно, не выучился, потому что иначе бы не болело. Он понятия не имел, кто такой этот Антон. Но четко понимал одно: парень знал больше, чем полагалось. И Арсения почему-то это не пугало, хотя, по сути, должно было. Ведь выведать секреты неподступной глыбы — значит разрушить амплуа. Но он чувствовал, что не это было целью нового сотрудника. Тут больше волновало, существовала ли вообще какая-то цель у Антона, кроме побега из Москвы. Им не суждено было пересекаться на постоянной основе из-за работы в разных отделах. И казалось, что все были на это более, чем согласны. Мужчина испытывал странное ощущение, напоминающее уважение: то ли от того, что в редакции появился кто-то, равный по устойчивости и силе, то ли от того, что он впервые встретил человека, который руководствовался теми же защитными принципами. Зима обещала быть долгой.