Принцип айсберга

Уже поздно, все спят, и тебе пора спать Завтра в восемь утра начнется игра Завтра солнце встанет в восемь утра Крепкий утренний чай, крепкий утренний лед Два из правил игры, а нарушишь — пропал Завтра утром ты будешь жалеть, что не спал (Кино — Игра)

***

Ноябрь на календаре означал одно — спешку. За три месяца журнал должен был быть готов, но ситуация складывалась совсем другим образом. Вся редакция носилась в ужасе — дизайн-группа просто не знала, как начинать верстку, если большинство материалов еще даже не было вычитано. И самое главное — не было готово интервью редактора с известной семейной парой режиссеров. Любовь Алексеевна пыталась сохранять выдержку, но с каждым днем все больше погружалась в невротическое состояние, понимая, что сроки сгорели две недели назад, а с мертвой точки ничего не сдвинулось. Сказать, что в ее практике такая ситуация была впервые, было нельзя, но ей не нравилось, что это впервые происходило из-за тематического отдела. На какое-то время корреспонденты выпали из рабочего процесса из-за состояния здоровья редактора, потом переделывали материалы из-за ряда правок, а теперь, ближе к финалу работы над текстами, все мучились с их сокращением, потому что один человек оставил эту работу на потом. Что происходило последний месяц, знала только Люба, потому что последние несколько недель ей приходилось сталкиваться со вспышками агрессии, бесконтрольным гневом, дерзостью и какой-то совсем нетипичной для Арсения нервозностью. Ему становилось все сложнее и сложнее держать себя в своих же рамках. Она точно не понимала, с чем был связан этот выплеск эмоций, но была точно уверена, что всему виной трещины в типичных схемах работы и жизни. В повседневную, тяжелую рациональность, которая держала Арсения много лет на плаву, врывалась какая-то неопознанная энергия. Ее порождало сердце, возобновляющее свой ход. Мужчина боролся с собой, его раздирало это необъяснимое чувство тревоги из-за того, что он теряет контроль над собой и ситуацией. Странно, но алкоголь прояснял ему сознание. Благодаря ему удавалось встретиться со своими ощущениями и чувствами, чтобы понять и истребить причину раздрая. Он все чаще приезжал в «Диккенс», бывало прямо после работы, а иногда и на выходных. Антона он там встречал по случаю, но встречал, и каждый раз находил его за тем же столом в углу, возле окна. К ноябрю дожди участились, и редактору казалось, что это совсем не случайность. Его внутренности выли от разрастающегося внутреннего конфликта. Он отчаянно воевал с собой, и эти бои всегда заканчивались за бокалом чего-то покрепче, чем та «Бургундия» прошлого года. Оставаясь с собой наедине, он раскладывал чувства на атомы, пытаясь разобрать их по полочкам, структурировать. И, кажется, у него даже получалось. Один вечер в баре — несколько дней в офисе в адекватном состоянии в попытке нагнать упущенное. А потом снова. Снова какие-то мелкие ситуации, которые вынуждали трескаться его уверенность в своих действиях. Арсения невозможно пугало то, что он стал постоянно сомневаться. Его дурацкое сердце стучало, заставляя отключать мозг. Он сам загнал себя в клетку, позволив выпустить зверя, которого вроде как давно похоронил. Зверя назвали простым словом — «чувства». И эти чувства им все больше и больше руководили, заставляя совершать глупости. Он не собирался искать точку отсчета, когда все началось. Ему просто хотелось найти рубильник, чтобы выключить этот механизм. Потому что этот механизм побеждал его мозг. Арсений все чаще срывался на всех и устраивал конфликты, не понимая, почему ни один из тех способов, которые он раньше применял, не работал. Он знал только причину, но совсем не хотел ее признавать. Боль нарастала с новой силой, открывая те раны, которые были давно зашиты. И теперь, когда даже работа перестала быть тем наркотическим болеутоляющим, нужно было срочно найти какую-то замену. Алкоголь как таковой только временно купировал ощущения, седативные лишь притупляли восприятие, сигареты на несколько минут отключали мозг. Он искал выход, который привел бы его к ответу. Люба несколько раз давала понять, что так продолжаться не может. Она приезжала раз в неделю ближе к полуночи, заставая Арсения на кухне, и долго изучала этот силуэт в полутьме. Квартира снова была запущена, и она совсем не хотела подтверждать свои догадки о том, что происходит. Этот концентрат боли и отчаяния был внутри него всегда, но сейчас что-то медленно толкало его в пучину бесконтрольности, возле которой он давно выстроил забор, чтобы туда случайно не упасть. И если раньше у мужчины всплески эмоций были скорее случайностью, то теперь они становились закономерностью. Нервозность и агрессивность выходили за свои пределы, делая из мужчины тирана. Сотрудники все списывали на стресс из-за того, что все не укладывались по срокам, но Люба, глядя на очередные сцены спора редактора с корреспондентами, закатывала глаза, понимая, что это только начало. Она рассчитывала на то, что Арсений продержится хотя бы еще месяц. Потом всех ждал недельный отпуск между работой над выпусками. Но ее планы ломались: редактор безудержно курил на балконе, вычитывал материалы и бесконечно ругался, что никто ничего не успевает. И, наверное, Любовь Алексеевна версии трехлетней давности не пускала бы все на самотек. Но женщина знала, что у этого человека на жизненном пути уже происходили такие вещи. И каждый раз это заканчивалось тем, что он находил причину своего состояния и избавлялся от нее. Всегда разными способами, но чаще всего он просто ставил новую стенку, защищаясь от лишних переживаний. Она понимала, что Арсений в любом случае найдет из этого выход, но еще понимала, что найденное решение станет последним принятым решением человека. Дальше действовать будет робот.

***

В офисе было спокойно, пока один мужчина с дуростью не хлопнул стеклянной дверью так, что бедная железная ручка чуть не отлетела от столкновения со стеной. А дальше — послышался злостный стук каблуков оксфордов. По лестнице на пятый этаж поднимался Арсений Сергеевич, который, по ощущениям, сейчас был готов разнести всю редакцию в пух и прах. Наверное, если бы оглушающая тишина имела какое-то описание, то она бы выглядела как стоп-кадр в фильмах, когда все остаются на своих местах, но при этом моментально замолкают. Корреспонденты оторвали взгляд от своих компьютеров, моментально выровнялись за своими столами, а все, кто сейчас болтал в коворкинге, затихли. И даже будто за окном машины стали проезжать чуть тише. Ощущение послеобеденного спокойствия переполошил разъяренный редактор, который с порога начал отчитывать каждого, кто до сих пор не прислал ему материал на заверку. Его пальто упало с вешалки: настолько неаккуратно он его туда бросил, а стоящий в углу фикус покосился, потому что «кто-то» долбанул его своей сумкой. — Аня, — он глазами обвел все столы, пытаясь найти одну конкретную девушку. — Аня с текстом про искусствоведа, можно откликаться как-то? — но ответа не было. — Она вроде отходила минут десять назад, — раздался робкий голос одного из корректоров. — Такими темпами она будет отходить от этого здания прямо сейчас на несколько километров и больше никогда сюда не возвращаться, — в редакции все поутихло. — Анна! Девушка спускалась по лестнице, не подозревая, что происходит. — Арсений Сергеевич… — Оля хотела подойти, чтобы, видимо, что-то ему объяснить, но ее остановили одним движением. Он просто поднял вверх ладонь. — Не нужно, — мужчина зыркнул на корреспондентку, — некрасиво заставлять ждать. Редактор обратился к той самой Ане, которая сейчас в испуге стала тяготеть к стене, боясь подойти ближе. — Извините, я не успела… — ей не дали закончить. — Материал должен был быть у меня на заверке ровно час назад, — он скептично глянул в телефон и прямо перед ней демонстративно открыл почту. — Прискорбно, но его там до сих пор нет. — Я вносила последние правки, я сейчас… — а вместо окончания фразы послышалось характерное «не-а», которое Арсений на пределе своего гнева произносил шепотом. — Мне неинтересно, — в сторону кухонной зоны по коридору направлялся Антон, который снял наушники именно в тот момент, когда весь офис затих, ожидая развязки. — Есть понятие о дедлайнах, но у вас, Анна, с этим, видимо, какие-то проблемы, — он бросил телефон и сумку на стол, снося тем самым кучу бумажных листов. — Неважно, присутствует ваш редактор на месте или нет. Сроки есть сроки, и их несоблюдение может означать только крайний непрофессионализм. — Сейчас, сейчас отправлю, — девушка засуетилась, продолжая каждую секунду бормотать «извините» и судорожно искать файл, который был нужен. Арсений, облокотившись на свой стол, наблюдал за этим с присущей ему дерзостью. — «Сейчас» — это уже поздно, — он только недовольно повел бровью. — Вы, может, забыли совсем, что мы тут все друг от друга зависим? — девушка вся тряслась и мотала головой из стороны в сторону. — Или забыли теорию, которую я заставлял учить? Неужели не помните? — молчание для него становилось положительным ответом. — Нет? А следовало бы, — напряжение пробивало потолок, — так вот зазубрите, что редакция — это «единый механизм». При хорошем раскладе все болтики и винтики работают исправно, но, когда из строя выходит хотя бы одна деталь, ломается и вся система, — за его действиями сейчас очень внимательно наблюдал один молодой человек возле кофемашины. — Вы, Анна, тоже болтик, и Вы вышли из строя. Если бы не окончание работы с выпуском, Вы были бы уволены сегодня же, и Вам бы пришлось вносить последние правки не в материал, а в заявление по собственному желанию. Девушка только кивнула и с покрасневшими глазами убежала наверх, чтобы скинуть текст с компьютера редактору на почту. — Довольно, — Любовь Алексеевна хлопнула дверью своего кабинета. — Прошу всех вернуться к своим задачам, принять этот цирк как должное и остаток дня провести в работе, а не в обсуждении показательных отчитываний, — все всё еще продолжали чего-то выжидать. — Пожалуйста, коллеги, у нас действительно осталось не так много времени. Наконец, большинство выдохнуло. Шеф-редактор окинула быстрым взглядом всех присутствующих, дала отмашку и быстрым шагом направилась прямо к Арсению. Сотрудники часто наблюдали подобные ситуации, и эта тоже была не в новинку. Потому оставшиеся коллеги, которые еще пару минут назад в жуткой тревоге вжимались в свои стулья, сейчас уже снова возвращались к своим делам. Снова щелкали кнопки клавиатуры, медленно запускался типичный офисный гул, начинали слышаться шаги. Однако одно не менялось на протяжении всей этой сцены — кофемашина шумела все так же. Антон делал себе кофе. Женщина практически влетела в редактора, аккуратно хватая его за воротник пиджака, пытаясь не привлекать внимания. Кто-то из коллег уже спешил обратно на шестой этаж, кто-то попрощался со своим оцепенением, а кто-то отправлялся к кулеру. Больше своих руководителей никто не замечал, возвращаясь к рядовой офисной жизни. — Ой, ну не кипятись, — он состроил такое отвратительное выражение лица, которое выдавало ужасную надменность. — Я сейчас сниму со своей ноги туфлю и воткну тебе шпильку в руку, если ты не объяснишь, что здесь опять произошло, — Люба крепко держала его за лацканы и, кажется, действительно не шутила. — И не говори мне «не кипятись». А Антон молча за всеми этими действиями наблюдал, дожидаясь, пока сварится его кофе. Он просто стоял, облокотившись на кухонную тумбу, и постукивал пальцами, изредка наклоняясь, чтобы получше разглядеть между шаркающими туда-сюда сотрудниками происходящее. — Издержки профессии, не более, — Арсений определенно выводил девушку на ярость, — а туфельки пожалей, бренд все-таки. Та только сильнее к нему наклонилась. Еще немного — и ее коленка при верном расположении могла бы очень удачно оказаться между чужих ног. А там уже все зависело бы от степени ярости Любовь Алексеевны. Но пока она держала себя в руках, думая лишь о том, что прилюдное убийство пока не входило в ее планы. — Я бы беспокоилась сейчас за себя, а не за мои туфельки, — она наступила ему на носок оксфорда, отчего тот только запрокинул голову и расплылся в отвратительной ехидной улыбке. — Нельзя посреди дня устраивать хаос на рабочем месте, нельзя прилюдно ругать девочку, и нельзя, — Люба перешла на шепот, теперь почти прикасаясь к холодному уху, — слышишь, нельзя увольнять моих сотрудников без моего ведома. — Ты мне отдавишь ногу. — В этом смысл. Они раздраженно взглянули друг на друга. — Вышеперечисленного нет в уставе редакции, — он ухмыльнулся, прекрасно понимая, что устав шеф-редактор знала наизусть. — Зато это есть в правилах, которые я, по-моему, четко и не один раз тебе объясняла, — женщина посмотрела по сторонам, думая лишь о том, что даже для того, чтобы влепить крепкую пощечину Арсению, здесь было слишком много лиц. — Ты любишь разбрасываться правилами, любишь всех заставлять подчиняться им, но сам ты их упорно игнорируешь, — кофемашина закончила свою работу, — у тебя и так здесь слишком много свободы, неконтролируемой власти и беспардонного нарушения профессиональной этики. Дальше уже просто некуда. Это — последняя капля. Она резко дернула лацканы, тем самым толкая редактора назад. Ему просто повезло, что Люба даже здесь все рассчитала так, чтобы он не рухнул спиной на стол, а просто слегка потерял равновесие. — И что же? Все могло бы решиться проще, чем заканчивалось. Любовь Алексеевна сейчас могла развернуться и пойти в свой кабинет, оставляя Арсения наедине со своими мыслями, а сотрудников с пониманием того, кто здесь босс, но было одно «но», которое этой картинке не дало сложиться. — Ты серьезно? — она закатила глаза. — «И что же?». — Вполне, — мужчина смотрел на нее еще более снисходительно, выказывая тем самым свое неуважение. — Неужели ты с этим ничего не сделаешь? — редактор отошел от стола, теперь самостоятельно подходя к Любе чуть ближе. — Уволить — не уволишь по понятным причинам, в вынужденный отпуск не отправишь, чтобы я тебе глаза не мозолил, выговор и лишение премии, знаешь же, что не поможет, а навесить на меня конференции — значит отсрочить дату сдачи выпуска, — он внимательно взглянул ей в глаза, в которых на этот раз не читалось ни грамма неуверенности. — Все, что ты можешь сейчас, — наругать меня, отчитав за плохое поведение, как ребенка. Арсений над ней смеялся. И больше всего в жизни, наверное, шеф-редактор ненавидела именно это. Антон вскользь поглядывал, попутно добавляя себе в кофе пару кусочков сахара. Он мельком слышал, о чем шла речь, но ему было понятно, что это позерство и излишняя демонстративность отыгрывались неслучайно. — Попов, — а это было совсем плохо, потому что Любовь Алексеевна обращалась к нему по фамилии только в крайних случаях, — двадцать часов отработок в офисе, лишение премии и сокращение зарплаты в этом месяце, четыре из семи дней перерыва между работой над выпусками ты проведешь со мной в разборе документации, и молись, чтобы я не устроила тебе после завершения выпуска незапланированную командировку в Урюпинск, где из развлечений у тебя будет телевизор в совдеповском отельчике и милая продавщица Галя из ларька с пивом, — она потрепала его за щечку, елейно улыбаясь. — Мое терпение тоже имеет свойство кончаться. — Сурово, — а сам весь сиял от наслаждения тем, что получил именно то, чего сам так и ждал. — Недостаточно, — девушка поправила ему пиджак и вздернула бровки на своем ехидном личике, — но этого вполне хватит, чтобы объяснить тебе еще раз, что я не могу вечно поощрять то, что ты здесь устраиваешь, — она легко чмокнула его в щеку и пошла по направлению к коридору, оставляя Арсению только постукивание шпилек. — Идите работать, Арсений Сергеевич. И кажется, редактора хватило ровно до того момента, пока Любовь Алексеевна не вышла за пределы рабочего зала. А дальше — ухмылка на лице превратилась в горькое опустошение, телефон в руке быстро был заменен на пачку сигарет, а пиджак — на пальто. Он отправлялся на открытый балкон, зная, что посреди рабочего дня туда не захочет выйти ни одна живая душа. Большинство предпочитали курилку в этот холодный период года. Правда, был один нюанс: еще один человек точно предпочитал свежий воздух. Он сейчас делал первый глоток своего кофе.

***

— Ольга, извините, — молодой человек подошел к секретарше, аккуратно присаживаясь на стульчик рядом. — Да, Антон Андреевич, Вы что-то хотели? — она посмотрела на него своим услужливым взглядом, который выдавал только усталость. — Можно у Вас кое-что уточнить о расписании? Руководитель дизайн-группы хотел еще что-то сказать, но девушка быстро нахмурилась и стала что-то смотреть в компьютере. — Ваше расписание на неделю было отправлено в понедельник в восемь сорок девять с корпоративного адреса, изменения Вы не вносили, Любовь Алексеевна согласовала каждое мероприятие и подтвердила пятницу как сокращенный день, — кажется, она могла бы отлично заменить голос искусственного интеллекта. — К сожалению, если Вы по поводу переноса тех или иных встреч, это невозможно, поскольку они уже согласованы, — ее перебили. — Подождите, об этом я в курсе, я немного по другому вопросу. Кофе в его кружке остывал. — На следующую неделю Любовь Алексеевна не давала общую сводку, — на эту фразу Ольге только помотали головой. — Можете подробнее сказать, что вам надо уточнить? Сейчас много работы с типографией и рекламой, поэтому, если это не так серьезно, лучше подойдите попозже. — Оля, — он наклонился к ней ближе, переходя на шепот, — мне нужно задать вопрос не по моему расписанию. Она недовольно выгнула бровь и отвлеклась от монитора. — О всех общих мероприятиях известно из общей сводки, — девушка нервно постукивала ноготками по столу. — Она висит в распечатанном виде у нас на магнитной доске в коворкинге. — Это касается не общего расписания и не планов встреч, мероприятий и конференций, — он пододвинул к ней стул и оперся на свой замок из рук. — Вы мне очень поможете, если уточните одну маленькую деталь. — Антон Андреевич, пожалуйста, не заставляйте меня у Вас по слову вытягивать, — Оля тяжело на него посмотрела, будто стряхивая с себя весь этот офисный пафос. — Что у Вас за просьба и что Вы от меня хотите такого узнать, что не можете это выяснить сами? Он помолчал минуту, а следом, прежде чем спросить, поймал себя на мысли, что только сейчас осознавал, что вообще делал. Им двигал не интерес. Это было совершенно другое чувство. — Насколько я знаю, у Вас должны быть, помимо рабочих расписаний, и личные расписания руководителей, менеджеров и всего состава креативной группы, — секретарь устало потерла глаза, теперь понимая, что от нее сейчас потребуют. — Вы всегда согласуете встречи с партнерами, интервью, пресс-релизы, исходя еще и из этой части распорядка дня. Мне нужно узнать всего один промежуток времени в распорядке дня одного из наших сотрудников. — Вы понимаете, насколько неэтично будет рассказывать Вам планы человека, — Ольга недовольно оглядывала Антона, теперь скрещивая руки на очаровательном приталенном пиджачке, — с которым, Вы, видимо, не находитесь в достаточно доверительных отношениях, чтобы выяснить эти планы самостоятельно? — Дедукция у Вас замечательная, — на комплименты она не реагировала, продолжая держать каменное лицо, — и Вы правы. Но это действительно очень важно. — Настолько, что Вы выбрали обратиться даже не к Любовь Алексеевне, которая тоже располагает этими данными? Она же все равно узнает о входе в базу. — Считайте, что я пытаюсь аккуратно обойти начальство, да, — девушка неохотно вернулась к компьютеру. — Но это действительно должно стоить всех этих махинаций, — почему он сказал именно «должно стоить», оставалось пока для самого парня вопросом. — У меня есть примерное время. Мне нужно только одно событие, которое записано в этот промежуток. — Это будет на Вашей совести, — она зашла в сводку расписаний и стала перелистывать одно за другим. — Скажите часы. — Ориентировочно с двенадцати до двух, возможно с одиннадцати. Сегодня, — на него снова недовольно взглянули. — Я приехал в офис к ланчу, я Вам точно не подскажу. — Ладно, — Оля застучала пальчиками по клавиатуре, — фамилию. — Попов. И на лице у секретаря в минуту отразился весь ужас мира. Она отпрянула от стола и почти ошарашенно посмотрела на Антона. — Подождите, — мысли в ее голове определенно плясали чечетку, — Вы сейчас серьезно хотите, чтобы я заходила в личное расписание Арсения Сергеевича? — она потерла ладонью лоб. — По-моему, Вы прекрасно видели сегодняшнюю ситуацию и, надеюсь, помните ряд подобных. Вы представляете, как я себя подставлю, если это всплывет? Антон ей только кивнул. — Никто не перепроверяет время захода в базу, да и сам Арсений свое расписание вряд ли просматривает, — у нее на лбу вспухла венка. — Вся ответственность будет на мне. Оля, с двенадцати до двух. Сегодняшнее утро, — он пододвинулся к ней ближе. — Этот разговор останется между нами. Секретарь махнула на него рукой, возвращаясь к компьютеру. Около пяти минут они провели почти в гробовой тишине. — С одиннадцати сорока до десяти минут третьего была назначена встреча с Екатериной, инициалы не указаны. Больше ничего, — она внимательно изучала эту строчку и теперь тыкала в нее пальчиком. — Тут только место, имя и время с датой. Он смотрел в монитор, пытаясь найти там хоть какие-то ответы. — Это точно все? — теперь происходящее казалось одной большой загадкой со звездочкой. — Почему есть имя, но нет даже фамилии? Обычно же происходит как-то наоборот. Вы уверены, что даже никаких пометок нет? — у Антона определенно закипал мозг. — Не берусь догадываться, но, возможно, эта девушка из нашего главного театроведческого журнала, — Оля упорно вспоминала. — В марте у нас была довольно молодая корреспондентка, которая писала большой материал о петербургских театрах, и мы тогда пытались понять, каким образом она умудрилась выпросить у Арсения Сергеевича интервью, поэтому запомнилась, — секретарша снова задумалась. — Любовь Алексеевна обращалась к ней вроде «Катерина». — Тогда… — на его лице сейчас осознание медленно смешивалось с достраивающейся логической цепочкой. — Тогда, если Вы правы то, почему их встреча внесена в личное расписание? Его шестеренки крутились с невероятной скоростью. Арсений давно не писал про театр: он отдал этот блок более полугода назад. И в этом выпуске брать его обратно не собирался. Подобные встречи ему были просто не нужны — сейчас он делал интервью с режиссерами. Парень сопоставлял два плюс два, понимая, что эта встреча была не по работе. И догадка Оли была неверной. — Извините, я… — ей не дали закончить. — Подтвердить свою догадку, конечно же, не сможете. А если даже сможете, то не будете. Это хотели сказать? — он выдохнул, а ему только кивнули. — И других вариантов тоже нет? — К сожалению, я тут уже не подскажу, если это касается нерабочих вопросов, — она поправила пиджачок и вернулась к работе. — Могу предложить Вам самому взглянуть. Он наклонился к монитору, и за кучей дел, расписанных по часам, парень заметил маленькое уточнение в скобочках к сегодняшней встрече — на подобное обычно никто не обращал внимание. Под именем было написано еще одно слово — «Котик». И все начало становиться на свои места. Это было вариацией имени одного человека, о котором Арсений упоминал мельком в июле. Девушку моментально перебили. — Я пойду, — Антон вскочил, бросил вскользь «спасибо» и быстрым шагом направился в сторону балкона. — Антон Андреевич, погодите! Ольга продолжала что-то говорить ему вслед.

***

Любовь Алексеевна стояла возле кофемашины, молча попивая свой чай и наблюдая за тем, как руководитель дизайн-группы выворачивал с поворота. Он быстро проходил через коридор, собираясь забрать свою кружку кофе и пойти дальше, на балкон. Она бегло осмотрела его, улыбнулась, поправила рукавчики белой блузки, смотря, как один обычно спокойный сотрудник теперь слегка нервничал и разыскивал глазами свою кружку. Антон только кивнул ей, когда зашел в кухонную зону. А следом, сделав пару глотков мерзкого остывшего кофе, собрался пойти дальше. — Не иди за ним, — раздалось где-то сбоку. Люба стояла, облокотившись о тумбу, и разглядывала чужое лицо. — Ты о чем? — он устало обернулся, понимая, что его так быстро не отпустят, и стал искать новую капсулу кофе и чистую кружку. — Не прикидывайся идиотом, — женщина ласково улыбалась, продолжая говорить своим будничным тоном. — Ты не вмешался полчаса назад, хотя обычно это и делаешь, — а Антон продолжал шариться по ящикам. — Я списала это на совпадение, пока мне не пришло уведомление о заходе в систему расписаний, — на нее даже не перевели взгляд. — Оля никогда не казалась мне очень продуманной. Молодой человек только тяжело выдохнул и облокотился о тумбу. Ему протянули последнюю капсулу с американо. — Зато ты достаточно умна, чтобы сложить два плюс два, поздравляю, — а нервозность так и хлестала. — Не делай ей выговор, это была моя инициатива. На словах про секретаршу она только цокнула языком, давая понять, что ей это было очевидно. — Нет, все-таки, видимо, недостаточно, чтобы понять, — она все так же изучала каждое действие коллеги, — зачем? Ещё и девочку подговорил. Ее в другой ситуации за это не выговор бы ждал. Это же нарушение конфиденциальности, все дела. Люба не пояснила, что значит «зачем», но этот вопрос определенно значил больше «зачем ты что-то выясняешь». — Мне нужно просто кое-что спросить. Такое нетипичное для молодого человека «кое-что». — Огромные проблемы начинаются с этого «кое-что», Антон, — а она ждала, пока тот положит капсулу в кофемашину, и думала сказать или нет то, что хотела. — Когда ты уезжал из Москвы, мы с тобой в поезде обсуждали, что приключения пора заканчивать, и ты был с этим полностью согласен, — между ними повисало напряжение, — а сейчас ты их себе сам искусственно создаешь. — Люб, подожди… — его перебили. — Не подожду, — мысли начинали стучать, — я тебя еще раз прошу — не иди туда, — а лицо оставалось таким же бетонным, не выражающим ничего, кроме стандартной нарисованной улыбки. — При всей моей любви к Арсению, — она сделала паузу, — не стоит. Есть невозвратные точки, после которых бывает… — повисла пауза — она выбирала слово, — сложно. Не обижайся, но ты не знаешь его, не знаешь, что происходит, когда в его личное пространство, когда он в таком состоянии, кто-то вмешивается. И ты вряд ли понимаешь, чего от него ожидать, — она снова сделала глоток чая. — Сейчас даже я плохо понимаю, что там происходит. Если тебе прилетит кулаком в лицо — я не дам отгул на завтра. Шеф-редактор пыталась в юмор, но юмор сейчас как-то был совсем не уместен. Кофемашина снова начинала свою работу. — Ты же хочешь сказать мне что-то другое? — он вгляделся в ее глаза. — Разве нет? — ему на это только улыбнулись. — Не надо меня уберегать от того, что может произойти, если кулак в лицо не прилетит, — молодой человек перешел на шепот. — Может, я и не знаю, чего ожидать, но в том, чтобы пытаться «обезопасить» меня, нет никакого смысла. — Это всё вполне очевидно, — чай в ее кружке заканчивался, — но я и не скрываю, что пытаюсь уберечь тебя от последствий, о которых ты не думаешь. Есть ряд вещей, которые ты просто игнорируешь, потому что твоя социопатия окончательно стерла любые грани. Она подошла к нему ближе, ставя свою чашку на столешницу. — Я, может, и вижу все в искаженном свете, но кое-что за время совместной работы мне удалось понять. Он не конкретизировал, о ком шла речь, но Любе все было и так очевидно. И ее это, мягко говоря, настораживало. — Боже, и что же тебе удалось понять? — теперь девушка все сильнее и сильнее наступала, не собираясь ослаблять давление. — Тут и без логики многое ясно, хватит только глаз. Там, — она указала пальцем в сторону балкона, — очередной нервяк из-за того, что в планах снова просчет, — она подходила все ближе, — из-за того, что самого себя не переиграешь, — Антон чувствовал, как на него медленно, но верно, этот теплый голос и безэмоциональное лицо начинали давить, — из-за того, что хренью маяться не дали, — и оба выдохнули. — Сейчас толком непонятно, что с Арсением творится, — и я серьезно тебя прошу не соваться под «горячую руку». Антон молчал, раздумывая над тем, что ему сказали. А потом кофе сварился. — Но не всё вписывается в эти пункты. Люба сделала тяжелый вдох и потерла виски, теперь принимая действительно серьезное выражение лица. — Антон, остановись, это не игры на дедукцию. — Я не играю в игры. — Нет, может, для тебя это и не игра, но для него — вполне. Думаешь, происходит что-то новое? — молодой человек смотрел и молчал. — Это все не в новинку: снова очередные игры, снова попытки все просчитать наперед. И, естественно, как итог, он ошибается — его срывает, — и в ее голосе теперь действительно чувствовалась обеспокоенность, которую та пыталась подавить. — Если ты действительно понимаешь чуть больше, чем кажется, то сам подумай, нужно ли в этом участвовать и принимать эти правила, — напряжение продолжало расти. — Прошу ещё раз — просто не иди туда, дай время. Этот диалог должен был бы на этом закончиться. Но всегда существовало какое-то «но». — Вы знакомы гораздо дольше, — Люба пыталась разглядеть эту странную эмоцию на чужом лице, — и меня удивляет, что есть нюанс, который ты почему-то либо не учитываешь, либо не хочешь учитывать, — он стал ходить возле кухонного уголка взад-вперед, — происходящее разве похоже на запланированный ход? — брови взлетели наверх. — И вообще, что это за игра такая с кучей осечек? Поэтому я и иду туда — поговорить. Люба действительно была в ужасе, судя по тому, куда все это шло. — Не сходи с ума со своими теориями, — она дернула его за руку. — Если то, что я вижу, начинает напоминать интерес, то тебе пора сворачиваться с участием в этих головоломках. И дальше послышался тот ответ, который был заучен уже давно. — Ты прекрасно знаешь, что я не особо-то и умею его испытывать. — Правильно, это меня и пугает, потому что плохо похоже на обычную заинтересованность, — она подошла ближе и перешла на шепот: — Ты переживаешь. И я бы на твоем месте начинала нервничать, что твоя эмпатия потихоньку оживает. Ты же просто поощряешь эту игру, и никому лучше это не делает. Люба сама себе не отдавала отчет в том, что говорила, и было непонятно, кого из этих двоих она пыталась уберечь. Одного, который запутался в своих сетях, или другого, который в эти сети ввязывался. Она и боялась больше всего, что с началом совместной работы двух руководителей начнутся новые большие проблемы. И совсем не по рабочим моментам. Он взял свою кружку с кофе и собрался уходить. На балкон. — Если уж на то пошло, все отношения между людьми — это одна сплошная игра, — он ухмыльнулся. — И ты тоже в нее играешь, только не говоря об этом, но прекрасно всё понимая. — Возьми куртку. А дальше Антон медленно, но верно, вышагивал по коридору, думая только о том, что им, кажется, действительно двигал не интерес. ***

Переминаемся на холоде, на месте топчемся.

Внутри меня темно, в твоих глазах пусто.

Что ты знаешь обо мне? Да ничего, в общем-то.

Что я знаю о тебе? Тоже не густо.

Лучше никогда ни с кем не сближаться мне.

Да и тебе тоже, кстати.

Никогда не с кем не сближаться.

Так будет правильнее, так будет лучше.

(Аффинаж — Никогда ни с кем)