Принцип айсберга

Мне не дано, судьбы своей нить выбирать Я сломлен давно, и больше меня не сломать Попробуй меня в бездну толкнуть,

быть может там найду я свой путь Полюбит лишь только во тьме меня

кто-нибудь Я хочу побыть одним,

уехать навсегда, стать другим Но я всё ещё здесь, ведь ты здесь (Grad!ent — Все еще здесь)

***

Конец августа. За восемь часов до.

Арсения пробило осознанием ближе к концу лета. Он раньше то ли предпочитал не думать, то ли просто времени на это не было. Но вот сейчас, встав с утра пораньше и увидев несколько сообщений от Любы, становилось как-то совсем невмоготу. Сегодня редактора в офисе не ждали — ему это дали понять достаточно ясно. Последнее время работать становилось все сложнее — здравый рассудок заливал алкоголь. Шеф-редактор толком не видела, что происходило, и разбираться у нее не было времени, но было заметно, что что-то шло не так. Она не могла сейчас бросить все и приехать в чужую квартиру, чтобы разбираться, потому что дела за нее сделать никто не мог. Но и видеть на горизонте Арсения в раздрае ей тоже было сложно. Она давала ему какие-то выходные, выпроваживала из редакции посредине дня и не особо хотела объяснять свое поведение. Просто ей было понятно, что сейчас зрела какая-то буря, а сил на то, чтобы помочь ее предотвратить, не было. И все, что она могла, — не смотреть этой буре в глаза. Поэтому девушка брала часть обязанностей на себя, а мужчине, если и выдавала какие-то задачи, то предлагала выполнять их на удаленке. Его это злило до безумства. Торчать в четырех стенах и так казалось каким-то кошмаром, а, когда к этим стенам добавлялись еще и неумолкающие мысли, становилось совсем тяжело. Алкоголь в жизнь возвращался постепенно, снова становясь привычкой. Он ненавидел каждую бутылку в своем серванте, но снова ступал на те же грабли. Арсений искренне боялся, что когда-нибудь его изящные фужерчики сменятся на стопки, дорогие сорта вина на беленькую, а из закусок на столе будут не пармезан и фрукты, а одинокие соленые огурцы. И сейчас мужчина, смотря на себя в зеркало, пока чистил зубы, думал о том, что больше всего в жизни он опасался когда-нибудь осознать, что он в своем халате расхаживает не по хорошей квартире в центре Петербурга, а по коммуналке на Двинской. Да и вместо халата — в майке-алкоголичке. Этот страх стучал в висках каждый день с начала августа. Он не хотел и не мог ни с кем поделиться тем, что сейчас происходило внутри, потому по всем законам жанра ему просто приходилось доставать два бокала, чтобы не выглядеть как алкоголик. Но выглядел редактор, наверное, именно так. Разве что отличался тем, что пить дни напролет у него просто не было времени. Да и возраст уже не позволял повышать градус. Потому что завтра надо было на работу, а там нужно держать себя в руках. Сейчас это давалось сложно. Если раньше тремор усиливался только на нервах, то с возвращением даже к минимальному градусу в руках начинала биться посуда. Было страшно, потому что последний такой эпизод в жизни происходил в далеком прошлом. И ужасало то, что там тоже все было завязано на чувствах. Мужчина давно для себя решил, что с этим «зверем» надо быть не просто аккуратнее, а желательно его вообще посадить на привязь. Потому что он приносил только сплошные проблемы. Но почему-то редактору никогда не приходило в голову, что долго зверь на привязи сидеть не может — в конце концов он просто перегрызет шлейку. Здесь получалось так же.

***

Утро сегодня не задалось: Люба не хотела ничего слышать и настаивала на том, что они с Антоном справятся в офисе сами, а Арсению казалось, что он даже у себя в квартире сам не справится. Хлопья он заливал молоком. В кофе добавлял ликер. Напиваться, когда даже полдень не был близок, казалось глупостью, поэтому приходилось держаться. Мужчина переодевался, наскоро укладывал волосы и усаживался за барную тумбу. Зачем-то он согласился сделать огромную кухонную зону в своей квартире, хотя готовить было некому да и завтракать приходилось всегда одному. Он нехотя ел этот сухой завтрак, включая какую-то утреннюю передачу по телевизору. В какой-то момент даже гудящая стиральная машинка и голос ведущего переставали заглушать мысли. А думалось очень о многом. В рабочий чат руководитель дизайн-группы скидывал расписание с правками на сентябрь, Оля на это ему что-то отвечала, а редколлегия внимательно изучала список встреч. Все были в каком-то воодушевлении в связи с наступлением нового рабочего года. Вероятно, уже хотелось работать после отпусков. А Арсению хотелось разбить телефон о стену. Обычно в эти моменты Люба оказывалась рядом, что-то подсказывала, но сейчас она даже примерно не догадывалась, что это каменное сердце трескалось с неумолимой скоростью. Редактор отрешенно смотрел в экран, где контакт «Антон протеже» что-то печатал. Мужчина так записал его еще в январе, когда неизвестного пользователя добавили в рабочий чат. За все это время так и не нашлось времени как-то переименовать. Арсений мозолил глазами приходящие сообщения и залпом допивал свой паршивый кофе. Молодой человек что-то сообщал про планы, про поиск новых иллюстраторов, просил позвонить знакомым, если есть кто-то на примете. Эта вся ситуация выглядела как сюр, потому что вроде бы ничего не изменилось, но вместе с тем будто бы изменилось вообще все. И теперь этот контакт настолько сильно раздражал, что еще немного, и кружка в руках раскололась бы на кусочки. Когда это началось, Арсений толком для себя решить не мог: может быть, с какого-то разговора, может, с одного из вечеров в «Диккенсе», а может, и с первой встречи. Но в «Диккенс» на всякий случай он ездить перестал. Уже три недели как. Потому что больше не был готов к случайным встречам. Наверное, по меркам обыкновенных людей не произошло ничего ужасно: ну, с дуру переступил грани, с кем не бывает. Однако волновала причина, по которой мужчина это делал. В последнюю встречу в пабе коллеги говорили только о работе. Не происходило ничего «из ряда вон». Даже наоборот, оба были в своих мыслях и не особо шли на диалог. И вечер должен был закончиться на этой же спокойной ноте, если бы они не решили спуститься к Фонтанке, Арсений не околел бы, чувствуя, как с воды несет холодом, а Антон этого бы не заметил и не одолжил бы свой свитер. Прямо как в дурацких ситкомах. Все было бы здорово, если бы мужчина в этом свитере не сел бы в такси и не приехал бы так домой. В офисе на следующий день руководитель дизайн-группы о вещице даже не вспомнил, а, когда ему мягко напомнили, бросил что-то вроде «потом вернешь, мне непринципиально» и ушел по делам. А Арсению было не просто принципиально. Он еще неделю ошарашенно смотрел на чужой персиковый свитер, который аккуратно висел на кресле, и вспоминал свой дурацкий жест, который и спровоцировал осознание. Мужчина тогда, прежде чем забросить свитер в стирку, на несколько секунд задержал его в руках. А потом поднес к носу. И этот цитрусовый аромат моментально перемешал все мысли. Потому что дальше редактор медленно закрывал дверцу стиральной машины — свитер он так и не забросил в стирку. Пока машинка начинала качать воду, Арсений думал, что ему пора качать воздух в легкие — он медленно оседал на плитку в ванной, держа в руках эту персиковую ткань. Его пробивало током от простого осознания — «это беда». Потому что вместо привычного хаоса из картинок в своей голове он видел одну — чужое улыбающееся лицо. У Антона была очень красивая улыбка. В тот день мужчина серьезно об этом задумался впервые. А дальше ему приходилось ходить по всей квартире, материться себе под нос, повторяя «нет, нет, нет», и надеяться, что просто показалось. Но не показалось. Потому что мозг моментально стал перетягивать на себя одеяло, пытаясь объяснить глупому воображению, что оно рисует что-то не то. С того момента Арсений закрывался стремительно, уходил в себя и все больше избегал любых искренних диалогов. Ему теперь было очевидно: что-то этот молодой человек в нем оживил. Но развиваться дальше этому было нельзя. Потому что мужчина понимал, что его коллега начинал неосознанно ломать в нем все то, что выстраивалось годами. Виной этому, наверное, был «Диккенс» и случайные встречи. Может, не было бы этого паба — не было бы и этой проблемы. Но он был. И были откровения, и танцы, и песни во весь голос, и разговоры, и короткие прогулки, и молчаливые перекуры. А еще было понимание — вот именно такое, какого не хватало столько лет: когда от тебя ничего не требуют, не ждут, когда просто слушают и рады говорить в ответ. Арсений чувствовал, что за всем этим стояло еще кое-что — он просто пытался избегать одного слова, которое его и вовсе могло бы разбить. Потому что много лет назад он принял решение отказаться от чувств. Еще тогда он торжественно заявлял Любе, что любые симпатии объясняются психологией, любви не существует, а нахождение удачного партнера — лишь следствие компенсации травм друг друга. Сейчас он придерживался того же мнения, но что-то его ломало, не давало покоя. Антон вряд ли нравился. Это было не то дурацкое чувство. Он интересовал. И это оказывалось гораздо бо́льшей проблемой. Так получалось, что по жизни редактору многие нравились: характером, мозгом, внешностью. Да чем угодно. Но подобное всегда было в приятельской манере — к чувствам оно не имело никакого отношения. А вот интерес штукой был сложной, потому что он привязывал, заставлял хотеть узнать, изучить, приблизиться. И последнее оказывалось чем-то страшным, потому что Арсений не заметил, как сломалась субординация. Последнее время он неслучайно много пил: под алкоголем себе в этом признаться было легче. Каждое слово, которое он чеканил в мыслях, давалось с трудом. — Ну, допустим, — после четвертого бокала мужчина начинал ходить из угла в угол и разговаривать с собой, — допустим так. Допустим, я не схожу с ума. Он прикидывал разные варианты объяснений тому, что с ним происходило: здесь было и одиночество, которое вынуждало открываться тому, кто многое мог разглядеть за масками, и приятельская забота, за которую хотелось цепляться, как за соломинку, и даже простое желание поговорить с кем-то. Нужно было срочно найти виноватого — свои травмы из прошлого, свои комплексы, которые искали, кто бы их залечил, свои проблемы, которые кто-то должен был помочь решить. Но снова возникало это «но»: Антон вообще ничего из этого не предлагал. Он просто существовал где-то рядом, постоянно мельтешил перед глазами, что-то спрашивал по работе, но, в целом, никогда не переходил нормы допустимого. Разве что в «Диккенсе» иногда разговоры коллег заходили в какую-то дальнюю степь, но и там держалась дистанция. Потому что Арсений знал, что даже под малым градусом алкоголя наговорит столько, что потом вечно будет жалеть. Но сейчас он хорошо помнил тот день, когда они вместе танцевали, когда громко пели песни из девяностых, когда доставали Сережу с семнадцатым столиком. И он чувствовал, что вот тогда было даже хорошо и совсем не страшно. Иногда Арсению казалось, что он и вовсе себе все сам выдумал. Может, Антон никогда не беспокоился за то, что четвертый стаут будет лишним, никогда не старался свести конфликтные ситуации к минимуму. Может, это все уже тогда мужчине рисовал его воспаленный мозг, а его коллега просто был хорошо воспитан и держал свою приятельскую марку. В своих размышлениях редактор загонял себя совсем далеко. Он прокручивал все эти встречи в воспоминаниях и понимал, что впервые за столько лет у него отключалось критическое мышление. Просто не получалось четко проанализировать — в мыслях постоянно был туман. С момента осознания происходящего мужчина четко для себя решил, что поддаваться чувству просто нельзя. Он знал, что сердце могло в очередной раз его за это наказать, когда тот у него что-то спрашивал. Поэтому решалось четко: — Надо это прекращать, — бубнел он себе под нос, ходя по гостиной. Еще редактор что-то добавлял про то, что есть работа и работа важнее всего, потому нельзя переходить грани. Ведь были правила: в карьере дружеским отношениям не место, что уж говорить про излишний интерес. Дружбу заводить Арсений ни с кем не собирался, а тот факт, что он уже вписал Антона в «исключения», маячило недобрым знаком. И как бы мужчина ни выпендривался, но он четко знал о себе одно: если его что-то не устраивало — он задерживаться не собирался. Сразу уходил. Он мог взять и уйти с первой встречи в «Диккенсе», потом поменять паб на другой и самое главное — интуитивно не искать встречи. Может, в первый раз было большой неожиданностью столкнуться с коллегой. Второй раз — забавным совпадением. Что мешало уйти в следующие разы — оставалось загадкой. Арсению было сложно себе в этом признаться, но, наверное, он просто не хотел уходить. Ему нравились эти развивающиеся странные взаимоотношения, в которых было понимание: его понимали, а он — в ответ, и без лишних слов. А еще не чувствовалось опасности от коллеги. Чужие глаза выдавали, что бояться было незачем. Антон мужчину заинтересовал, и это действовало на поражение, потому что ломались все защитные механизмы. Сейчас он был уверен, что их срочно нужно было отстроить заново, потому что были опасения по поводу того, что могло произойти дальше. Слишком много боли было в прошлом, и к новой мужчина был не готов, потому решил все пресечь на корню. Чтобы, наконец, выкинуть из слова «небезразлично» частичку «не».

***

Этим утром звонила сестра. У нее в очередной раз что-то не ладилось. Говорила она как-то быстро, скомкано. Арсений допивал вторую кружку кофе и слушал весь этот сбивчивый монолог. — Ты объясни мне четче, я ничего не понимаю, — он уперся лбом о ладонь. — Про какого старшеклассника речь, что там за девочка, причем тут экзамены? Ты тараторишь ужасно. В трубке девушка недовольно вздыхала и продолжала говорить так же быстро, но теперь еще и шмыгая носом. Мужчине тяжелее всего давались попытки говорить с ней, когда та была на взводе. Она повторяла одну и ту же фразу про то, что ей больше не с кем поделиться, и этому уже взрослому мальчику становилось трудно дышать. Он прекрасно помнил это чувство — когда поделиться не с кем. Потому что родители не услышат, а друзья еще в том возрасте, когда дать взрослый совет не смогут. Да и старшего брата, готового поднять телефон в любое время дня и ночи, у него тоже не было. И теперь этот дядька, который сидел на стуле в своем халате, подогнув одну ногу под себя, пытался собрать себя в кучу и найти, что ответить. Сестра вытягивала его из тяжелых недель размышлений, написывая время от времени. Расстояние делало свое дело, а ее тоска была настолько сильной, что иногда ей казалось, что получится уломать маму и приехать в Петербург на пару дней. Но не получалось. После переезда отец всегда был против возвращаться в «северную столицу». Лучше там, где море. И где, как он считал, спокойнее. Однако для девочки Арсений оставался всегда единственным человеком, который ее слышал. Хотя родители всегда были готовы поддержать. Но их поддержка ей была не то чтобы приятна, потому что говорить они были готовы только тогда, когда разговор не заходил о старшем сыне. Катя толком не знала причину конфликта. Она была в том возрасте, когда все делилось на «черное» и «белое». Девушка давно поставила родителей перед фактом: «он все равно мне будет дороже всех», — а те ничего в ответ и не смогли сказать. Потому что понимали, что сын, наверное, и правда понимал эту взбалмошную девчонку намного лучше их самих. Арсений иногда удивлялся тому, насколько она была умна в свои семнадцать, и постоянно терялся, когда та просила ей что-то посоветовать. Сейчас мужчине самому хотелось просить совета. Люба была единственной, кто знал, как сильно умеет любить ее редактор. Она видела, как он по молодости таскался с «Котиком» и как трогательно уже много лет исполнял роль крестного отца. Но об этом мужчина распространяться не хотел. Потому что знал, что все, что у него осталось, — любовь к родным людям. — Ну, и в чем проблема? — на том конце провода снова шмыгнули носом. — Почему ты думаешь, что если этот Коля согласился помогать той девчонке из параллели, то пора на себе поставить крест и уйти в монастырь? — он улыбался, понимая, насколько смешно со стороны это звучало, но не сопереживать не мог. Потому что переживания в одиннадцатом классе у него когда-то были примерно такие же. А Катя только фыркнула на это и задала обезоруживающий вопрос. «Тебе разве никто никогда не нравился?» Он прозвучал слишком громко, и даже кружка неудачно стукнулась о блюдце. — Почему же? — мужчина пожал плечами и пошел к холодильнику, чтобы достать минералку. — В школе вообще много кто нравился. Казалось, что сейчас сеанс психотерапии разворачивался в обратную сторону. У Арсения спрашивали то, о чем он сам с собой говорить не собирался. «Ну так. Тогда не делай вид, что ты не понимаешь, почему это задевает». — Понимаю, ты права, — он открыл бутылку и облокотился о тумбу, придерживая ухом телефон, — просто я уже давно не чувствовал чего-то такого. Этот взрослый мир… — мысли формулировались плохо. — Он неприятный. Тут, знаешь, уже особенно не переживаешь из-за того, что тот, кто тебе нравится, помогает кому-то другому. Черствеешь и ко многим вещам проще относишься. Но, наверное, с возрастом не меняется одно, — редактор укутался в халат, достал электронку и подошел к окну, — когда взаимно — тогда все как-то проще. У вас, вот, как там? Катя отвечала, что вроде даже взаимно. Арсений этому радовался. «Но разве ты совсем-совсем не помнишь, когда тебе кто-то нравился? Не имеет же значения, в каком возрасте влюбляешься. Вот нравится человек и все. Разве с этим можно что-то поделать? Тогда и такие деды, как ты, будут нервничать, когда тот, кто нравится, помогает другому». Мужчина задумчиво затягивался, чувствуя, что сестра била прямо в больное место, сама этого не осознавая. Он вряд ли сейчас мог ей помочь. Ему самому нужен был совет. — Во-первых, я еще не такой уж старик, а во-вторых, ты меня, конечно, вогнала в ступор… Тут вспоминать надо, — а перед глазами маячило прошлое, которое почему-то стиралось, заменяясь человеком из настоящего. — Раньше я тоже все так же остро воспринимал, но как-то всё притупилось со временем. Хотя я с тобой согласен: в любом возрасте с чувствами ничего не поделать, если они приходят. И хорошо, если есть возможность об этом поговорить. Все-таки, держать все в себе — это сложно. Редактор проговаривал каждую фразу, а сам ловил диссонанс от того, насколько они не сходились с тем, в чем он убеждал самого себя. «Считаешь, что мне нужно сказать Коле, что я там себе надумала?», — послышалось из трубки. — Это только тебе решать, но обсудить попробуйте. Может, он просто воспринимает ситуацию не так, как ты, — Арсений знал, что ему и самому было бы неплохо воспользоваться своим советом. — И, может, этому Коле кажется, что нет ничего такого в том, чтобы готовить девчонку из параллели к экзамену. Катя еще что-то говорила, но мимо мужчины пролетала половина слов. Он чувствовал, что сам загонял себя в угол, потому что в разговоре с сестрой открывались истинные мысли, которые он от себя пытался скрыть. Девушка бросила емкое «спасибо», а потом уточнила, все ли нормально у самого Арсения. Тут любой бы услышал странные печальные интонации. — Все нормально, просто многое навалилось, — он как можно скорее хотел съехать с темы, потому что знал, что ему устроят допрос. — Ты извини, мне бежать надо по делам, еще созвонимся. «Расскажешь потом, что навалилось?» — Расскажу, — мужчина прижал телефон к уху, думая о том, как сильно сейчас скучал. — Напиши, как вы там всё решите. Обнимаю, Котик. В ответ послышалось стандартное «Я же просила не называть меня так!». Как только трубку положили, Арсений осознал, что наобещал. Он самому себе признаться не мог, что навалилось, а сестре — тем более. Да и ко всему, ей, наверное, и не нужно было знать происходящее в подробностях. В этих мыслях он и провел остаток дня. К вечеру мыслям совсем стало тесно в голове. Он переоделся в костюм, думая, что под ночь нужно будет куда-нибудь выбраться. Приготовил себе пижаму, если вдруг вернется совсем поздно и будет без сил, поставил в холодильник стакан с водой. И стал откупоривать бутылку вина.

***

Конец августа. Этот вечер.

Вдох. Мужчина в костюме опрокидывает какой-то там по счету бокал вина в своей квартире. Выдох. Он заказывает такси до «Диккенса» и не понимает, почему это происходит снова. Напротив него — уставший человек в клетчатой рубашке. Одна и та же ситуация. Уже полгода.