Принцип айсберга

И осторожно, не будь так сильно насыщен вечером Это больше, чем ты сможешь с собой унести Нас солнце рассветное затейливо встретило На кухне в районе пяти–шести Так что любовь — любовью Сохрани ее еще на чуть–чуть Тебя после вчерашнего перекрыло что ли? Да, перекрыло, но совсем чуть–чуть Ведь я смотрю в твои голубые глаза Нервно касаюсь кудрей из золота Я теперь могу говорить так всегда Ведь сердце моё — моё, наше (лампабикт — знаешь, бриз)

***

В редакции стоял гам с самого утра. Чтобы сообразить, что происходило, нужно было еще постараться: все бегали, весь шестой этаж в ужасе носился между столами, редколлегия несколько часов разговаривала о дальнейшем плане действий. А Люба долго курила на балконе, набирая один и тот же номер. Арсений приехал на работу позже положенного. Последнюю неделю шеф-редактор уже даже не обращала внимание на очередные выходки своего сотрудника, потому что разбираться сейчас было себе дороже. Общаться с ним стало труднее. И дело было совсем не в том, что из-за чужой раздраженности стало невозможно разговаривать, скорее, наоборот. Мужчина вообще перестал реагировать на многие вещи, появилась нетипичная для него меланхолия и это «отключение от мира», когда вроде и слышишь, что происходит вокруг, но не вникаешь. Как выяснилось, «более-менее» дела с версткой были совсем не «более-менее». Когда Арсений в понедельник поднялся на шестой этаж к ребятам из дизайн-группы, те наперебой стали рассказывать, что уже успело случиться, пока у редактора были выходные. Работать с другим отделом было непросто, но разгребать возникшую ситуацию надо было в любом случае. Люба в понедельник четко дала понять проблему: есть Москва, есть главред и его желание все поменять вопреки выверенным стандартам. Зависимость от головной редакции последнее время вызывала волну негодования в офисе, потому что в связи с изменениями где-то там, в верхушке, страдали и все филиалы. Петербургский журнал сам по себе отличался, и переделывать всё теперь казалось непосильной задачей, а не переделывать было нельзя. Может, никого бы не закрыли, но шеф-редактора могли бы ласково попросить выбрать другое место работы. И все знали: уйдет Любовь Алексеевна — журнал в Петербурге развиваться перестанет. Поэтому все подстраивались, пытались как-то вписаться в новые форматы, но злиться не переставали. Тем временем Арсений, который должен был больше всех быть против нововведений, пропадал в кабинете руководителя дизайн-группы, усиленно что-то решал с его ребятами, пока тот всю неделю разъезжал по делам. Если бы у редколлегии были силы, то все давно бы пошутили про то, что тематический отдел потерял своего редактора на шестом этаже. Мало кто понимал, что творилось, но мужчина упорно закрывал глаза на происходящее — он просто соглашался с тем, что нужно что-то делать, чтобы не потерять марку «лучшего журнала о культуре». Люба недоумевала. На ее глазах рушилось дело, выстраиваемое годами, а вместо скандалов Арсений больше молчал, закрывался в кабинете, работал, выходил через несколько часов и предлагал, как можно обойти какие-то изменения. Это было совсем на него не похоже. Антон в это время пропадал вне редакции, пытаясь хоть как-то смягчить новые условия. Были и звонки в Москву, и разговоры с техническими редакторами из других филиалов, и разборки в письменном виде. Но решение оспорить было нельзя. В субботу молодой человек хлопнул дверью, бросил что-то вроде «да это все бесполезно» и заявил, что до понедельника его не ждать. Люба знала, что все так и будет, потому что ни один опытный дизайнер верстки не смог бы пережить, если бы все, что он делал месяцами, переиначивали. Этот парень обладал хорошей выдержкой, редко конфликтовал и устраивал сцены, но, когда ему десятый раз отказывали даже в минимальных поблажках, нервы начинали ходить ходуном. Шеф-редактор на это не злилась, не устраивала показательных отчитываний — она просто дала своему сотруднику эти несчастные два выходных, чтобы он пришел в норму. Но ей не нравилось, что два главы отделов, на которых все держалось, находились в черт пойми каком состоянии: один постоянно нервничал, другой будто не нервничал вовсе. Даже сегодня, когда девушка металась по офису, пытаясь получить ответ от редколлегии, что они предлагают делать дальше, Арсений спокойно попивал кофе у себя за столом, сидя над планами по верстке. Тексты сейчас были не главной проблемой: изменения коснулись их меньше всего, но обычно редактор даже на минимальные подвижки так спокойно не реагировал. А за чужую работу он не брался вовсе. Но вот сейчас сидел над списком правок для нового выпуска, что-то расписывал карандашом и игнорировал общий гам. Люба вышла из переговорной, взглядом дала понять сотрудникам, что сейчас лучше прикрыть уши, и устало плюхнулась в кресло напротив редактора. Тот спустил очки на нос, отложил карандаш в сторону и наклонился к ней поближе. — Я не понимаю, — она прикрыла глаза рукой, пытаясь игнорировать солнечный свет, — мы не можем за две недели переделать все макеты с альбомного формата на квадратный, — девушка сделала глоток из чужой чашки. — Никто вообще не берет его для журналов. Мы же не фотоальбом делаем, ну в самом деле. Мужчина нахмурил брови, снял очки и протянул ей листки с правками. — Они там так ничего и не придумали? — Арсений недвусмысленно указал кистью в сторону переговорной, на что ему только покачали головой. — А что сейчас вообще можно придумать? — шеф-редактор редко находилась в состоянии паники, но сейчас даже по ее лицу было видно, что от выдержки уже ничего не осталось. — Страниц стало еще меньше, количество текстов заявлено то же, как их помещать — никто, разумеется, не знает. А на иллюстрации всем вообще плевать. Тогда бы уже сразу издавали сборники статеек, а все изображения пихали на фон. Оля, чувствуя, как за дальним столиком накаляется обстановка, тактично встала из-за компьютера, взяла папку с документами и быстренько ушла. — Ну, подожди минутку. Тут вообще-то можно кое-что обойти, но это надо согласовывать с дизайнерами, — он тыкнул ей карандашом в листы. — Рекламу, редакторские колонки, примечания можно перенести, еще по мелочи, — девушка на секунду даже подняла глаза, искренне не ожидая, что услышит какие-то дельные предложения. — Надо посидеть и подумать над перестройкой тем, потому что у нас много лишнего в каждом блоке. Что-то поубираем, где-то форматирование изменим, может, и иллюстрации будет куда впихнуть. — Но это все равно не компенсирует выкинутые тридцать страниц, — главред строго заявил: текстов меньше делать нельзя — жертвуйте изобразительной частью. — Да и времени не так много. Чтобы сейчас все перелопачивать, пытаясь понять, что можно выкинуть, надо собрать два отдела, всю редколлегию и несколько часов это обговаривать. Арсений потер виски, чувствуя, как у него начинает дергаться глаз от недосыпа. При внешнем спокойствии выглядел он так, будто еще немного — и у него лопнут вены на лбу от напряжения. — Зачем собирать отделы? Там и так все взвинченные ходят, что всё заново придется делать и выкидывать предыдущие наработки, — он взял лист, посмотрел на пункты, с которыми не решил, что делать, и повернул его к Любе. — Я верстал что-то последний раз всего пару лет назад, и то у меня вариантов почти нет, что с этим дерьмом делать, а мои корреспонденты, думаешь, много предложат? — мужчина тяжело вздохнул. — Мы уже говорили с ребятами с дизайн-группы. Надо всего часа два, чтобы вместе с тобой, Антоном и рекламщиками решить, можно ли что-то тут придумать. Она прикрыла веки и откинулась на спинку кресла. — План надёжный, как швейцарские часы, — девушка поправила растрепавшиеся волосы и стала нервно крутить кольца на своих пальцах. — Только есть несколько проблем: мы пытаемся обойти правки главреда, и кто знает, что нас ждет, если мы устроим перестановку в шаблонах, — Арсений постукивал карандашом по столу, и это выдавало все его эмоции, которые не отражались на лице. — И в таком случае Антона надо доставать из-под земли любыми способами, потому что на звонки он мне не отвечает — абонент-не абонент. Грифель карандаша на этом моменте сломался. Шеф-редактор аж дернулась от резкого звука. — Если все сделать правильно, сохранив тексты, как просят, проблем быть не должно, это же не какие-нибудь выводные данные, которые нельзя никуда сдвинуть, — на лбу от стресса появились складочки. Люба видела, как за последние несколько секунд уровень напряжения вырос вдвое, но не хотела подтверждать свои догадки о причинах. Она видела, как быстро сменилось выражение лица ее коллеги после слов о том, что руководитель дизайн-группы не отвечает. Это могло значить одно: мужчина, закопавшись в работе, просто не знал, что происходило последнее время. В день, когда хлопнула дверь, он работал в кабинете. — Допустим, но это ответственность, и она ляжет не только на нас с тобой, — девушка пододвинулась, вглядываясь в чужие глаза. — Последнее слово должно быть за техническим редактором, а Антон после всех этих разговоров с Москвой и филиалами, даже не знаю, будет ли готов браться за изменение всех макетов. Мужчина замолчал на несколько минут. Он понимал, что долго свое волнение перед Любой он скрывать не сможет, потому что она и так замечала, как нервно редактор кусал губы, как постукивал пальцами по столу и как тяжело дышал, пытаясь придумать хоть какой-то выход. Что творилось с молодым человеком на этой неделе, когда стало понятно, что наработанное месяцами рушится, а на то, чтобы построить новое, времени почти нет, Арсений не знал. Но, судя по тону девушки, ее аккуратным фразам, где она даже не злилась, что руководитель дизайн-группы черт-те где пропадает и не отвечает, становилось понятно, что ситуация там так себе. — Ты взяла на работу человека, который до сих пор находится в черном списке, — он хмыкнул, снова надевая эту саркастичную маску. — О чем мы вообще говорим? Есть работа, есть форс-мажор, с ним надо как-то справиться, если не можешь взять ответственность — не бери под свое кураторство такую кучу людей, — Люба выгнула брови, не ожидая смены настроений. — Здесь уже не работает штука с тем, что кто-то к чему-то не готов, мы уже не зеленые бакалавры. — Вот сам ему это и скажешь, — она демонстративно встала со стула и пошла к Олиному компьютеру. В этот момент внутри Арсения что-то рухнуло. Он, может, и ждал подобного комментария, но сам был совсем не готов проговорить все это своему коллеге. Его вообще пугало, что последнее время у него плохо получалось разговаривать — лучше выходило молчать. — И что это за задание со звездочкой? — мужчина надел очки, пытаясь понять, что шеф-редактор собиралась делать. Она взяла чистый листик и ручку. — Я не знаю, но если ты так уверен в том, что реально провернуть то, что вы там напридумывали, то делай, что хочешь, но притащи сюда Антона с согласием на эту авантюру, — и мир в секунды раскалывался. — Я еще с редколлегией буду обсуждать ваши идеи, посоветуюсь, но мне надо знать, что технический редактор готов переделывать все макеты. У Арсения дернулись мышцы на лице. Он сидел как вкопанный, думая о том, что выхода толкового больше и не было: оставалось совсем мало времени, руководитель дизайн-группы ушел на свои выходные восстанавливаться, а с версткой надо было решать что-то уже сейчас. — Предлагаешь мне провести профилактическую беседу автоответчику? — а сам заерзал на стуле, думая о том, как вообще объяснять это все коллеге. — Я звонила только пару раз сегодня, — она написала что-то на листке и вернулась обратно, — попробуй через корпоративную почту связаться, в рабочем чате написать, еще раз под вечер позвони, в конце концов, просто пошли кого-нибудь из своих сотрудников к нему домой, — и протянула написанный на клочке бумаге адрес. — Придумай что-нибудь. Теперь у Арсения в руках был чужой адрес, а в голове — шальные идеи. — А работу за меня мой брат-близнец будет работать? — Люба только усмехнулась и направилась к своему кабинету. — Твои ребятки взрослые люди, со своими текстами они разберутся сами, — она взглянула на часы, понимая, что уже потратила слишком много времени на разговоры. — Скажи им, что, если будут вопросы — пускай ко мне заходят, я все равно до ночи тут с редколлегией. — То есть мне ты предлагаешь на телефоне весь оставшийся вечер сидеть? — он уперся лбом в свою руку, вспоминая, что беда никогда не приходит одна. — Я предлагаю как можно скорее решить вопрос с версткой, потому что чем дольше мы разговариваем и ничего не делаем, тем меньше у нас будет времени на сам процесс переделок. Она ласково улыбнулась и скрылась в коридоре. Арсений оставшийся вечер толком работать не мог, у него крутились мысли о том, что с версткой все «более-менее». Неделю назад Антон звонил не зря, и сейчас это било под дых, потому что помимо работы у него были еще какие-то личные причины, которые вкупе могли дать взрыв. Вот он и случился — хлопнула дверь, а вместе с ней схлопнулся и спокойный, устойчивый мир. Мужчина написал коллеге раза два, но тот не заходил ни в мессенджеры, ни в социальные сети. Последний раз он был онлайн в глубокой ночи, почти под утро, хотя вчера уехал с работы не так поздно. Люба весь рабочий день больше не подходила, ничего не выясняла — она сидела в переговорной. Слышалось только, как стучат ее каблуки, когда она ходит туда-сюда. Редактор отпустил корреспондентов раньше, с кем-то еще поработал по текстам, но поручение выполнил, сказав, что остальные вопросы — к Любовь Алексеевне. К ней так никто и не дошел, решив, что «вопросы терпят до завтра», потому что ловить ее посреди гневных бесед с коллегами было не лучшей инициативной. Проломав весь вечер голову над остальными пунктами в правках, дизайн-группа выдохлась ближе к девяти, а Арсений перестал что-либо соображать к десяти. Они еще набросали пару идей, он их записал, вложил листы в папку и еще раз позвонил Антону, надеясь, что тот искренне удивится контакту, который ему трезвонил, и возьмет трубку. Но этого не произошло. В какой момент мужчина решил, что чудесной идеей было взять чертову папку, бумажку с адресом и вызвать такси на Петроградскую сторону, оставалось загадкой. Он в ночи ехал к руководителю дизайн-группы, искренне надеясь, что Люба не узнает, кого из сотрудников пришлось отправить на «разведку». Потому что ответ «себя» ее бы, мягко говоря, удивил.

***

Тебя тянет Меня тянет Будто нами Управляют инопланетяне Куда там губами Тебя коснуться хотя бы локтями (Zoloto — Тянет)

***

Заезжать в чужой двор было странно. Как и понимать, что молодой человек жил возле театра Миронова. Это все казалось какой-то плохой комедией в духе старых фильмов, потому что таксист несколько раз уточнял, точно ли туда пассажиру, а пассажир на этот вопрос ответить не мог. Он обошел вдоль и поперек сквер, в котором почти не было освещения, уточнил у какой-то бабушки, где какой корпус, и только через десять минут блужданий выяснил, что ему надо пройти еще одну арку. Как бы сильно Арсений ни любил старый фонд, но эти лабиринты Петербургу он простить не мог. Дверь в парадную оказалась не заперта, и это тоже была стандартная история для центра города: неработающий домофон, отсутствие лифта, а еще здравого смысла, потому что подниматься в темноте по лестнице — слегка некомфортное занятие. На третьем этаже обнаружилась та самая квартира номер «семьдесят». Большая лестничная клетка позволяла ходить еще минут пять туда-сюда, думая о том, а стоит ли вообще делать то, что мужчина намеревался. Потому что это был какой-то переход всевозможных граней, при том никто толком не знал, дома ли хозяин квартиры. Приезжать к кому-то домой без спроса — плохо даже при нормальных взаимоотношениях, а, когда у вас из взаимоотношений две зимы в пабе и работа на двоих — это совсем из ряда вон. Но Арсений все-таки нажал звонок и тут же осознал, как все это выглядело: вот он, весь лохматый, не успевший переодеться после работы, в своем чопорном пиджаке под пальто, приперся к человеку домой. Если посмотреть в глазок, можно было подумать, что пришел коллектор, потому что эта папочка в руке смотрелась убого. С той стороны двери только спустя минут пять и еще пару звонков послышались шаги. Было слышно, как молодой человек остановился, глянул в глазок и в удивлении повернул ключ в замке. Так они и встретились взглядами. Антон стоял в пижамных штанах, растянутой футболке, которая открывала ключицы, совершенно растрёпанный и зевающий через каждую секунду. — Ты бы хоть сказал, что подъедешь, — вот и все, что выдал руководитель дизайн-группы, когда увидел на своем пороге коллегу. Тот вопросительно поднял брови и достал телефон. — А я и пытался сказать, — мужчина открыл журнал вызовов. — Ты на пропущенные посмотри. Парень пошел вдаль по коридору, снял телефон с зарядки и тут же смущенно поджал губы. Редактор зачем-то все еще стоял на пороге. — У меня был тихий час, — Арсений только в недоумении развел руками. — Стрессовая неделька, все такое, вот как-то и не слышал, что мне звонили, — он листал уведомления, и его брови поднимались все выше. — Тут еще и от Любы пропущенные… — И от половины редакции, да, — а дверь продолжал подпирать. Антон посмотрелся в зеркало, поправил растрепанные кудряшки и вернулся обратно в прихожую. Редактор только сейчас осмотрел квартирку, отвлекаясь от своих мыслей. В старом фонде редко встречались хорошие студии, но эта была именно такая. Возможно, когда-то здесь была однокомнатная квартира, но стены были снесены и оставлена только огороженная кухонная зона. А в целом, из коридора можно было увидеть и спальню, и рабочее место, и даже разбросанные на столе бумаги. Парень достал плюшевые тапки, взглянул на время и обнаружил для себя, что оно уже перевалило за десять. — Может, пройдешь или в дверях стоять будем? — они улыбнулись друг другу, и Арсений в секунду почувствовал, как знакомый цитрусовый аромат ударил в нос — Антон закрывал за ним дверь, забирал его сумку и папку и убирал их куда-то на тумбочку. На мужчину смотрели изучающим взглядом, в котором почему-то не было ни вопроса, ни желания поинтересоваться, что такого случилось, что надо было приезжать ночью, предварительно отыскав адрес. — Может и пройду, — а ирония стала другой. Появилась странная мягкость в голосе и еще более странная улыбка на лице. Они были рады видеть друг друга. Арсений так и остановился в прихожей, думая о том, как бы тактичнее начать разговор, правильно ли будет снимать верхнюю одежду, или лучше сразу «в дверях» все обсудить и поехать. Почему-то чертовски не хотелось сообщать новости с порога. И, пока молодой человек думал, Антон ломал вообще все планы: он незаметно подошел с вешалкой и аккуратно перенял чужое пальто. Эта неощутимая разница в росте сейчас казалась громадной. Странно было ощущать, как помогают повесить одежду, как мягко касаются плеча, пока стягиваешь рукав, как дышат в спину. И почему-то было совсем не страшно не удерживать зрительный контакт. Мужчина дрогнул, понимая, что даже простой дружеский жест вызывал у него миллион внутренних вопросов. Он уже раз десять успел подумать о том, что приезжать в эту квартиру было ошибкой. Но Антон улыбался, и этого хватало, чтобы мысли в ужасе конфликтовали между собой. — Ты тут разберешься, надеюсь, — парень бегло осмотрел кухню, понимая, какой там бардак. — Ванная — вон та дверь, — редактору даже показали пальцем, — балкон — белая дверь за занавеской. Курим не в квартире, а то хозяйка не переживет, — и кто бы тут улавливал, что говорил этот молодой человек, — к чаю вопросы есть? К чаю вопросов у Арсения не было, к себе — да. Потому что он молча качал головой из стороны в сторону, что означало «нет», коллега на это только кивнул и оставил мужчину в коридоре. Тот думал о том, что нужно было как можно скорее разобраться с несчастной версткой и уезжать, пока цены на такси не взлетели до небес. Ему совсем не нравилось, как бешено у него начинали путаться мысли. И, пока он быстро снимал пиджак и расстёгивал верхнюю пуговицу рубашки, которая ужасна душила, Антон стягивал с себя футболку, чтобы переодеться в другую. Мир в эту секунду начинал мерцать. Обычная, рядовая ситуация сейчас маячила красной надписью «sos», потому что редактор для себя четко понимал: он разглядывал. Эти свои реакции он помнил очень хорошо, и сейчас они не сулили ничего хорошего. Арсений метнулся в ванную, умылся, вымыл руки и еще минуты две смотрел в зеркало, пытаясь осознать, что сейчас происходило. Для себя он давно осознал, еще летом, что нарушение субординации вышло на новый уровень, но сейчас он был убежден, что последняя встреча в «Диккенсе» сломала последние грани. Потому что тогда мысленно он ответил «да» на предложение коллеги. И с этими мыслями надо было завязывать. Он вышел из ванной, когда чайник уже вскипел, две красивые кружки стояли на светлой барной стойке, а Антон изучал весь ассортимент пакетированного чая в своей коллекции. — С малиной самый вкусный, — коллега на него обернулся, кивнул, достал коробку и стал доставать пакетики. — Еще с набором ягод неплохой. Они говорили о чае еще минут пять, пока парень его заваривал, а мужчина нервно постукивал пальцами по столешнице. Молодого человека будто совсем и не напрягала ситуация: к нему вломился коллега в ночи без предупреждения, молчал, покусывал губы из-за нервов и не реагировал на происходящее. Хозяина квартиры либо ничего не смущало, либо он упорно делал вид, потому что, пока редактор смотрел в одну точку, он открывал холодильник, думал, нормально ли будет достать остатки сыра, и внимательно рассматривал морозилку на наличие заморозки. От этого занятия его отвлек слегка сбивчивый голос. — Неделю назад, когда мы говорили… — его перебили, продолжая лазить по полкам холодильника. — Да, да, я помню, — и Арсений на секунду выдохнул, еще не зная, что зря, — но мог бы и сказать на неделе, что собираешься приехать, — а мужчина в этот момент только стягивал очки, — потому что слегка неожиданно, у меня только одно чистое полотенце в ванной, — вот так парень и разговаривал с холодильником, не замечая, как редактор багровел, — и бардак тут ужасный, конечно. По ощущениям, эти брокколи умерли еще в прошлом году. Антон достал пакет, с которого капала вода, и кинул в мусорку. Гость сидел, не шелохнувшись. — Так, минуту… — руководитель дизайн-группы его словно и не слышал. Он продолжал разбирать полки в поисках чего-нибудь не стухшего, доставал какую-то консервацию и убирал обратно. — И как-то не куплено из продуктов ничего, — мужчина сейчас окончательно осознавал, о чем подумал коллега, и потому хотелось провалиться сквозь пол. — Я не знаю, доставка из ресторанов работает ли вообще в такое время, — Арсений не реагировал, он просто молчал, пытаясь понять, почему не подумал, что это могло выглядеть как прямое согласие на предложение в пабе, — но что-то из алкоголя у меня было… — парень открыл верхний ящик, изучая начатые бутылки. — Если из легкого, там стоит какое-то вино грузинское. До работы, может, и выветрится. — Я только о работе и хотел поговорить. Тон получился странным. Антон даже повернулся, прикрывая дверцу холодильника ногой. Лицо редактора раньше никогда так красноречиво не говорило само за себя: его щеки слегка покраснели, а брови нахмурились. Так он и сидел, теребя пальцами ручку кружки. — О работе, значит. И неловко в этот момент стало обоим. Мужчина сделал вид, будто сейчас ему не наплели оправданий, что не приготовились к совместному вечеру, и, тяжело вздохнув, он все-таки поднял глаза. — Я вообще приехал поговорить по поводу верстки, — а говорил так, что ни один человек в этой комнате этому не верил, даже сам Арсений. — Мы нашли пару ходов, как можно обойти ряд правок, но с парочкой есть вопросы, — он встал, забрал папку с тумбочки и вернулся в кухню. — Люба готова попробовать, но нужно твое мнение и вердикт, будешь ли ты все макеты переделывать, или мы… — его оборвали в момент. — Давай почитаю, — это было не раздражение, лицо Антона вообще ничего не выдавало, он будто поощрял игру в «никто ничего не слышал». — Долго над этим сидели? Мужчина соврать не мог: это бы заметили. И поэтому он решался сказать, зная, что подставит себя. Решался и передавал папку, где все было расписано его почерком. — Я только с ребятами твоими обсуждал, мы пытались придумать, как можно выйти из ситуации, — парень удивленно посмотрел на коллегу, — наметили пока только перенести рекламу и остальное, почистить темы, но тридцать страниц компенсировать все равно нереально. — И что, ты эти все идеи сам сообразил? — вот и все, что волновало Антона. — Не сам, с дизайн-группой. — Это понятно, а идеи-то чьи? — Общие. Они вели забавный диалог, зная, что уже ввязались в ужасную игру. Молодой человек внимательно изучал листы, долго разглядывал чужие пометки. В молчании они провели около десяти минут, пока Арсений сербал чай, а его коллега пристально просматривал пункты по изменениям. — Ладно, сделаем, — послышался очень тихий голос. Антон реагировал безэмоционально, вглядываясь в правки. — Ладно? — мужчина вопросительно взглянул на молодого человека. — Просто «ладно»? — А что ты хочешь услышать? — и наконец они посмотрели друг на друга. — То есть ты согласен полностью поменять макеты? Руководитель дизайн-группы отложил папку, подтянул стул ближе и сел совсем рядом, касаясь своими коленями чужих. — У меня разве есть выбор? — и тон голоса моментально сменился, стал более поникшим, тяжелым. — Твои идеи хотя бы звучат исполнимо, можно подумать, как еще компенсировать страницы, — Арсений в этот момент нервно крутил часы на своей руке, — вполне реально перенести половину шаблонных штук куда-нибудь, главное, чтобы мы решили, что делать с объемом текстов. Теоретически реально даже оставить те же размеры, но тогда количество колонок уменьшим. — Не нравится мне, когда ты что-то прикидываешь «теоретически», — парень взглянул на него из-под лба. Антон быстро смекнул, о чем на самом деле говорил мужчина. — Почему же? — а сам прекрасно знал «почему». — Потому что не так это все просто воплотить в жизнь. Мужчина чувствовал, что тремор так и не утих за последнее время, а еще чувствовал, как чужие мягкие пальцы аккуратно обвили запястье. — С колонками — достаточно просто. Если мы все еще про них говорим, — и тишина. Арсений глаза больше не поднимал — он смотрел на то, как мягко удерживали его запястье, как хрупко прикасались к его выступающим венам и как спокойно дышали, словно совсем не волнуясь. Он сейчас был уверен, что повторялись те же ощущения из молодости, когда одно касание заставляло забыться. — Разумеется, про них, — а сам прикрыл веки, отставил чашку и теперь пытался собрать свои разбежавшиеся мысли воедино. Антон теперь тоже молчал — он смотрел на чужие руки, на подрагивающие кисти и отпустить их сейчас не мог. Молодой человек вставал со стула, обходил коллегу и делал то, что заставляло другого вздрогнуть — ему всего-то поправляли воротник на рубашке, а мозг в секунду отключался. — Это главред поставил нам неисполнимые задачки, а с твоими идеями проблем не должно быть. Терять-то уже нечего, все равно сохранять мои старые наработки никто не согласился. Надо мне завтра доехать до редакции и посмотреть, как три колонки вместо четырех будут выглядеть, — руководитель дизайн-группы наклонился ближе, аккуратно ослабляя чужой галстук. — Просто надо попробовать, а там будет видно. — И что, ты прямо так уверен? — Арсений резко повернулся, сталкиваясь взглядами с коллегой. — Ты подумай еще, завтра Любе сказать надо уже точно. За техническим редактором всегда последнее слово. Потому что, если попробуем и не получится… — его перебили. Они переглянулись. Глаза выдавали миллион вопросов. — Тогда мы хотя бы не будем жалеть, что не попробовали. Антон в своем типичном жесте слегка провел рукой по чужому плечу, но в этот раз как-то медленнее, задерживаясь пальцами на складках ткани. — Это ответственность, — мужчина зачем-то положил свою ладонь на руку коллеги на своем плече, и это оказалось экватором, который оба перешли, — и, если мы решимся менять все и обходить правки, проблемы могут быть у всех. Даже Люба согласилась подумать над этим, только когда твое решение услышит. — А если бы нам не пришлось нести ответственность за решение, от которого столько зависит… — и появившееся «нам» говорило о том, что бежать было уже некуда. — Если бы дело было не в огромном количестве наших сотрудников, репутации Любы и отношениях с Москвой, — молодой человек сделал еще шаг, смотря на то, как Арсений медленно поднимался со стула, — что бы ты тогда сказал? Попробовал бы? И оба понимали, что уже полчаса говорили совсем не о работе. Они смотрели друг на друга, а редактор вспоминал, что сказал себе неделю назад у «Диккенса». — Без ответственности… — он задумался на пару минут. — И обязательств. Глаза встретились. — Не знаю, сложный вопрос. — А что ты в итоге ответил на тот мой вопрос у «Диккенса»? — редактор молчал, чувствуя, как и вторая рука легла на его плечи. — Какой ответ там, такой, вероятно, и тут. Ответственности мы не можем бояться только в какой-то одной сфере, это распространяется на все. Он выдержал паузу, а потом зачем-то перешел на шепот, легонько опуская щеку на чужую кисть. Та дрогнула. — В той альтернативной реальности я бы согласился на авантюру, которую бы мне предложил мой гипотетический знакомый, — Антон, еле касаясь, провел пальцами по щетинистой щеке. Эти прикосновения были настолько робкие, словно коллеги не знали, как правильно друг с другом обращаться. — Поэтому я и соглашаюсь попробовать решить что-то с версткой. И он не договорил, что пробовал лишь потому, что это предлагал редактор тематического отдела, ведь все свои амбиции руководитель дизайн-группы растерял еще в тот момент, когда пытался добиться «поблажек» от Москвы. Мужчина двинулся вперед, прикрывая глаза и мягко накрывая чужую ладонь своей. Дрожь в пальцах отступала. — А, если бы я случайно не приехал сегодня это все обсуждать, ты бы пустил все на самотек? — послышался робкий голос. Молодой человек тихо посмеивался, чувствуя, как много ощущений было в этом переплетении ладоней. — Ты не случайно тут. — Твоя правда. Арсений поднял глаза на коллегу, опуская руку и сталкиваясь с ним взглядами. Чужие пальцы нащупывали венки на шее, еле-еле проводя по ним вверх-вниз. В жизни редактора было многое и совсем не малое количество рук, но уже давно он не ощущал легкий трепет от прикосновений. Не было в происходящем никакого давления, запала, только спокойный, молчаливый момент. Антон касался почти так же, как касался в тот день, когда проверял пульс, пытаясь привести мужчину в чувства. Только в этот раз что-то совсем неуловимое изменилось и в его взгляде, и в движениях — пальцы стали чертить невидимые рисунки более робко, а обычно холодное лицо выдавало какое-то подобие улыбки. На Арсения давно не смотрели так: не с конкретным желанием и целью уложить в постель и завтра забыть имя, не с поплывшим взглядом, который выдавал влюбленность в образ, и даже не с простой симпатией. Здесь было что-то другое. Они смотрели друг на друга долго, вкрадчиво, уже не пытаясь понять, когда пришли к тому, что здесь происходило. Просто чужая рука на шее выглядела правильно. Просто мужчина больше не думал — он на пробу дотрагивался пальцем до выступающей ключицы у коллеги, проводя по ней туда-сюда, словно пытаясь осознать, реально ли это все. — Так пустил бы все на самотек? — редактор знал, что сейчас соврать Антон не смог бы. Во всех смыслах уже было слишком близко: возобновляло ход остывшее сердце, еле ощутимо касались друг друга непослушные руки. — Ты меня знаешь, — этой фразе в обычном общении никто не придавал значения, но, когда это говорил человек, который закрыл себя от людей на пять засовов, значение вырастало втрое, — я вряд ли полностью отпустил бы контроль ситуации, — и в очередной раз речь очень относительно шла о работе, — но я бы бился над решением дольше, если бы кто-то любезно не сделал бо́льшую часть работы за меня. Мужчина слегка дернулся от странного движения коллеги: мягкие руки медленно спустились на пояс. Губы шептали тихое «ситуация под контролем», словно задавая человеку напротив вопрос. Арсений кивал — он позволял этим рукам обвивать его талию. Он не знал, что руководитель дизайн-группы на самом деле был настолько робким человеком. Это было видно по его нервозности — тот определенно опасался сделать что-то не так. Нервы у обоих уже были ни к черту. Они стояли на этой маленькой кухне, и кто бы знал, о чем думали. А может, и не думали вовсе. Редактор окончательно стягивал галстук, ослабленный минутами ранее, и ему казалось забавным, что его сковывала тесная офисная одежда, в то время как его коллега был скован просто так, даже находясь в своей пижаме. — Не знаю ведь совсем, — эта фраза разрезала общую тишину. Это было вранье. Может, всю жизнь искусствоведа из Москвы никто не знал, но у Арсения было две зимы, чтобы его узнать. — А хотел бы? — парень сделал шаг навстречу. — Узнать ближе? — мужчина велся на каждую провокацию и принимал эти правила игры, видя, как на его вопрос ему отвечали кивком. — Тебе честно надо сказать? Они долго смотрели друг другу в глаза, будто и не зная, как правильно ответить на заданные друг другу вопросы. — Можешь соврать, я все равно пойму, что ты имеешь в виду, — Антон наклонился к его уху. Теплое дыхание обожгло щеку. — Конкретно сейчас, — мурашки пробежались по шее, — да, — и такой изощренный уход от ответа был принят как зеленый свет, — наверное, хотел бы. Соврать не получилось. Молодой человек аккуратно коснулся пуговицы на чужой рубашке и тут же одернул руку, видя в глазах необоснованное волнение. Внешне он не выдавал своего беспокойства, но это чувствовалось по бегающим глазам. Обычно громкий голос сменился шепотом. — Наверное? — Арсений на секунду замолчал. — Я тоже не пускаю все на самотек. Парень выдержал минутную паузу и все-таки вернул руки на рубашку. Ему не сопротивлялись. — Иногда нужно закрыться в квартире, бросить все обязанности начальника начальников и сделать вид, будто от тебя не зависит будущее журнала, — а ни одну пуговицу так и не расстегнул. — Это не значит, что контроль улетучивается вообще — он просто немного ослабляется. И дышать становится легче. Тут так же. Редактор знал, к чему это все шло, и нужно было решиться: сдать назад уже было невозможно, но еще было реально остановиться на половине пути к обрыву. Но попытки себя образумить оказывались бессмысленными. — С каких пор мы вообще разговариваем так? — он нервно разглаживал складки ткани на чужой футболке. — Как? — Антон не только умел различать манипуляции, он еще и отлично их применял. — Не знаю, — мужчина пожал плечами, — как люди. Медленно и очень аккуратно молодой человек сделал последний шаг — их лица оказались совсем рядом. — Ты думаешь, сейчас лучшая ситуация, чтобы это выяснить? — эта искра в зеленых глазах мерцала и раньше, но сейчас она не давала покоя. От иронии и сарказма не оставалось и следа: фразы стали мягкими, движения трепетными, а броня была спущена до неглиже. Так и стояли друг напротив друга: вроде и одетые, а на деле оголенные до нутра. — Думаю, что, по-хорошему, вообще лучше было бы уже замолчать, — и лисья улыбка растеклась по уставшему лицу. Руководитель дизайн-группы смотрел на своего коллегу не с интересом и азартом, которого так опасалась Люба, — он смотрел робко, как смотрят на статуэтки в музеях, потому что смотрительницы всегда напоминают, что их нельзя трогать. Арсений сам себе был смотрительницей и не раз давал понять, что «руками не трогать», можно только смотреть. А сейчас правило ломалось. Антон еще о чем-то говорил, но сосредоточиться было сложно — шепот рассеивался где-то около скулы. — Я бы согласился уже замолчать, — пальцы с пуговиц никуда не двигались, — если бы не нужно было обговаривать… — его перебили. — Никаких поцелуев, никакой жесткости и никаких сомнительных штук без предупреждения. Мужчина быстро проговорил эти слова, надеясь скорее забыть, что вообще обсуждал это с коллегой, но, учитывая, что теперь ему было уже не отвертеться от происходящего, забыть не получалось. — Спасибо, ты мне сэкономил пять минут жизни, — Антон взглянул в глаза редактору, надеясь уточнить еще один момент. — Сэкономь мне тоже. Они бегло переглянулись. — Только обоюдное согласие на все, без неожиданностей. Правила друг друга они приняли. А что делать дальше — оставалось загадкой. Руки у мужчины все еще подрагивали, но и тремор сам по себе никогда не уходил. Оба ощущали, как обстановка накалялась во всех смыслах. — Дискуссии закончились? — стерву сейчас включать не было смысла, но Арсений не знал, как скрыть свое смущение по-другому. — Еще только один вопрос от знатоков. Так и стояли друг напротив друга, физически ощущая, как растворялись мысли, давая выход теплу, неистраченному годами. — Я уверен, что Друзь такое не оценит, — он ухмыльнулся и облокотился о стул, смотря на пальцы, гуляющие по воротнику его рубашки. — Не думаю, что у него и ответ на что-то подобное есть, — Антон чуть выгнул бровь. — Ну, давай, генерируй вопрос для «Что? Где? Когда?». Мужчина смотрел в лицо коллеги и думал лишь о том, что выхода не просто не было — он больше не хотел его искать. — Поцелуи — нет, потому что оно из серии «лишнее»? — он улыбнулся, а Арсений задумчиво увел взгляд. Может, сейчас было бы и выгодно соврать, но будто бы не было смысла. Сарай уже сгорел — хата догорала. — Потому что там, где поцелуи — там и обязательства, — молодой человек сощурился, вглядываясь в голубые глаза. — Привязывает, и все такое. Он пытался сообразить какую-то эмоцию на лице, которая бы скрыла истинные чувства, и вроде даже получалось. Потому что во всей этой истории был один нюанс: этим запретом на поцелуи редактор пытался спасти уже тонущий корабль. Спасать там было нечего: привязало уже давно, накрыло с головой и раскололо айсберг, которым теперь затапливало всех вокруг. Но сейчас казалось, что совсем бросаться в обрыв, не думая, означало лишить себя хоть каких-то оправданий. — И то верно, — Антон цепанул одну пуговицу, — но я могу… — Можешь, — и Арсений не знал, на что соглашался. Он просто готов был согласиться сейчас на все, потому что перед ним стоял не просто его коллега — это был руководитель дизайн-группы, единственный человек, который всегда видел его насквозь. Получалось ли у того видеть насквозь и сейчас — редактор мог лишь догадываться. Но его рубашку медленно расстегивали, без лишней экспрессии, спокойно и тягуче, и так же медленно стягивали белую майку. Вещи не летели, как в дурацких ситкомах, и даже не бились чашки от суеты и хаотичных движений, выскользнувший из шлевок ремень вместе с рубашкой приземлялись на стул, а домашняя футболка, которую мужчина робко помогал стянуть коллеге, все-таки оставалась валяться на кухне. Не было в их действиях всего того, что должно было вспыхнуть, учитывая постоянное напряжение. Потому что и неприязни там не было, которая должна была зажечь искру. Они своими шутками и бесконечным потоком иронии защищались совсем не друг от друга, а от самих себя. Сейчас Антон смотрел на россыпь родинок на голой груди редактора, на эти мурашки то ли волнения, то ли от сквозняка в квартире и точно знал, что закрываться сейчас никому не хотелось. Он на пробу приобнял мужчину, провел пальцами по спине и остановился в тот момент, когда Арсений чуть запрокинул голову и сморщился. По ощущениям, совсем не из-за наслаждения. — Болит? — вот и все, что он спросил, массируя тому область под ключицами. Руководитель дизайн-группы чувствовал, как ладони редактора не находили себе места, крепко сжимая замок у него на шее. — После кучи часов в позе буквы «зю» как-то да, знаешь, — и эта язвительность сейчас была даже забавна. Про позу шутить сейчас было бы просто пошло. Об этом подумали синхронно. — Не понаслышке, представляешь? А он и представлял. Потому что своими глазами видел, как Антон подгибал то одно колено, то другое, сидя у себя в кабинете, как сидел сгорбившись перед компьютером, как заполнял ведомости в черт пойми каких положениях. И вот сейчас, мельком думая обо всем этом, у Арсения в голове летала мысль о том, насколько же много на самом деле они позволяли друг другу: не только видеть друг друга не при параде, сгорбленными над бумагами в кабинете в ночи, но и видеть оголенные души. Говорят, что чужая душа — потемки, и, наверное, так оно и есть. Потому что даже сейчас, оголяя друг перед другом тела, коллеги чувствовали, как страшно обоим было открыть что-то еще, более глубокое и израненное. На теле по жизни оставались какие-то незначительные шрамы, к нему было не так страшно прикасаться, но вот исколотое сердце еще не было готово. Поэтому в этот вечер они отдавали моменту только то, что могли отдать, — и этого хватало с головой. Молодой человек наклонился, на пробу касаясь губами плеча. Дотронулся робко, но это заставило редактора дернуться. Потому что слишком давно он не ощущал таких касаний: когда не просто пользуются телом, а трепетно изучают. И Антон считывал каждую реакцию. Вот и сейчас он поднимал глаза, как бы уточняя, все ли нормально, а, когда видел кивок — действовал активнее. Арсений смотрел и не мог двинуться — это было совсем для него нетипично. К своему возрасту опробовано было достаточно, но сейчас мужчиной руководил не набранный годами опыт, а юношеское желание застыть в моменте, где хорошо. Опыт знал, что надо было делать дальше. Он торопил и напоминал, что долгие прелюдии — это для молодежи, что надо как-то побыстрее уже дойти до кровати, а не вот это все. Но хотелось «вот это все». Дело было не во влечении, а в желании просто ощутить, каково это, когда тают ледники. В какой-то песне пелось, что, когда растают ледники — восполнится Иордан. Так и происходило. Когда Антон, наконец, поднял голову, зависая взглядом на чужих красивых покатых плечах, он наткнулся на встречный — совсем другой, новый, ласковый. И именно этот ласковый взгляд сейчас диктовал правила игры. Редактор не знал, стоит ли, но решался попробовать, потому что был уверен, что не так давно уже ловил себя на этом желании — он тыльной стороной ладони коснулся мягких щек коллеги. Тот прикрыл веки, просто позволяя всему происходить. В таком простом действии было заложено очень много: пока один закрывал глаза, другой мог сделать все, что угодно. Но Арсений прикрывал веки следом, и коллеги теперь были на равных — речь начинала идти о доверии. Он приблизился, чуть приподнялся на носочки и оставил еле ощутимый поцелуй около мочки уха. Они выглядели, как подростки, которые дорвались до новой стадии взаимоотношений. Что ими руководило дальше, оставалось известно только им самим, но Антон проводил пальцем от плеча мужчины до локтя и дальше, вниз, переходя к кисти. Он мягко брал его за запястье и тянул в сторону спальной зоны. На кровать они падали до забавного смешно, цепляясь за плед, который хозяин квартиры неудачно сбросил, когда шел открывать дверь. Подушки даже подпрыгнули вместе с ними, а несколько разлетелось по краям постели. Арсений открыл глаза, когда над ним, как и тогда, на балконе, нависал руководитель дизайн-группы. Только если в тот раз он видел тревожный взгляд, то сейчас ему улыбались. И так широко, что хотелось эту улыбку сфотографировать и оставить как напоминание себе, что так бывает. Они продержали этот контакт несколько секунд, понимая, что долго так не протянут. Коллеги не заметили, как проделали до жути сахарный жест: вложили ладонь в ладонь, правда, не переплетая пальцы. Так и остались. Мужчина ненавидел, когда он не контролировал ситуацию полностью: его пугало, когда партнер руководил процессом, вот так заставлял поднимать руки и откидываться на подушки, когда не объяснял, что собирался делать. Но тут почему-то эти объяснения были не нужны. Антон почти не придерживал ладонь, давая тем самым понять, что в любой момент Арсений может ее освободить, руки заводил наверх лишь для удобства, да и совсем не предоставлял угрозы. Доверять хотелось, а это было финальной точкой во внутреннем конфликте. Редактор изящно закидывал ногу на чужое бедро, приобнимал со спины и тянул ближе, потому что хотел ближе — отказать ему в этом не могли. Если бы не это табу на поцелуи, пришлось бы еще сложнее, но руководитель дизайн-группы запреты помнил хорошо, поэтому губ не касался. Только еле ощутимо проходился по шее и дальше, очерчивая контур ключиц, спускался ниже, ближе к дорожке волос. Мужчина дышал все чаще, и это не могло не распалять. Весь грозный из себя начальник сейчас тонул в подушках, легонько царапал чужую спину, чтобы не оставить лишних полос, и уже не думал, что правильно, а что нет. Антон остановился у кромки этих несчастных офисных брюк, которые невозможно его бесили. Он поднял свой взгляд из-под лба, и это было такое зрелище, что редактор на секунду забыл, где вообще находился. В его жизни происходило многое, и многое изменялось, но всегда была одна константа: они с руководителем дизайн-группы всегда общались на одном уровне. А тут он смотрел снизу вверх, и в этом было совсем не признание своей слабости. — Знаешь, как плохо будет, если… Арсений на эту фразу Антона в смущении закрыл лицо руками и рассмеялся, чувствуя, как его в этом порыве поддержали. — Я даже знать не хочу, что ты там уже надумал, — и безбожно врал. В этом состоянии возбуждения, смешанного с предвкушением, врать получается еще хуже, чем в ситуациях, где заставляли говорить честно. — Шарада: что делать, когда есть молния на брюках, а руки заняты? Антон хохотал мужчине в плечо, пока тот ласково поглаживал его плечи, и это была конечная. Потому что для редактора «просто секс» вышел за рамки еще в тот момент, когда он подумал о том, что ему хочется этого человека полностью: чтобы ехать на один адрес, чтобы встречаться в «Диккенсе» не случайно, чтобы открыто претендовать на это тепло. В одном относительно себя мужчина был уверен: происходящее было даже не про секс, и не сам процесс здесь был важен. Ему сейчас просто было хорошо, вот с этим человеком и вот в этой кровати. Ему бы хватило и просто полежать вот так, просто болтая ни о чем. Но приходилось себя одергивать — не стоило забывать, что оба условились — «без обязательств». На то, чтобы мысли сожрали, времени было недостаточно, поэтому Арсений пытался урвать хотя бы те мгновения, в которых ему не приходилось ни о чем думать. — Ты вообще знаешь, сколько стоит пломбу хорошую в Петербурге поставить? — и на полном серьезе же говорил. Антон выпутался из объятий и кинул в коллегу маленькой подушкой, останавливая на пару секунд его безостановочный смех. А смех у него был чертовски красивый. — А ты знаешь, сколько стоит сил человеку в предпенсионном возрасте ожидать, пока кто-то стянет свои дурацкие брюки? Парень в этом деле уже решил не помогать, просто смотря на то, как изящно редактор выпутывался сначала из одной штанины, потом из другой. И теперь части брючного комплекта валялись по всей квартире. — В таком случае требую повышения пенсионного возраста. Арсений понимал, насколько забавно все это выглядело. Но смеяться уже не хотелось, потому что чужие пижамные штаны тоже были где-то потеряны, а коллега аккуратно толкал мужчину обратно в подушки. И нужно было срочно что-то делать, потому что долго в таком положении редактор бы не справился. Он и сделал — притянул к себе руководителя дизайн-группы так неожиданно, что тот еле успел сообразить, чтобы успеть подставить руки. Их лица оказались на минимальном расстоянии друг от друга, и отказать себе в том, чтобы за подобные «неожиданности» ответить такой же неожиданностью, — Антон не мог. На следы никто запретов не ставил, поэтому молодой человек аккуратно прикусывал тонкую кожу на шее, а коллега в эту секунду закусывал губу. И чужие холодные пальцы, сейчас крепко сжимающие его бедро, давали четко понять — намерения серьезные. Арсений не любил все эти порнушные вздохи, но свое резко утяжелившееся сбивчивое дыхание он сейчас восстановить не мог. Было очевидно, что парня, который скользил руками вниз, это нисколько не смущало, даже наоборот. Первый стон в этой съемной квартире положил начало тому, чего ни в одной из реальностей происходить не должно было, но между коллегами разгоралось зарево, и мужчина обещал себе не думать о том, что от зарева до пепелища всегда было недалеко. Думать не было ни сил, ни времени, дальше все развивалось, как на неудачном монтаже — обрывками: слетели боксеры — склейка, руки переплелись, касаясь тел друг друга — склейка, вопросы «все нормально, так хорошо?» перестали звучать, остался только выступивший пот и тяжелое дыхание — склейка, хаотичные касания повсюду — склейка, быстрый пик, похожий на экстаз, и следующий после него спад — склейка, поцелуй куда-то в плечо — склейка, душ, допитый холодный чай, разгар ночи — склейка. Мужчина выходил из душа в халате Антона, и примерно в этот момент его прошибало осознанием, что именно произошло в этой квартире сегодня. Он стоял напротив зеркала, трогая свою шею, плечи, и все еще ощущал губы коллеги, его пальцы, соединяющие родинки в созвездия. Он помнил всё, особенно — эти кудряшки и взгляд откуда-то снизу. Сейчас этот молодой человек допивал чай и ложился спать, а Арсений смотрел в одну точку, думая о том, что и на бедрах застыли эти касания, и на пояснице — все тело пропахло другим человеком, впитало его в себя и теперь не хотело отпускать. Было странно понимать, что так хорошо не было давно, что никто раньше так трогательно не отслеживал, как чувствует себя партнер, и редко кому хотелось так довериться. Антон словно знал коллегу множество лет, и они уже не один раз оказывались в одной постели: настолько ярко тело откликалось на каждое его действие, настолько нежно дотрагивались и настолько хотелось целовать. Чтобы не просто привязаться, а раствориться окончательно. Дело здесь было совсем не в количестве сексуальных партнеров и знаний, как доставить удовольствие. Просто этот парень делал то, что редко делали раньше: он окутывал теплом и позволял Арсению быть слабым. В те секунды — счастливым и слабым. Он доверял процессу, отпускал свою скованность и больше не стремился защищаться. Но только пока к нему не возвращался рассудок. Редактор пах чужим гелем для душа — с запахом апельсина, таким же цитрусовым, как и одеколон коллеги. Он дотрагивался пальцами до пятнышка на шее, которое осталось после легкого укуса, и на секунду прикрывал глаза, думая о том, а реально ли это вообще все. Антон не загонялся — он расправлял одеяло. Так и думал мужчина, собирая картинку воедино. Сложно было игнорировать мысли об этих руках, которые были везде, о выцелованной шее, о выпрыгивающем из груди сердце. А еще сложно было игнорировать брошенную коллегой фразу. Как только они обессиленные рухнули, чувствуя, что шутить про вопрос, который можно задавать только после минета, — это моветон, Антон повернулся, пытаясь отдышаться, и сказал что-то вроде «как же тебе хорошо без твоей этой укладки». На немой вопрос коллеги тот лишь добавил: «красиво тебе так», — и пальцами прошерстил челку. Они больше почти не разговаривали, только обменялись очередной шуткой про то, а будет ли вопрос, ради которого все затевалось, выяснили, что вопрос так и не придумали, но повод нашли. Арсений, когда смотрел на свои вещи в квартире, думал о том, что случилось именно то, чего он опасался, — проблема была не в том, что не с гипотетическим коллегой случился не гипотетический секс, а в том, что теперь «кры́ло» еще сильнее. Он помнил условия, а еще считал ужасным, что изначально ввязывался в эту авантюру, понимая, что с его стороны «без обязательств» не получится. Возвращаясь в спальню и ложась рядом с Антоном, мужчина пытался понять, как вообще допустил эту ситуацию и как дальше собирался работать вместе. Мысли убивали, потому что ответ был очевиден: клетка, в которой хранились чувства, не просто открылась, она выпустила еще и кучу демонов. И как быть дальше — он не знал. Руководителя дизайн-группы словно ничего и не смущало. И это было вполне аргументированно, потому что он не подписывал сделок с совестью: ему было хорошо сегодня вечером, а завтра ему будет хорошо с работой, и никаких претензий у нее к нему не будет. Перед тем, как заснуть, парень приобнял Арсения, но проснуться в таком же положении мужчина себе не мог позволить. Он уже проходил все это, и последнее, чего хотелось, — снова дать себе надежду, которая была неосуществима. И так уже было наломано дров, и так слишком много было себе позволено. Цеплять новые защиты после разочарований уже было некуда: на сердце не было места. Да и о каких разочарованиях шла речь: никто никому ничего не обещал, все всё обсудили на берегу. Скандировать лозунги «АлоэВеры» редактор не мог. Не готов он был сказать «будь, что будет», потому что отпустить контроль в этих вопросах было невозможно. Слишком много боли было пережито, чтобы повторять ее еще раз. Мужчина был согласен с одним киношным героем, когда говорил, что чувства — это трещина в лупе, и лишний раз для себя это подтверждал. Ему уже было не восемнадцать, чтобы орать на стадионе Сплинов, говоря, что хорошо любить, «не нуждаясь в ответном чувстве». Сегодня мужчина впервые подумал о том, что из симпатии разрасталось что-то громадное, и это стоило прекратить, пока сам Антон не погрузился в хаос, где от «без обязательств» осталось бы одно слово. Поэтому спустя пару часов, когда коллега на вид уже уснул, редактор поднялся и совершенно позорно стал одеваться — в свои дурацкие офисные брюки, в рубашку. Только галстук он решил не завязывать. А тело пахло другим человеком. И, когда он уже напяливал пиджак, руководитель дизайн-группы открыл глаза и как-то устало поджал губы, словно совсем не удивился. На деле, он, может, и ожидал, что так будет. — Когда будешь дверь закрывать, не хлопай ей сильно, — мужчина на него резко обернулся, прикрывая веки в смущении. Сбегать — позорно, сбегать, не попрощавшись, когда хозяин квартиры еще и не спит, — совсем плохо. — Я думал, что ты уже спишь, — Арсений хотел что-то еще сказать, но его перебили сонным голосом. — Да это неважно, все равно через пару часов вставать, — парень улыбнулся и перевернулся на другой бок. — Закрой окно, пожалуйста, там дубак на улице, судя по всему. Никто не знал, что в этот момент двигало редактором, но он подошел к кровати, присел и коснулся губами шероховатой щеки Антона. Для себя он решил, что такой жест вполне мог быть красивым прощанием, но им к обеду надо было быть в офисе, и прощание как-то не удалось. Но коллега только хмыкнул и сильнее зарылся в подушки. — Там минус, наверное. Когда Арсений уже поднялся, чтобы прикрыть окно и пойти в прихожую, его руку сжали, прося задержаться на несколько секунд. — У меня толстовки лежат на третьей полке в шкафу, возьми какую-нибудь, — мужчина хотел начать отказываться, но на него шикнули. — Ты задубеешь в пальто. И все. Разговор был закончен, а руку отпустили только через пару секунд. Арсений уезжал с Петроградской стороны, думая о том, что даже чертова толстовка пахнула цитрусом. Дома он засыпал в ней, понимая, что это финишная. Не только для него самого, но и для всех своих принципов, выстроенных за последние годы.

***

Мне всё равно, что было до, и будет после нас Необходимо, чтобы свет погас В этой игре всегда ничья Прикосновения нежны. Теперь я сам себе судья Я оглашаю приговор, и наказания, увы Не избежать. Любовь — топор. Я — человек без головы (дайте танк — искры)