Принцип айсберга

Прикоснись ко мне Тогда все звёзды погаснут в миг Прикоснись ко мне Тогда все те, кто были возле вдруг станут невидимыми А эти пустые станции на кольце Как планеты вокруг Солнца, мы всё крутимся И видимо я знаю рецепт

После меня останутся только пустые станции на кольце А твои поцелуи были и будут сильней любых панацей Прильни к моему ослепшему сердцу (Zoloto — Прикоснись ко мне)

***

Когда Арсению исполнилось пять, в его жизни случилось неприятное открытие: не все люди оказались хорошими. Время шло, мальчик взрослел и все больше в этом убеждался, а защитные механизмы тем временем начинали выстраивать баррикаду. С возрастом эта баррикада превратилась в сложную систему замков, которая не подпускала людей к хрупкому сердцу. Когда кто-то разгадывал эти загадки и подбирал ключи, стоило начинать волноваться. Мужчина последнее время не просто волновался — он находился на пределе паники. На первый взгляд ничего и не происходило, но внутри у редактора творился такой кавардак, что лучше бы в офисе каждый день визжала пожарная сигнализация и горели все дедлайны. Происходили рядовые ситуации, которые заставляли Арсения убеждаться в том, что это не кто-то там подобрал ключи, а он сам вынес их на блюдечке. Ему сейчас было стыдно и перед тем пятилетним мальчиком, и перед собой-подростком, и перед собой-студентом, которые выстраивали это годами. А тут вот, даже самая навороченная система не срабатывала. За последние несколько дней тревога превратилась в панику, а паника — в ощущение нескончаемого ужаса. Столько смущения, сколько он испытывал на этой неделе, не было даже в его юношеские годы. Перед выходными по стечению обстоятельств редактор и руководитель дизайн-группы приехали в одно время к зданию редакции. Мужчина старался делать вид, словно его это совсем не напрягло, и даже поздоровался в своей язвительной манере. А дальше, минуя стандартный утренний диалог «ни о чем», ринулся ко входу, не дожидаясь Антона. Тот его окликнул, попросил остановиться на пару секунд. — У тебя что-то упало! — громко проговорил парень, закрывая дверь своей машины. Арсений только ухмыльнулся, предполагая, какую штампованную фразу его коллега скажет следующей. — Да неужели? — он демонстративно развернулся с победным выражением лица. — Улыбка? Настроение? Какие там еще варианты? — и засмеялся, чувствуя, как на него подняли взгляд. — Этому подкату больше лет, чем каждому из нас. Антон в легком недоумении выгнул бровь. — Что? — ситуация становилось всё более неловкой. — У тебя тут перчатки упали, когда ты, видимо, из машины выходил, — тот прошел чуть в сторону, пригляделся и, убедившись, что это действительно перчатки, передал их коллеге. Мужчина по жизни никогда не краснел, но в этой ситуации не покраснеть было невозможно. — А, — слова почему-то кончались, — спасибо. Он перенимал перчатки и хотел провалиться сквозь землю. Руководитель дизайн-группы стоял напротив него и, вероятно, дожидался какого-то развития диалога, но говорить дальше никто ни о чем не планировал: смущение было слишком сильным. — А что… — ему не дали даже продолжить фразу. Арсений быстро зашагал прочь, прямо в офис, игнорируя, как плохо это всё выглядело со стороны. Антон вслед ему что-то еще говорил и просил остановиться. — Забудь, — вот и все, что раздраженно разрезало воздух. Перед выходными эти ситуации стали закономерностью: то мужчина проливал кофе, сталкиваясь с коллегой, который потом еще и помогал ему вытирать лужу, то нечаянно обжигал его кисть сигаретой, а потом они вместе искали «спасатель». Парень смотрел на происходящее вопросительно, не совсем понимая, что происходит. Он вел себя сдержанно, даже более, чем обычно, и по его лицу сложно было определить, тревожит ли его что-то. Виду он никакого не подавал. У Арсения тем временем кипел мозг. Работать становилось сложно, потому что в его мыслях маячила одна и та же фраза: «ты видишь то, чего нет», и она не давала отдохнуть ни на минуту от размышлений. Эта фраза словно стала ответом на всё. Мужчине было несвойственно додумывать, делать выводы, не поговорив с человеком, но он настолько довел себя до ручки, что уже другого объяснения происходящему не видел. «Антон приносит чай вечером не потому, что помнит, что от кофе к ночи мне будет плохо, а потому что он заварил целый чайник». «Антон напоминает о том, что стоит сходить на обед не потому, что он знает, что я, как всегда, забуду поесть, а потому что у всех время обеда». К концу последнего рабочего дня финальная мысль была о том, что ситуация не просто вышла из-под контроля, она могла развалить и рабочие взаимоотношения, если это не закончить вовремя. Арсений для себя четко решил: это его ответственность и его проблема. Он съедал себя за то, что при наличии чувств все равно приехал в ту квартиру и решился переступить невозвратную грань. Какие чувства им владели, он даже не пытался разобраться. Тут, по-хорошему, стоило бы вообще забить их палкой и спрятать куда-то. Было очевидно, что дальше так продолжаться не могло — с Антоном нужно было поговорить. Редактор прекрасно понимал, что они взрослые люди, и плохая затея пускать все на самотек, когда на носу конференция. В его голове творился хаос, потому что становилось понятно, что при любом исходе работать вместе станет еще труднее. Любу подставлять не хотелось, а вновь функционирующее сердце вело к тому. Арсений смирился с тем, что коллега ему не просто нравился, смирился и с тем, что в какой-то момент тот стал для него дорог, но он не мог смириться с тем, что не оставил это при себе, а решился на глупости. И последствия этих глупостей приходилось разгребать прямо сейчас. Не в его манере было заваливаться к человеку, с которым были введены договорённости, и с порога заявлять, что «без обязательств» не получится. — Знаешь, так и так, тут некоторая проблемка возникла: ты пустил к себе в постель человека, у которого последнее время проблема с работой мозга, и он нихера не отвечает своим словам. Поэтому теперь он утыкается носом в твою толстовку и понимает, что влип. Наверное, нам лучше не общаться какое-то время, а лучше и не работать вместе. И вообще, я решаю проблемы избеганием, поэтому в моем случае поможет только один принцип — «чемодан, вокзал, нахуй». Мужчина проговаривал эту фразу в своей голове, думая, что примерно так оно прозвучало бы со стороны. Корреспонденты у него что-то спрашивали целый день, а он целый день не реагировал — он смотрел на знакомую кружку у кофемашины и думал о том, что очень сильно подставил не только себя, но и Антона с Любой. Обрушить на кого-то свои чувства, сказав «делай с этой информацией, что хочешь, и плевать, что конференция на носу, а у нас еще и незаконченный выпуск», казалось не лучшей тактикой. Со своими чувствами решено было сделать что угодно, лишь бы снова возникла холодная нейтральность. С такой мыслью Арсений ехал домой. А ближе к ночи, когда бутылка вина была открыта, но ни капли не выпито, мысль появлялась другая. Алкоголь сейчас отходил на второй план: хотелось думать ясно. Редактор садился в машину, ехал на Петроградскую сторону без предупреждения, и все ради того, чтобы ответить себе на вопрос, не запутался ли он сам, пока выстраивал свои логические цепочки. Ему просто хотелось кое-что проверить, чтобы в этой истории поставить точку и больше к ней не возвращаться. Антон в этот момент мирно валялся на диване напротив телевизора, совсем не подозревая, что к нему мчались подводить итоги недельных размышлений.

***

Я не вижу, но ты здесь есть Под изгибами волны ждёшь Принимай меня, я твой весь Мы уснём, когда пойдёт дождь Но только ты… Не бросишь моё тело во льды В этой груди Найдётся место для твоих святынь Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи, не уходи (Zoloto — Не уходи)

***

Когда Арсений выруливал на своей машине на Дворцовый мост, каждую секунду в его голове боролся ангел и демон, которые не могли между собой договориться. Один убеждал, что все правильно, что так и должно быть: «разговоры — это важно». В то время как второй просто умолял остановиться на половине пути, позвонить Любе и сообщить, что после конференции редактор уедет в бессрочный отпуск. Волнение было такого уровня, что сейчас казалось, что лишиться корочки прессы, предварительно раздраконив девушку, не так страшно, как попытаться поговорить на эти скользкие темы. Украшения на Неве продолжали красиво сиять, мигали фонари на самом мосту, вся набережная все так же переливалась гирляндами. И обычно мужчина всматривался в каждый огонек, потому что любил зимние иллюминации, пускай уже был март и вроде бы их должны были снять. Но Петербург был Петербургом, и об украшениях здесь не вспоминали так же, как и о чистке дорог от снега. Сейчас у Арсения не было никакого желания вглядываться, что там и где блестит: его руки начинали ходить ходуном, а тело стремительно переставало слушаться, ведясь на панику, которую сеял мозг. В его жизни было всякое, но пальцы никогда не подрагивали от стресса. Вот этот пунктик он не учел, когда садился за руль. Доехав до несчастного театра Миронова, он оставил машину где-то во дворах и тяжелым шагом поплелся к парадной. В окнах квартиры Антона горел свет. Только сейчас до редактора доходило, что он даже не задумался, не уехал ли коллега из дома в свой выходной. Мужчина дернул дверь, которая снова легко поддалась, и стал подниматься по лестнице. Он понимал, что терять ему было уже нечего, поэтому он обещал себе действовать «по ходу развития ситуации». Хотя для себя выставил единственное условие: не начинать с порога объяснять, что происходит, и вгонять тем самым человека в ступор. Но парень все равно оказался в ступоре, когда просто взглянул в глазок, не понимая, кто ему звонит в звонок в ночи. По лицу Антона, который медленно открывал дверь, было заметно, что его слегка ошарашили своим появлением. Тем более, точно такая же ситуация была совсем недавно. Так они и застыли друг напротив друга. Все почти как у Блока за исключением того, что аптека была в другом доме, вместо улицы была старая парадная, а фонарь заменялся желтой лампой. Весь энтузиазм редактора улетучился моментально. Он сейчас чувствовал себя, как типичный школьник, который вроде знал стихотворение, но вышел к доске и все забыл. Даже как говорить «привет». — Неожиданно, — молодой человек всунул руки в карманы домашних штанов и облокотился о стену. — У меня телефон вроде включен сегодня. Ситуация складывалась сомнительная. Арсений опять стоял на пороге, понурив голову, и не находил, что сказать. А Антон его внимательно разглядывал: и взъерошенные волосы, и непоглаженные брюки, и ту самую толстовку, о которой говорила Люба. Мужчина прекрасно понимал, что по его одному виду было очевидно, что никаких радостных новостей никто не привез. Да и у руководителя дизайн-группы была феноменальная дедукция: невыглаженные брюки — собирался наскоро, растрепанная прическа — на нервах постоянно перебирал пряди пальцами. И такого он мог накопать много, но сейчас даже не собирался что-нибудь еще говорить. — Я не по этому поводу, — гость поднял глаза на коллегу и наткнулся на вопросительный взгляд. Не каждый день в квартиру кто-то вламывался со странными объяснениями. И, о каком «этом поводе» шла речь, было непонятно. Антон приложил голову к стене, понимая, что тут вряд ли быстро получится до чего-нибудь договориться. — Так, ладно — мыслительный процесс сейчас трудно давался обоим, — а что тогда срочное случилось? Парень сделал вывод, что «этот повод» значил «дела редакции», поэтому еще больше удивился, когда понял, что вопрос тут не по работе. — Если честно, — мужчина от нарастающего напряжения стал крутить часы на правой руке, — срочного — ничего. Вот это для руководителя дизайн-группы было совсем удивительно. Он неплохо знал своего коллегу и прекрасно помнил, что по пустякам он не то, что ни к кому не поедет, он даже звонить не будет. Брови взлетали наверх. — Тогда… — молодой человек прикусил губу, пытаясь в размышления. — Можно же было просто написать? Я все равно целый день дома. Так они и говорили через порог. А говорят — плохая примета. — Я отвлекаю? — и Арсений кинул этот вопрос настолько резко, что Антон даже дернулся. Он нахмурился, внимательно всматриваясь в чужие глаза. Не заметить нервозность мужчины сейчас было невозможно. — Нет, просто… — редактор перевел взгляд на лицо коллеги, и его выражение отвечало на все вопросы, а подрагивающие пальцы были лишь подтверждением догадок: что-то тут было не так. — Заходи. Руководитель дизайн-группы понимал, что расспрашивать сейчас не имеет никакого смысла, поэтому молча наблюдал за тем, как Арсений снимал туфли, проходил в кухонную зону, даже не стягивая с себя пальто. Напряжение, которое он сейчас источал, начинало заполонять всю квартиру. Парень закрыл дверь, немного завис в прихожей, давая время своему гостю прийти в себя. Тот все это время молчал, сидя на барном стуле у кухонной тумбы, и ничего не говорил, глядя в пол. А дома эта ситуация представлялась намного проще. Антон чувствовал, что все это происходило не на пустом месте: обычно редактор не тушевался и не замыкался. Он открывал шкафчик с чаем, и все это начинало походить на временную петлю, где повторялись одни и те же действия. — Ты с работы? — парень повернулся, надеясь поймать зрительный контакт, но ему только тяжело кивнули и принялись постукивать пальцами по столу. — Может, чай будешь? У меня тут появился еще зеленый, но он пустой: без ягод и всякого такого, — его резко перебили. — Нет. Молодой человек чуть не получил дверцей по лбу, слегка опешив от внезапного ответа. Он чувствовал, как его коллега начинал нервничать еще сильнее. Его и самого одолевала легкая тревога от непонимания, что происходит. А пальцы продолжали выстукивать на столе какой-то свой ритмический рисунок. — Был где-то коньяк, конечно… — на него подняли удрученный взгляд. — Ну, в кофе или еще куда. — Завтра еще на созвон с Любой, — ответ обозначал четкое «нет». Антон еще долго смотрел на Арсения и долго пытался понять, что именно «не так» было в этой ситуации, кроме излишних эмоций. Он убрал коробки чая обратно в шкафчик. Они помолчали друг с другом какое-то время, а потом молодой человек решил, что акт вежливости сейчас был бы очень в тему — он обошел кухонную тумбу, встал у коллеги за спиной и наклонился ближе. Мозг мужчины работать отказывался. В своей прекрасной схеме с пунктом «поговорить» он не учел, что велик риск, что с говорением у него могут возникнуть проблемы. Его больше занимала проблема «а как кто отреагирует», а не «что будет, если я не скажу и двух слов и буду молча смотреть в одну точку десять часов». — Ты вообще без выходных существуешь? — Антон мягко опустил руки на изящные плечи редактора, чувствуя, как коллега дрогнул от неожиданности. — Какой созвон? Неужели нельзя было договориться на рабочее время? Можно было. И Люба была только за, но Арсений настаивал на том, чтобы связаться как можно скорее. Потому что работа позволяла хотя бы на какое-то время приостановить поток мыслей. — У меня сейчас нет других вариантов, — цитрусовый аромат теперь бил в нос. — Ты то же самое говоришь из месяца в месяц, — он усмехнулся и аккуратно поправил воротник. — Просто в разные периоды времени. Парень поддел пальто и стал медленно его стягивать, помогая мужчине выпутаться из рукавов. Кажется, это было просто пальто, но для редактора это была и последняя граница, после которой обратно ступить уже было нельзя. Потому что у него была установка: пока верхняя одежда не снята, разговор будет коротким. — Потому что ничего толком-то и не меняется, — Арсений тяжело вздохнул, чувствуя, как становится холоднее без еще одного слоя одежды. — Как и в твоем страхе, что без тебя все рухнет? — руководитель дизайн-группы придерживал рукава пальто и дышал коллеге прямо в шею, сам того не замечая. — Что там такого серьезного, что вам надо созваниваться вне рабочего времени? Тот резко повернулся, хватая пальто. Они встретились взглядами на пару секунд, а Антону будто бы все стало понятно. — Хватит, — парень смотрел на то, как нервно мужчина сжимал фирменную ткань, и решал для себя, что в данный момент тот дошел до точки кипения, — ладно? — голос сломался. Казалось, что вот где-то сейчас редактор быстро обойдет коллегу и выскочит в прихожую. Но он стоял молча, устало глядя в глаза молодому человеку. — Что хватит? Арсений раскололся — стало очевидно, что речь с самого начала шла не о работе. — Просто хватит. Молчание между ними продержалось еще пару минут. Он прекрасно понимал, как истерически себя вел: приехал к человеку в квартиру, вместо того, чтобы нормально разговаривать, выкатил тишину на максимум, вспылил и не дал ответа ни на один вопрос. Это так этот взрослый мальчик планировал «просто поговорить». Мужчина боялся даже прикидывать, что с ним сейчас происходило, потому что последний раз что-то подобное он чувствовал много лет назад, когда признавался одной девушке в содеянном. Сейчас его бросало из стороны в сторону, и самое ужасное, что Антон все прекрасно видел. Они знали друг друга достаточно, чтобы замечать странные изменения в поведении. Руководитель дизайн-группы отступил назад, предоставляя личное пространство и воздух своему коллеге. Тому сейчас это было необходимо. Проблема студий была именно в том, что убежать было просто некуда, а запираться в ванной казалось совсем детским садом, поэтому редактор долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями, а хозяин квартиры мыл тарелки, оставшиеся в раковине. Ситуация походила на комедию абсурда, где один стоял с пальто в руках, а другой жамкал губку, надеясь, что она выживет после того, как ототрет кетчуп. Прошло достаточно времени, прежде чем Арсений закрыл лицо руками в попытке закрыться и от обстоятельств, а Антон расставил тарелки в сушилку. — Что-то происходит, — резюмировал парень, продолжая стоять спиной к гостю и выжимая из губки пену. — И это «что-то»… — пока он думал, тишину разорвала неожиданная фраза. Коллега продолжал смотреть в пол, потирая щеки руками — они определенно горели. — Просто поцелуй меня, — выпалил он на одном дыхании. Молодой человек развернулся в немом жесте. Так он и бросил мыльную губку в раковину, чуть не забыв выключить воду. Арсений сейчас выглядел, как загнанный в клетку хорек, который не мог найти выхода среди этих железяк. Даже смотреть на него было тяжело. Это свое состояние пика нервозности мужчина обычно никому не показывал. — Мы же вроде обговаривали, — Антон не замечал, как и сам тушевался. Он в каком-то забвении делал шаг вперед, совсем не отдавая себе отчет в своих действиях. Но на него сейчас поднимали этот потерянный взгляд, и дальше думать уже было сложно. — Я помню, что мы там обговаривали, — редактор облокотился о тумбу, впиваясь в нее пальцами так, словно если не держаться — тут же упадешь, — но давай мы минуем стадию тысячи вопросов. К нему подходили ближе. И чем ближе подходили, тем более загнанным становился взгляд. Руководитель дизайн-группы никогда не думал, что простой поцелуй может заставить взрослого, уверенного в себе мужчину настолько сильно загоняться. Антон для себя четко решил: дело здесь было совсем не в поцелуе, а в ворохе размышлений, которые сжирали. — Ты хоть сам понимаешь, зачем оно тебе? — это был вопрос не для того, чтобы удержать редактора от принятия поспешных решений, а для того, чтобы удержаться самому. Волнение здесь исходило не только от одного человека. — Я пытаюсь понять, — Арсений опустил глаза, понимая, что еще немного, и сойдет с ума, если не разорвет зрительный контакт, — поэтому давай просто… — и дальше договорить он не смог. Молодой человек и сам переживал, потому что помнил, что говорил ему отец. Тот всю жизнь проработал медиком и уже давно не разделял работу и обычную жизнь. С самого детства он проговаривал сыну одну фразу — «primum non nocere», что на латыни означало «не навреди». У него самого это работало только с пациентами, дома получалось хуже, но Антон навсегда запомнил, как важно «не навредить». И вот сейчас, глядя на человека напротив, он больше всего боялся ранить. Люба когда-то говорила, что проснувшаяся эмпатия — это уже дурной знак, что интерес до добра не доведет. Но еще она говорила несколько лет назад, что любые чувства — это самое прекрасное и самое ужасное, что дано человеку. Парень в эту секунду вспоминал свое прошлое, вспоминал, как сильно раньше любил и как был уверен, что навсегда охладел к людям и больше никогда не решится испытывать все это заново. А теперь он смотрел на Арсения, и не было больше в его коллеге всего того, что тот из себя строил. На стуле сидела его живая версия — робкая и сомневающаяся. И, наверное, если бы тогда разочаровавшемуся Антону сказали, что ему придется снова пережить все тернии из-за чувств, он бы вряд ли поверил. Но причина терний стояла перед ним, и за нее он был готов отдать очень многое. Он робко протянул руку на талию коллеги, нащупывая знакомую ткань толстовки, приподнял его подбородок и чуть толкнул в столешницу. Они взглянули друг на друга, и в этих взглядах уже не было паники. Пальто успешно приземлилось на пол, и уже было неважно, каких баснословных денег оно стоило. Арсений плохо понимал, что вообще делал, и не совсем осознавал, в какой момент его желание поговорить вылилось в такой поворот, но он был уверен: если даже его коллега ему подыгрывал, то делал это совершенно искусно. Не была похожа эта ситуация на все те, что происходили между людьми, которых не связывали обстоятельства. Антон сжимал пальцы на его талии, а тыльной стороной кисти проходился по щеке, будто проверяя, сколько дней щетине. И глупо было предполагать, что руководителю дизайн-группы она не нравилась. Нравилась, и еще как, судя по тому, как долго он поглаживал щеку. Мужчина замер, чувствуя, как теплое дыхание стало приближаться. Парень наклонился к его уху и теперь максимально сократил расстояние. — Я хорошо помню, о чем мы с тобой договаривались изначально, — Арсений положил руки Антону на плечи, смыкая их в замок за его шеей. — И это не похоже на договор, я знаю. Эти фразы стали для них определенным итогом — бежать больше не было смысла. Руководитель дизайн-группы прошелся губами по шероховатой щеке, прижимая коллегу к себе все ближе. Они растворялись друг в друге, и это был ответ на все вопросы: тот, кто к людям охладел, чувствовал, как тепло разливалось по его телу, а тот, кто считал, что любить не умел, открывал свое сердце нараспашку, чтобы эту любовь пустить. Мужчина податливо отвечал на каждое действие, соглашаясь на любую дурость, которую с ним хотели проделать. В какой-то момент они замерли и взглянули друг на друга, будто соглашаясь на то, что должно было произойти. Они столкнулись губами, как сталкиваются айсберги с судами — разрушая все на своем пути. Считается, что опасность ледяных гор состоит в том, что большая их часть скрыта под водой и может стать причиной потопления судов. И ведь иронично, но угрозу несет как видимая, так и подводная части айсберга. Потому что под водой происходит непрерывное и хаотичное разрушение ледяной глыбы. Вот и эти ледники сейчас разрушались с невероятной скоростью. Антон целовал медленно, размеренно, совсем никуда не торопясь, чувствуя, как чужие теплые пальцы проходились по его загривку. Коллега дышал часто — его волнение медленно отступало, вызволяя весь тот адреналин от осознания, что вообще он предложил, и во что это предложение вылилось. Он постепенно перехватывал инициативу, и кто вообще мог знать, что редактор целовался так — тягуче и разнежено, заставляя жалеть, что рано или поздно придется оторваться. Им было хорошо вместе: не только на этой злосчастной кухне, но и просто вместе — в этом своем сарказме, под которым крылась такая невыраженная нежность. В кухне горел только торшер, и в этом полумраке отследить реакции друг друга было почти невозможно, но все было понятно интуитивно — хотелось ближе, больше и чтобы дальше бок о бок. Парень еле ощутимо касался шеи, переходя поцелуями от контура скул прямо к кадыку. Арсений бесстыдно закидывал голову и не думал ни о чем, кроме того, как правильно все происходило. Еще немного, и должен был раздаться довольный стон: мужчина сжимал плечи коллеги и таял в этих ощущениях, как таят ледники из-за глобального потепления. Они расцепились лишь тогда, когда Антон стал медленно развязывать шнурки на своей же толстовке на редакторе. Зачем было вообще завязывать шнурки капюшона, оставалось загадкой. Он на секунду взглянул на свои руки, потом на лицо Арсения и на его губы, слегка раскрасневшиеся от поцелуев. Эта растрепанность и разгоряченность ему шла. Но чужая улыбка быстро сменилась тяжелым осознанием. — Черт, — вот и все, что он проговорил, пытаясь усмирить быстро стучащее сердце. — Ты — да, — Антон продолжал развязывать узлы, пока голубые глаза бегали из стороны в сторону. И, пока молодой человек ехидно улыбался, на лице напротив выражалось только смятение. Ситуация опять заходила в тупик. — Черт, черт, черт… — мужчина принялся повторять одно и то же слово подряд, касаясь своей шеи, пока в его потерянный взгляд долго всматривались. Возникла странная пауза — в ней не было неловкости, но стала сквозить какая-то пустота. Конфликт мозга и сердца сейчас окончательно добивал редактора. Они зависли в молчании на пару минут. А шнурки все-таки развязались. — Арсений? — руководитель дизайн-группы аккуратно провел пальцами по контуру подбородка, прося коллегу не уводить взгляд. — Что-то не так? — он внимательно посмотрел ему в глаза, понимая, что не так задал вопрос. — Нет, я вижу, что что-то не так, — а тот в ответ молчал. — Но… — Да все не так, — и прикрыл веки, печально выдыхая. — Вот вообще всё. И забыл добавить: «должно было быть». Антон коснулся пальцами дрожащей кисти коллеги, а тот зачем-то на это поддался — он соглашался смыкать ладони, зная, что просто поддавался искушению. — Только не говори, что я настолько плохо целуюсь, — на шутку ему ничего не ответили. — Нет, возможно, отсутствие практики дает о себе знать… — Арсений лишь крепко сжал чужую руку, заставляя тем самым приостановить поток речи. — Боже, замолчи ради всего святого, — мужчина еще пытался сопротивляться самому себе, но чужая ехидная улыбочка чуть-чуть мешала планам. Парень взглянул на него, улыбаясь, и редактор в тот момент подумал, что эта улыбка и стала причиной всех его проблем. — А есть ли еще что-то святое? — и медленно приблизился к его лицу, заставляя того распахнуть глаза. Он знал, что хотел сделать Антон, и больше его не останавливал. Взгляд руководителя дизайн-группы спрашивал «можно ли?», а Арсений на такие вопросы отвечать не привык, он сразу переходил к делу. Поэтому, когда к его губам прильнули, никто не встретил сопротивления. Целовались они долго, размеренно, как целуются люди, которые давно вместе, но в них не угас запал. Оба не знали, что делали, но редактору ужасно нравилось запускать руки под чужую толстовку, нравились эти мурашки, нравилось утыкаться носом в шею молодого человека. А еще ему очень полюбилось ерошить пшеничные волосы, накручивая кудряшки на палец. Он смеялся, чувствуя, как становится щекотно от мелких поцелуев в области ключиц. Парень остановился лишь на секунду, чтобы сказать простое: «Господи, ну как же ты смеешься». И эта фраза убивала в Арсении все живое. Ему так хотелось сейчас просто улыбаться, а думать не хотелось. Он уже не обещал себе о чем-то подумать. Сейчас было не до этого. Очень нравился этот цитрусовый аромат, впечатывающийся в тело, и колючие щеки нравились. Мужчина не знал, было ли с ним когда-то что-то подобное, но он был уверен: так хорошо ему давно не было. Потому что в какой-то момент Антон крепко стиснул в своих объятиях, покрывая мелкими поцелуями шею. И в этом было столько нежности, что все свое неистраченное тепло хотелось отдать прямо здесь и сейчас. Коллега аккуратно поддел толстовку, одним взглядом спрашивая на это разрешение. И не было в этом никакой страсти — только размеренное желание быть ближе, чтобы кожа к коже. Стягивать рукава было смешно, застревать в худичке — тоже, и Арсений смеялся, потому что Антону нравился его смех. В глазах у руководителя дизайн-группы горел огонек. Он аккуратно отложил толстовку на стул, стянул свою и на несколько секунд завис, смотря на оголенные плечи мужчины. Тот поправлял его цепочку на шее. Кажется, незамысловатое действие, а молодого человека накрывало с новой силой. Вот он, суровый редактор тематического отдела, крупная фигура в Петербурге, стоял перед ним в одних брюках и поправлял ему чертову цепочку. «Перекрутилась», — бросил он где-то между делом. Шестеренки в мозгу в этот момент тоже перекрутились. И Антон целовал уже стремительнее, напористее, замечая, что мужчина так и не отпустил цепочку, легонько за нее потягивая. Он сейчас был счастлив. Больше не было лишних мыслей, размышлений — только улыбка в поцелуй. Арсений жался все ближе и трепетно оглаживал чужие предплечья. Молодой человек оторвался, только чтобы переплести пальцы. Он тянул коллегу за руку, надеясь, что тот пойдет за ним. И он шел, потому что предательски хотелось держаться за руку. Антон задавал простой вопрос: «в душ пойдешь?», — что означало: «продолжать этот ужас будем?», и ему кивали в ответ. Ему этот ужас хотелось продолжить с того самого момента, как он позорно уехал домой. Стоило ему вспомнить о произошедшем — и уши краснели. Сейчас все было иначе: более размерено, спокойнее и с каким-то принятием. Мужчина для себя понимал: больше нет смысла пытаться что-то закончить. Он уже утонул в этом человеке, и бежать было некуда. Направление своего путешествия айсберги выбирают не сами — их уносят течения в сторону тропиков. Теплая вода постепенно подтачивает основу ледников, и как раз в такие моменты они и совершают свой грандиозный переворот. Этим айсбергом и был Арсений. Он совершил свой поворот, и назад дороги не было. Поэтому он мылся гелем для душа с запахом апельсина, пытался охладить свои мысли, но душ не помогал. Мысли растворялись, и теперь только их куски изредка всплывали. Антон его ждал. Он мягко ему улыбался, сидя на краю кровати. Что происходило в голове редактора и почему он выделывал самые неожиданные для себя вещи — оставалось секретом даже для него самого. Боксеры можно было и не надевать после душа, но выходить в одном полотенце казалось совсем штампом. А неожиданно усаживаться своему коллеге на бедра, видимо, не казалось. Тот крепко вжался носом в его шею, проходясь руками по спине, прямо так, сверху вниз. И парню будто не верилось, что это происходило прямо сейчас в его квартире. Арсений пах им. Его гелем для душа, его одеколоном, который оставался на коже даже после душа. Поцелуями сложно было назвать то, что происходило дальше между ними — скорее чехарда из рук, ног, касаний, когда хочется человека в себя впечатать. Это было совсем не похоже на ту первую ночь, отчаянную, с позиции «сгорел сарай, гори и хата». Сейчас они четко следили за учащающимся дыханием, за плывущими вниз руками и улетающим куда-то полотенцем. Дальше только оставалось радостно упасть в кровать с мыслью «дорвались» и уже не обращать внимание на нарастающую громкость стонов. Антону было все равно, что этажом выше жил дедушка-профессор, который бы вряд ли оценил подобную «содомию». Но парень был готов и на ад, и на чистилище, лишь бы его коллега сейчас остался тут, продолжал наклоняться ближе, толкая его в подушки, проезжаться туда-сюда по бедрам и так радостно закидывать голову, подставляясь под теплые губы. Сложно сказать, что произошло между ними в эту ночь: руки побывали везде, где могли побывать, Арсений в своей отвратительной манере закидывал ногу на чужое бедро, прося ближе и больше. А Антон в отвратительной манере соединял пальцами родинки на груди редактора. Простыни мялись, движения становились резче, но при этом не утрачивали нежности, а целовать хотелось везде, куда получалось дотянуться. И все это ради того, чтобы чувствовать, как не только тело отвечало на касания, но и само нутро сигнализировало: «последняя деталька сложного пазла собрана». В жизни мужчины было многое, но, чтобы любимый человек вот так нежно проводил рукой от щиколотки и вплоть до ягодиц, касался везде, спрашивая попутно «порядок?», спускался губами к паху, выцеловывая живот, и смотрел вот так, из-под лба, — вряд ли. В тот моменте редактор и поймал себя на мысли, как назвал в своих мыслях Антона. «Любимый человек». И на секунду ему показалось, что в глазах руководителя дизайн-группы мигнуло то же самое чувство. Они знали, как доставить друг другу удовольствие, и, даже толком ничего не обговаривая, чувствовали и угадывали, в какой момент стоит приостановиться. Может, цель их была совсем не в достижении оргазма. Они достигали чего-то более важного — пика наслаждения друг другом, когда четко понимали: «отпустить уже невозможно». По первому пункту все и так удалось, со вторым было сложнее — Арсений, как только касался подушек, разметанный и разнеженный, моментально вступал в борьбу со своими мыслями. И в этот раз он им не проигрывал. В этот раз коллеги засыпали вместе, в обнимку. Хозяин квартиры выделил мужчине футболку и теплые пижамные штаны. Редактор долго смотрел на Антона, пока тот потихоньку уходил в сон: веки его трепетали, а губы растягивались в уставшей, но радостной улыбке. Он не знал, что им двигало, но он проходился ладонью по контуру скул коллеги, мягко касаясь губами носа и щеки. Мужчина прижимался к груди парня все сильнее, думая о том, как удивительно иногда быть таким маленьким, чтобы тебя обнимал кто-то большой. Где-то посреди ночи Арсений поднялся попить воды, пошел на кухню, стянул со стула ту самую толстовку и принялся одеваться. Сквозняк ходил по квартире — на улице похолодало. Когда он вернулся в постель, молодой человек уже открыл глаза и долго смотрел в одну точку, зарываясь в подушки. Они столкнулись взглядами, и во взгляде Антона витала легкая тревога. — Снова уедешь посреди ночи? — он протянул коллеге руку, надеясь, что тот примет ее за приглашение рухнуть обратно на кровать. Редактор только тепло ему улыбнулся, вкладывая ладонь в ладонь и чувствуя, как его тянут на себя. — Нет, — его накрыли пледом под раздавшийся смех, — уже не уеду, — вот и итог, который он для себя подводил. — Хотел выйти покурить. — Сигареты рядом с пепельницей на балконе, — проговорил руководитель дизайн-группы сонным голосом. — Я быстро, — Арсений, как в сопливых ромкомах, чуть наклонился и коснулся чужих губ. Ему на это только ухмыльнулись, переворачиваясь на другой бок. Редактор, когда открывал дверь на балкон, думал об этом порыве. И ведь таким простым он показался — просто так поцеловать человека, потому что захотелось. Он для себя принимал: этого человека ему хотелось целовать, и больше отрицать это было невозможно. С улицы несло ужасным холодом, а открытое окно делало из балкона какую-то морозилку. Арсений доставал сигарету, подпаливал ее и смотрел на горящий во дворе фонарь. Стояла ночная тишина, и ему казалось, что в этой тишине можно было раствориться. Себе верить было сложно, а последнее время и вовсе невозможно, но он чувствовал, что сегодня должен был сказать, что для него все давно переросло во что-то большое. Никто не знал, что ему на это скажут, но больше мучиться в своих домыслах было невозможно. Антон стал ему дорог. И аромат этот цитрусовый тоже. Арсений для себя знал, что его больше ничего не пугало, он и так уже испугал себя, когда начал меняться рядом с этим человеком. И терять сейчас ему было нечего. Просто хотелось поставить точку, признав свое поражение, — это был проигрыш мозгу во имя чувств. Но в это же время это была и победа: чувства вырвались наружу, напомнив, что такое чувство, как «любовь», еще не забыто. Дверь скрипнула. В своих размышлениях мужчина не заметил, как у него стала тлеть сигарета, а на пороге показалась высокая фигура в пледе. — А ты чего тут? — он обернулся, понимая, что прошло уже намного больше времени, чем он предполагал. Сигареты хватило только еще на пару затяжек. — Да не спится как-то. Парень сделал шаг вперед, будто бы занимая все пространство на балконе. — Почему же? — редактор ласково ухмыльнулся. Он не очень любил пахнуть сигаретами, особенно если в перспективе обещались поцелуи, но сейчас об этом он как-то не думал. — Не каждый день сплю не один, — Антон засмеялся, поглядывая на сонного коллегу. — Может, в этом дело. — А как же этот огромный коричневый медведь, валяющийся в углу? Они улыбались друг другу, пока молодой человек все сильнее закутывался в одеяло, стащенное с кровати. — У него вообще-то есть имя, — на это мужчина вопросительно выгнул бровь. — Семен не в счет. Я, бывает, с ним просыпаюсь, а потом не могу вспомнить, как так получилось. Мне хочется верить, что мягкие игрушки все-таки оживают по ночам. Арсений облокотился о бортик у окна и засмотрелся на мигающий во дворе фонарь. — Как будто меня описываешь, — он поправил неудобно лежащий капюшон толстовки. — Мы с тобой еще не просыпались вместе. Редактор перевел удивленный взгляд на молодого человека и на пару секунд завис в недоумении. — Еще? — а Антон нахмурился и сделал шаг вперед, прикрывая балконную дверь. — Я уж думал ты пошутишь про то, что я тоже оживаю по ночам и всякое такое. С последней фразы вроде должны были посмеяться, но вместо этого снова повисло странное молчание. Этот день вообще напоминал какие-то горки, которые никак не находили ровную дорогу. — Ну, мне показалось… — его перебили. — Мне тоже. И один Бог знал, что они имели в виду. Но у мужчины поселилась маленькая надежда, что все-таки все его догадки до этого дня были неверными. Руководитель дизайн-группы достал из пачки сигарету, всунул ее в зубы, думая о том, как это ужасно — курить в перерывах между сном. Почему-то сейчас ему отчаянно хотелось бросить эту привычку. Повисла долгая пауза: один дымил, другой молча смотрел на мигающую лампу фонаря, оба стояли бок о бок, прижимаясь друг к другу. На время уже никто не смотрел, и какие-то там цифры на часах сейчас были совсем неважны. Стоять у открытого окна было холодно, и через какое-то время Арсений начинал чувствовать, как замерзают руки, — он все сильнее кутался в толстовку. Антон кинул бычок в пепельницу и, будто бы совсем не думая о последствиях, просто подошел к мужчине со спины, вплотную. Он сжал его так, словно тот был самым хрупким человеком на планете. Простояли они так еще пару минут, смотря на темное ночное небо Петербурга. Парень подтянул одеяло, водружая его на плечи редактора. Так теперь и ютились под одним большим одеялом. Этому серьезному дяде-редактору, может, всю жизнь не хватало такого тепла. Там, за окном, бесновался ветер, от сквозняка промерзала кожа, а тут на спину кто-то накидывал пуховое одеяло и нежно приобнимал. — Так и почему ты приехал сегодня? — молодой человек наклонился к его уху, сокращая расстояние и переходя на шепот. — Если честно. Арсений прикрыл глаза, прислоняясь головой к чужому плечу. Он так не хотел смотреть в эти глаза, потому что понимал: сказать правду не сможет. — Не уверен, что получится честно, — но врать сейчас не хотелось совсем. Парень приобнял его за талию, поправляя съезжающий рукав чужой толстовки. — Чай, кофе, сигареты, «просто секс» и все такое? — Антон усмехнулся, но не встретил никакой реакции. — Почти как у Джармуша, только с дополнениями. А киношные отсылки коллега всегда оценивал. Редактор знал, что это была финишная прямая. Так или иначе они выходили на эту тему, и лучшего момента, чтобы все-таки сказать, у него уже могло и не быть. Поэтому он делал тяжелый вдох и готовился к худшему. — Да вряд ли это «просто секс», — вот и подводилась эта линия итога. — Что? — руководитель дизайн-группы чуть отошел в сторону, чтобы взглянуть мужчине в глаза. — Подожди, давай-ка еще раз. — Повторять я не буду. По реакции молодого человека сложно было понять, что он сейчас почувствовал. Но в его взгляде поселилась странная тревога, как когда ждешь оценку от экзаменатора, но еще не знаешь: тройка это или пятерка. — Я сделаю вид, что мне все-таки не послышалось, — он задумчиво потер лоб, — и что я что-то понимаю. — Да что тут понимать? — Арсений пожал плечами и в очередной раз отвернулся к окну. Он чувствовал, как вся атмосфера ночи разбивалась об этот диалог. — Нет, я серьезно, — а тон действительно был слишком тяжелый для иронии. — Тут, знаешь ли, хватает над чем подумать. Вот, например, что ты всем этим хочешь сказать, — он вроде пытался шутить, но получалось как-то болезненно. — Иногда мне кажется, что мы перебарщиваем с задачками со звездочкой. Редактор резко повернулся, придерживая одеяло, чтобы то полностью не слетело. Это признание давалось ему сложнее всего, потому что он признавался не только коллеге, но и себе: черта переступлена, а как быть дальше — непонятно. — Ты всегда всё видишь, но почему-то сейчас совсем нет, — это было не обвинение, скорее простая констатация факта. — Знаешь, озвучивать мысли становится чуть сложнее, когда их считают «задачкой со звездочкой». Антон в какой-то момент вообще снизил громкость голоса до минимума. Таким его не видел никто: он волновался и чувствовал, что сейчас все может посыпаться, как песок сквозь пальцы. Железные брони у обоих были сняты, и это открывало новые проблемы, названные «честностью» и «искренностью». — Не вгоняй меня в ступор, — он стал дышать более сбивчиво, погружаясь в нарастающую тревогу. — Что может быть так сложно озвучивать? И мужчина перевел на него свой уставший взгляд. Нужно было просто сказать, но как же тяжело давалось это «просто». — Что я не хочу уходить, — фраза выскользнула моментально, и Арсений поджал губу, не ожидая, что все-таки решится. — Так и не уходи? — это даже не был вопрос, скорее попытка разобраться. — Если хочешь остаться — оставайся, на дворе уже ночь. Дедукция давала сбой на моменте, когда речь заходила про чувства. Антон снова делал шаг вперед, ясно ощущая этот ужас от непонимания ситуации. Он бы и хотел в секунду построить логические цепочки, как делал всегда, но чужая душа логике не поддавалась. — Нет, — редактор прикрыл веки, — я немножко не об этом. — Чувствую себя идиотом, — подытожил молодой человек. — Я, если честно, тоже, — уголки губ чуть приподнялись, но глаза не улыбались. — А нам вместе еще работать. Это осознание мужчине давалось тяжелее всего. Они вроде и посмеялись с последней фразы, но это было скорее от безысходности. — Замечательно, будем двумя идиотами. Так и простояли еще пару минут, снова долго поглядывая в темноту двора. Арсений то завязывал, то развязывал шнурки на толстовке и в какой-то момент уже не выдержал. Он перевел взгляд на Антона, надеясь все четко объяснить. — Я имею в виду, что не хочу уходить из всего этого, — а сам тяжело вздохнул. — И меня пугает то, что происходит. Оно никогда ничем хорошим не заканчивается. Руководитель дизайн-группы поправил коллеге одеяло, которое собиралось упасть. Сейчас сложно было просто стоять и не нервничать, поэтому руки постоянно находили себе действие: один бесконечно равнял шнурки, другой все перебирал складки ткани. — Значит, что-то происходит… — парень накинул на себя часть одеяла. Теперь они снова стояли бок о бок. И руководитель дизайн-группы нисколько не спрашивал, а лишь убеждался: да, происходит. Как оказывалось, не только у него. — Ну не язви. — Даже не собирался, — он перевел на него теплый взгляд и выдержал секундную паузу. — И давно? — Тебе в хронологическом порядке по дням? — мужчина фыркнул и закатил глаза. — И кто тут еще язвит, — на это ему только цокнули языком. — Можно и не в хронологическом. — Да какой смысл пересказывать это все… Антон считывал одну конкретную эмоцию и не мог для себя определить, точно ли ему не кажется. Но для себя он уже четко определил тему разговора. Потому что Арсений ужасно смущался и не находил себе места. — Чтобы примерно понять, когда «просто секс» для тебя перестал быть «просто сексом», — он видел, что его коллегу штормило, и игнорировать это было невозможно. Он мягко дотронулся до его руки, заставляя того прекратить теребить несчастные шнурки на толстовке. Мужчине уже некуда было деваться: его застали врасплох. — Не знаю. Честно, не знаю, чем я думал, когда соглашался на «гипотетические предложения», — а руку никто так и не отпустил. Они смотрели на мигающий фонарь, и им казалось, что их сердца стучали в ритм мигающей лампочке. И раз. Пауза. И два. Пауза. — О, Господи. Неужели «просто» и не было никогда? — парень спрашивал аккуратно, боясь нарушить эту искреннюю линию, но ему просто кивали, и это означало, что дальше можно было развивать тему. — Зачем тогда согласился, понимая, что уже… — Арсений не давал ему договорить. Он и до этого часто перебивал, понимая, что слышать чужие догадки еще хуже, чем самому озвучивать свои мысли. Антон на пробу переплел пальцы. Сопротивления никто не встретил. — Потому что мне казалось, что мне уже не двадцать лет и я не делаю всяких дуростей, которые вытекают в проблемы, — а сам покачал головой, прямо здесь же ругая себя за каждое действие. — Но, как видишь, мне все-таки все еще двадцать. — Считаешь, тот факт, что мы нравимся друг другу, — это проблема? Арсений подавился воздухом от внезапности. Он сжал чужую руку крепче и повернулся в сторону коллеги. Тот лишь выгнул бровь и продолжил смотреть на фонарь. — Мы? — раздался робкий шепот. — Ну, думаю, да, — Антон пожал плечами. — Если я решаюсь на то же болото, то вполне очевидно, что не просто так. И у мужчины в этот момент треснул мир. Почти месяц мыслей стоил того, чтобы в случайный момент узнать, что ни для кого это не было «без обязательств», и вряд ли когда-то предполагалось. Они оба чувствовали себя ужасными идиотами. — Почему то же? — Потому что те же рельсы: снова коллега, снова человек, с которым работать работу и в одной редакции существовать, — у Арсения медленно взлетали брови, — но разница все равно большая. Вы предельно разные люди, а мне сейчас уже есть что терять. Антон действительно знал, что теперь просто впрыгнуть в чувства уже невозможно. Слишком много стояло на кону. Его совсем не пугало, что он был готов отдать все, чтобы быть рядом с этим человеком. Это был вопрос не жертвенности, а чувств, ради которых он был готов вынырнуть из прошлого. — Подожи-подожи, — он повернулся и внимательно всмотрелся в зеленые глаза. — Это ты про то, что произошло в Москве? Вот такие «личные недопонимания»? — у редактора складывалась в голове картинка, в которой раньше не хватало элементов. Просто так, из-за каких-то разногласий, директора редакций своих сотрудников не увольняли. Это была исключительная редкость. А, вот если им переходили дорогу или их отношения с подчинёнными неудачно заканчивались, обычно увольнение становилось прямым следствием. — Вот такие, да, — во взгляде руководителя дизайн-группы сейчас сквозила боль, не пережитая до конца. — Там много нужно рассказывать, но суть ты правильно понял. — И что, когда ты предлагал мне эту авантюру… — его резко остановили. Арсений не препятствовал, он знал, как трудно слышать чужие догадки. — Это еще одна долгая история, — парень вздохнул и облокотился об окно. — Я тогда толком не понимал, что чувствую, — мужчина ненавидел, когда его пытались обхитрить. — Может, даже значения такого не придавал… — Да ты же врешь сейчас. Это было очевидно, и «привирание» прекрасно чувствовалось. — Даже если вру. Не подыгрываешь — так хоть не сбивай, — парень усмехнулся и подошел чуть ближе. — Думал я много, еще с того момента, как мы в «Диккенсе» стали сталкиваться. И как-то однажды надумал, что мне не все равно, — а редактор ничего не говорил — он ждал окончания фразы. — Ну, на тебя. Казалось, что тот сейчас вспыхнет. Да, он определенно злился. — И вот, понимая все это, ты решил, что было бы очень неплохо походить вокруг да около, а потом предложить мне переспать? — он взмахнул руками. Это была злоба, скорее, на ситуацию, чем на коллегу. — Я был не очень трезвый, а ты не вмазал мне прямо там. Да и потом никто из нас был сильно не против. — На самом деле я просто берег твое лицо как представителя редакции, — они засмеялись, разбавляя эту напряженную обстановку. — Но это все, конечно, гениально. Кашу заварить — заварили, а дальше-то что? Арсений искренне боялся услышать «ничего, оставим произошедшее в прошлом». Но взгляд Антона выдавал совсем другое. — Дальше? — он скользнул рукой под одеяло и аккуратно притянул редактора поближе. — Вот честно — я даже понятия не имею. — Меня все это пугает до ужаса. Они стали разговаривать с друг другом еще тише, словно боясь спугнуть эту секунду откровенности. — Меня не меньше, — глаза в глаза, и в них были все ответы. — Последний раз все закончилось моим переездом в Питер. — А я развелся. Парень будто даже не удивился: на лице не сменилась эмоция. — Даже так? — Я был молод, глуп и делал карьеру, — он поджал губы, что означало: тема болезненная. — Да и ко всему где-то в тот момент у Любы родилась дочь, это на те отношения сильно повлияло. Там тоже история не на десять минут. Пришлось вложить кучу денег после разрыва, чтобы моя только что устаканившаяся репутация не полетела из-за сплетен. Антон знал про Еву и про то, что девочка уже много лет училась в Польше. Она очень трогательно относилась к маме и по стечению обстоятельств даже не чувствовала серьезной обиды из-за того, что большую часть времени жила с бабушкой. Знал, что это была неожиданная беременность и что Любе пришлось приложить много сил, чтобы поднять ребенка, будучи совсем еще юной девушкой. Но подробностей того времени ему никто не рассказывал, и как они были связаны с Арсением — тоже. — И тем не менее уходить из «этого всего» ты не хочешь? — Наверное, я мог бы уйти еще давно, потому что мне постоянно хочется сделать как всегда — просто сбежать, — он сделал тяжелый вдох. — Но проблема в том, что у меня в наших взаимоотношениях «как всегда» вообще не получается. Еще с первой встречи «как всегда» общаться не вышло. — Значит, и нет смысла никуда уходить. — Останемся вместе? — они не собирались сейчас оговаривать статус отношений, но понимали, что уже вряд ли разойдутся по разные стороны. — Да куда нам деваться, — Антон протянул коллеге руку и потянул с балкона. — Пойдем, тут дубак. — Расскажешь потом про Москву? — Расскажу. Руководитель дизайн-группы выцепил поцелуй где-то в дверях, обвивая руками талию коллеги. И, когда оба уже зашли в квартиру, мужчина на секунду окликнул молодого человека, который тащил одеяло на кровать. — Ты спрашивал, почему я приехал. — Чего? — он обернулся, но толком не расслышал, что ему сказали. — Так вот, я приехал, чтобы убедиться, что я себе все выдумал, — и Арсений рассмеялся, понимая, как глупо сам себя загнал в эту клетку размышлений. И говорил он это, уже ничего не боясь. Ему больше нечего было бояться. — И как? Проверил? — Антон рухнул в постель, жестом показывая, что редактору пора бы тоже улечься. — Скорее допроверялся, — и тот тоже залез под одеяло. Проверка показала, что иногда взрослые люди все еще оставались детьми, которые только и могли, что драться за лопатку в песочнице.