Принцип айсберга

Мы хотели быть как две кометы Мы искали в каждом городе лето И вдыхали бриллиантовый снег Слыша собственный крик Сердце попросим, оно честно напишет О том, что ты — бывший О том, что я — бывший Честно напишет: Бывшие, они — бывшие

(МАЙТАЙ — Бывшие)

***

Когда настал день конференции, еще с утра стало понятно, что он не будет простым. Все были на иголках, хотя никто толком не понимал, откуда такой кипиш, учитывая, что эти конференции были одними из стандартных официальных мероприятий, где глав редакций заставляли отчитываться о результатах работы. Но в этот раз в обычные «формальности» вписаться не получалось: отношения с головным офисом были обострены из-за указаний главреда, региональные филиалы не могли договориться между собой, а ко всему этому добавлялась и не очень дружественная атмосфера. Собирать вместе «коллег в прошлом» и бывших больших медийных персон казалось самой дурацкой в мире идеей. Глав редакций больше всего заботило, что будут говорить «верхушки» их отделов на самом брифинге. Сказать лишнего было опасно не только для репутации филиала, но и для репутации самого журналиста. Все тексты вычитывались по десять раз, но паники меньше не становилось. Было понятно, что соберется огромное количество СМИ, интервьюеров, а еще умельцев делать таблоиды из ничего. И Люба не могла не переживать сильнее всех, потому что с ее сотрудниками поводов для таблоидов можно было и не искать: их приносили на блюдечке с голубой каемочкой. Она носилась в ужасе большую часть дня, хотя внешне совсем не показывала своей нервозности. Последний раз, когда они созванивались с Антоном, тот ясно дал понять, что финальное решение, зачитывать ли заявление, так и не принял, но больше склонялся к тому, чтобы оставить в речи только итоги по развитию филиала. Шеф-редактор прекрасно чувствовала чужую тревогу. Она не знала, но подозревала, что руководителю дизайн-группы было страшно, и поделать он с собой ничего не мог. Мозгом она понимала, что намного правильнее было бы все-таки осветить всю ту ситуацию, которая произошла в Москве, но еще она понимала, что, если Антон не справится, запаникует и не предоставит достаточно аргументов, весь брифинг закончится серьезными разборками, а Валевский со своими «собачками» еще и затаскает его по судам. И потому во время долгого разговора пришлось помочь сделать парню простой вывод: «если ты чувствуешь, что все-таки не готов к этому шагу, лучше не рисковать, иначе мы потонем все». Вот это «иначе мы потонем все» не было преувеличением. На молодого человека ложилась огромная ответственность, и он прекрасно понимал, что, если он начнет говорить, обратной дороги уже не будет, а поднимать всю грязь наверх и еще рассказывать о ней уверенно стало бы задачкой со звездочкой. Появлялось ощущение, что осилить ее никто бы не смог: слишком много было пройдено, слишком дорого было настоящее, и становилось страшно этим шагом все сломать. Люба для себя приняла, что не ей решать, правильно ли не давать людского суда человеку, который обеспечил два года безнадеги, когда карьеру пришлось строить заново. И ладно карьеру — себя тоже пришлось выстраивать заново. Она не могла повлиять на выбор Антона, хотя где-то внутри ей хотелось, чтобы Валевского позорно раскрыли прямо на брифинге под прицелом кучи камер. Но это казалось почти невозможным, потому что руководитель дизайн-группы выглядел так, что ни о каком разоблачении там речь не шла. Он ходил весь напряженный, до созыва первого этапа брифинга постоянно пил кружку за кружкой отвратительного зеленого чая и все высматривал глазами компании, приезжающие друг за другом в резиденцию, где все и должно было пройти. Ему было сложнее всех в этот день. Это была первая конференция с тех времен, когда черный список перекрыл дороги куда-либо. Сейчас он даже толком не числился в штате сотрудников в Петербургском филиале, но Люба не сомневалась, что взять его с собой в качестве одного из лиц редакции было верным решением. Всеми силами девушка пыталась отмыть репутацию молодого человека. И пусть она была не всесильна и в больших кругах не могла закончить этот бесконечный поток сплетен, вычеркнуть его фамилию из списка «нежелательных гостей», но могла помочь укрепиться в питерских журналистских сообществах. И это работало. С приходом Антона в штат многое изменилось, и коллеги из других редакций не могли не заметить резкий рост спроса у журнала. Но ему все равно было тяжело ловить взгляды знакомых, с которыми он когда-то стоял на фуршетах среди «московской богемы», было неуютно жаться в угол, надеясь, что никто из журналистов не выхватит его для очередного допроса не по теме конференции, и было очень неприятно бояться потерять из виду Любу или Арсения. С ними приехали еще несколько ребят из редколлегии, но они занимались вопросами по организации, пока молодой человек чувствовал себя загнанным в угол зверьком. Арсению было трудно за этим наблюдать. В эту ночь перед мероприятием он несколько раз уточнил у коллеги: «не нужно ли приехать?». Тот ответил, что на ночь не нужно, но утром он вряд ли поведет машину. Это стало даже не намеком, а прямой просьбой: «приезжай, пожалуйста, завтра, потому что я не знаю, как буду чувствовать себя утром, но я точно уверен, что не смогу даже сесть за руль». Мужчина и приехал. Причем настолько заранее, что застал парня за рабочим столом с кучей бумаг. Он не решился заходить далеко в квартиру, а Антон не решился предложить даже чая. Выходили из квартиры они в молчании, садились в машину — тоже. Арсений вопросов не задавал, но видел, что что-то тут было не так, потому что дело было не в волнении перед конференцией и не в этой обязательной встрече с людьми из прошлой жизни. Его коллега крепко сжимал в руках папку и отрешенно смотрел в окно, игнорируя все вокруг. Когда они выехали с Петроградской стороны, Антон мягко прогладил ладонью чужую коленку и приник к плечу мужчины. Он знал, что тот ненавидел, когда его отвлекали от дороги, но сейчас никакой негативной реакции не последовало. Редактор примерно представлял, что было в этой папке, а еще представлял, какая невыносимая борьба шла сейчас в этом человеке. Он вдавливал газ и обещал себе сегодня поддержать любое чужое решение. Уже подъезжая к резиденции, где их ждала Люба и компания, Арсений легонько коснулся щеки Антона и сказал такое простое «я буду рядом, ладно?», и руководителю дизайн-группы пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не переспросить, не послышалось ли ему. Каждый раз, когда ему говорили подобные вещи, хотелось задать один вопрос: «и как долго ты скрывал, что так умеешь?» А он скрывал долго, что аж убедил себя в том, что уже давно не умеет в чувства. Но, как оказывалось, не все внутри еще умерло и отсохло, потому что мужчина ждал ответа и теперь не знал большего счастья, чем иметь возможность разделить сложные часы вместе с любимым человеком. Ему отвечали не пресловутое «ладно», а «будь рядом» и тут же добавляли «пожалуйста». Арсений не знал, что на «закате личной жизни», как он сам о себе говорил, ему выпадет возможность расшевелить все то, что давно покрылось коркой льда. Но оказывалось, что эти чувства не только расшевеливали забытые навыки, но и открывали что-то новое, неизученное. Ближе к середине дня, когда съехались почти все компании из редакций, организаторы стали приглашать участников в зал, объявляя, что еще будет около часа на то, чтобы подготовить тексты для речи. К трем часам дня обещали запустить журналистов, настроить прямой эфир и объявить начало «ежегодной большой пресс-конференции глав крупнейших информационных агентств страны». Все знали, что московская «гильдия» уже тут и что большая часть и радиоведущих, и директоров телеканалов, и начальников компаний уже доехала. Управляющие региональными филиалами запаздывали, а кто-то из главных питерских редакторов еще продолжал стоять в пробке. Антон не находил себе места. Сколько бы они с Любой ни переговаривались по поводу того, что все должно пройти нормально, ему внутренне казалось, что слово «нормально» хуже всего подходило к тому, что тут начиналось. Он оставил вещи на своем стуле в зале за столом, коротко переглянулся с Арсением, который уже общался с интервьюером, пока шеф-редактор вместе с остальными коллегами носилась по организаторам, умоляя дать четкий порядок выступающих. Вскоре всё-таки появился список, и по стечению обстоятельств Петербургу, как городу, принимающему у себя конференцию, дали последнее место в очереди. Всего из Питера выступали главы трех крупных журналов, и по жеребьевке выпало, что Любин был последним. Закрывать брифинг всегда было непростой задачкой: к этому моменту все успевали устать, а модератор начинал подгонять. Но с другой стороны у этого были и свои плюсы: они могли проанализировать выступления коллег и за это время подкорректировать свои, чтобы не ударить в грязь лицом. Но Антону вся эта перспектива очень не нравилась. Ему и так было тяжело от мысли, что придется говорить где-то в конце, но он не рассчитывал, что именно его слово станет завершающим. Это сводило с ума. Нужно было отслушать кучу выступлений, выдержать нормальное лицо и к концу не сдохнуть от тревоги. Он ходил по огромной гостиной, в которой толпилась куча людей, выжидающих, когда можно будет зайти прессе в зал. Где-то между делом из стороны в сторону бегали организаторы, какие-то менеджеры, и иногда мелькали знакомые лица, которые подходили поздороваться. До брифинга оставалось всего ничего, а тревога стучала так, что никакая водичка уже не помогала. Поэтому парень направлялся к туалету, чтобы умыться и привести себя в порядок. Выйдя в длинный коридор, он почувствовал, как все вокруг резко затихло. Окна были открыты нараспашку, и от Невы несся холодный воздух — дышать здесь становилось легче. В этой стариной резиденции, построенной еще при Александре Втором, даже не скрипели полы, хотя было слышно, когда кто-то шел по лестницам: шуршали ковры и шторы. Дворец Владимира Александровича, третьего сына в семействе императора, казался слишком скромным для ансамбля Дворцовой набережной, но чем-то он манил: может, своими кручеными лестницами, может, красивыми коричневыми стенами и паркетами. Петроградский совет когда-то превратил дом великого князя в Дом ученых, а теперь здесь собирались конференции и комитета культуры, и искусствоведов, и даже конкурирующих друг с другом редакций. Руководитель дизайн-группы оперся о подоконник, поглядывая на плещущиеся волны реки. В какой-то момент ему показалось, что все затихло, что больше не нужно бежать и нечего волноваться, но сзади послышался треск, и кто-то резко поубавил быстрый шаг. — Антон? — этот голос сложно было не узнать: от него пробежали мурашки по телу и ужасно закаменело лицо. — Не ошибся? И Антон не мог перепутать этот знакомый чуть надменный тон. Он обернулся, встречаясь глазами даже не с человеком, а со своими воспоминаниями. — Не ошибся, — вот и все, что захотелось сказать спустя столько времени. На него смотрели изучающе, почти оценивающе, проходясь взглядом снизу вверх, как бы пытаясь понять, что за перемена произошла в этом человеке. Парень часто представлял себе эту встречу, думал о том, как будет себя вести, и совсем не подозревал, что все его переживания окажутся не к месту, потому что сейчас он просто складывал руки на талии и облокачивался о позолоченные перила. От высоченных оконных рам падала тяжелая тень на лестницу. — Наверное, здравствуй? — мужчина слегка нелепо улыбнулся, будто и не зная, что сказать. — Давно не виделись. Сложно было понять, как стоило на все это реагировать. Андрей стоял перед ним, будто бы совсем и не изменившийся. От него все так же пахло хорошим терпким парфюмом, который тот не менял много лет, все так же на нем идеально сидел костюм, и все так же из-под рукава сверкали дорогие часы. В его лице почти ничего не переменилось, только морщинки у глаз стали более явными, и немного поседела борода, которую и бородой сложно было назвать. Да и взгляд нисколько не поменялся. Но важно было другое: пахло именно тем одеколоном. И даже не лицо бывшего коллеги заставляло воспоминания пролетать друг за другом, не все та же его аккуратная стрижка, а вот этот чертов запах: так пахло в тот день, когда они встретились в Воронеже, пахло и когда Антон впервые оставался у него в кабинете, и когда они стали жить вместе, его одежда пропахла этим ароматом, и даже когда приходилось уходить из редакции, хлопнув дверью, — на лестнице все еще пахло этим одеколоном. — Можно без приветствий, мы тут вряд ли надолго, — он отчеканил это резко и холодно. — Как давно не виделись, так, надеюсь, лишний раз больше и не увидимся. Валевский смотрел на него с прищуром. По его лицу было видно — обескуражен. Антон плохо понимал, что за странная сила сейчас толкала его разговаривать в таком тоне, но ему совершенно не хотелось быть мягче. Когда он представлял эту ситуацию, то ему казалось, что боль внутри развернется такого масштаба, что, кроме как мямлить что-то несвязное, больше ничего и не получится. А здесь выходило совсем иначе. — Ну, фу, как грубо, — Андрей наигранно улыбнулся, но ближе не подошел, продолжая стоять напротив, поодаль. — Это всего лишь вежливость, а ты ее, как всегда, игнорируешь, — он знал, на что давить, и это «как всегда» резануло сильнее, чем должно было. — Может, лучше после брифинга кофе попьем, поедим что-нибудь, поговорим? У молодого человека брови поползли на лоб. В этом пустом коридоре, от которого вели вниз две красивейшие лестницы, стояла такая тишина, что эти слова сейчас звучали как простая издевка. Как назло, все разговаривали в зале, и ни одна живая душа не шастала туда-обратно. Так бы спокойно этот диалог бы не разворачивался: его собеседник слишком трясся за свою репутацию. — Нам разве есть, о чем разговаривать? — если бы под рукой были сигареты, Антон бы скурил уже парочку. Его лицо не выражало ни одну эмоцию — только сухое равнодушие, которое и отличало нынешнего руководителя дизайн-группы от своей прошлой версии. — А разве не о чем? — мужчина облокотился о перила лестницы, проглаживая пальцами холодный мрамор. — Столько всего поменялось, за год так вообще все с ног на голову встало. — Полтора с лишним, — прозвучало шепотом, перебивая поток речи бывшего коллеги. — Что? — тот переспросил, потому что не расслышал. — Прошел, говорю, не год, вообще-то, а чуть больше, — Андрей лишь скорчил ехидное лицо, но совсем не смутился. — Может, ты и прав, и поменялось многое, иногда кажется, что вообще всё, но мое отношение все то же, и я не знаю, о чем тут говорить. По Дворцовой набережной снова стали ехать машины после остановки на светофоре, и они так загудели, что стали сбивать мысли бывших коллег. Антон смотрел на мужчину и не мог поверить: в нем не было ни раскаяния, ни стыда, только своя стандартная маска из легкой заносчивости и нахальства. Даже сейчас Валевский держался особняком, не показывая, что чувствовал на самом деле. — Вот об этом и можно было бы поговорить, почему нет? — на телефон ему приходили уведомление: видимо, искали, но ни разу он не обратил на него внимания. — Все-таки, наверное, нам есть что обсудить. И конфликт можно было бы урегулировать, так сказать, закопать прошлое, — он на секунду прикусил губу, формулируя, что хотел сказать. — Это могло бы быть просто кофе и просто беседа. Иногда парню казалось, что он находился в какой-то галлюцинации. Ему предлагал «просто кофе» не какой-то там друг, с которым они поссорились по пустяку, а человек, который перевернул жизнь на сто восемьдесят градусов и совсем не по просьбе обладателя этой жизни. Андрей поправлял свои светлые волосы и изредка одергивал пиджак. Педантом он не переставал быть ни на минуту. — «Почему нет?», — Антон иронично фыркнул. — Это ты серьезно у меня спрашиваешь? — а ему только кивнули. — Тогда я серьезно спрошу, что это за частичка «бы» в каждой фразе, если вроде и так все должно быть понятно. Нет уже никаких вероятностей, нет никаких «могли бы» и уже вряд ли когда-то будут, понимаешь? — а мужчина стоял на своем, будто и не слыша, что ему сейчас говорили. — У меня никакого конфликта с тобой нет, причем давно, — я просто не хочу иметь больше ничего общего, — он перевел дыхание и взглянул глаза в глаза Валевскому. — Да и нечего закапывать: и карьера, и связи, и прошлая жизнь уже закопана, если ты забываешься. Хотелось добавить «если ты забываешься, кто в этом виноват», но сил на ссоры у молодого человека уже не было. У бывшего коллеги не дрогнул ни один мускул на лице. Он стоял, постоянно стуча пальцами по перилам — больше ничего не выдавало в нем нервозность. Все такой же «с иголочки» и все такой же кремень, который знал, когда не стоит выпячивать свои эмоции. Но сейчас это выглядело, скорее, как ужасная насмешка, а совсем не как показатель стойкости. — Даже если так, — у Антона начинала дёргаться бровь, — но, на мой взгляд, прошло уже достаточно времени, чтобы все эмоции улеглись и появилась возможность все обсудить, — парень закипал, смотря на это невозмутимое лицо, — и я не вижу смысла в этих сценах. Мы взрослые люди, и мне казалось, что мы уже давно не в песочнице, чтобы на лопатках драться. Руководитель дизайн-группы чувствовал, что что-то изменилось за эти почти два года, но четко видел, что не изменилось одно: его все еще видели неопытным ребенком. Это сравнение с песочницей было омерзительным, и, как бы сильно Андрей ни пытался добавить везде это пресловутое «мы», было понятно, что он говорит только о бывшем коллеге. «Это ты все еще в песочнице и все еще дуешь губки, а я снова умнее, старше и рассудительнее», — звучало на самом деле. — О какой возможности идет речь? — Антон думал, что этот разговор будет очень болезненным, а на деле кроме злости он не чувствовал ничего. — По моим подсчетам все возможности уже давно закончились, — повисла едкая пауза. — Наверное, еще в тот момент, когда я лично просил тебя обсудить происходящее, хотя бы кратко объясниться, почему все так вышло. Какой итог получился, помнишь? — у мужчины дернулся подбородок, и стало прекрасно понятно: он лишь делает вид, что ему этот диалог дается нормально. — Вот тебе и ответ на все вопросы. По Валевскому было видно: он не ожидал такой резкости, такого заточенного оголенного лезвия, которое резало каждой фразой. Парень говорил сухо, быстро, совершенно не разменивая время на эмоции. И, может, в его глазах не было отрешенности, но больше не было и тяги — там плескалась только агрессия, но порожденная не болью, а сухим итогом годичных размышлений. — Ты хочешь обсуждать это сейчас, перед брифингом? — он напряженно потер затылок. — Это разговор не пяти минут. — Мне жаль, что ты так и не понимаешь, — во взгляде металась буря. — Мне не нужен разговор ни пяти, ни десяти минут, мне просто нечего обсуждать: ни сейчас, ни завтра, ни за чашкой кофе, ни даже за лучшим шотландским виски. Ушел тот период, когда мне хотелось добиваться разговора. Антон в этой песочнице определенно уже давно избил соперника лопаткой. Это казалось чем-то непостижимым. Перед ним стоял тот самый человек, встречи с которым он боялся больше всего, потому что четко для себя понимал: сталкиваться с прошлым страшно и опасно. Оно может затянуть, как воронка, и не выплюнуть обратно. Но здесь прошлое представлялось не страшным и болезненным — его было жалко. И Валевского, который с каждой минутой раскалывался все сильнее. — Допустим, сделаем вид, что я верю, что он тебе не нужен, — эта игра в «гения психологии» сейчас выглядела просто смешно, — но ты хотя бы так резко не говорил «нет» и дал бы мне пару слов, — он тяжело вздохнул и взглянул в глаза бывшему коллеге — маска трескалась. — Что скрывать, все-таки груз как-никак есть, время идет, легче не становится, и, может, мне бы хотелось тебе что-то объяснить. — Мне тебя пожалеть? — вопрос получился слишком суровым для человека, который когда-то боялся ранить того, кто стоял напротив. — Ну вот честно, это уже просто забавно до абсурда. У тебя все то же нагретое место, прекрасное финансирование, устойчивая репутация и никаких проблем с работой, — мужчина так и замер, не делая даже шага вперед, — тебя никто не заставлял бросать все и позорно уезжать из столицы. Тут не надо много знать, чтобы понять, почему твоя «пара слов» ничего не поменяют. Валевский смотрел на Антона, и было очевидно, что он не мог поверить, что перед ним стоял совсем не тот мальчик, которого он впервые увидел в Воронеже и не тот прекрасный юноша, с которым они проработали и прожили бок о бок столько лет. Перед ним стояла закалённая сталь, которую уже невозможно было пробить. Он не знал, что этот парень уже давно достал себя из этой ямы бесчувственности, но сейчас тот мастерски доказывал, что кроме пустоты внутри уже ничего нет. Антон выглядел иначе: изменилось его поведение, внешность, а еще изменился взгляд. Взгляд стал ледяным. — Возможно, это было моей самой большой ошибкой, — вот так, прямо в лоб. — И я хотел бы поговорить, потому что мне кажется, что все-таки есть о чем, — он прикусил губу. — С моей стороны точно. Руководитель дизайн-группы от безысходности всплеснул руками. Ему не верилось, что ему все эти фразы говорил тот, кого он когда-то считал авторитетом, примером для подражания, большой любовью, которую надо было слушать, раскрыв уши. Потому что сейчас перед ним стоял опустившийся человек, который не нашел ничего лучше, чем попробовать в искренность в самый неудачный момент. А ведь Валевский прекрасно знал, как волновался Антон перед конференциями и как дорого ему обходились любые тяжелые разговоры. Но он все равно шел на это, потому что он не мог запихнуть вовнутрь свою невысказанность, свое эгоистическое желание быть услышанным. — Андрей, — парень первый раз назвал его по имени, и в этот момент навсегда стерлось такое ласковое «Дрюша», которое они пронесли через пять лет совместной жизни, — услышь себя, пожалуйста. Это все похоже на какую-то плохую фарсовую комедию, — а тот молчал, игнорируя разрывающийся от уведомлений телефон — сейчас его искала менеджер. — Ты пойми, что нельзя уничтожить все, что было дорого, потом отмалчиваться год с лишним и вдруг решиться поговорить, но поводом для разговора выбрать чёртову конференцию, — у парня внутри к этому человеку уже не осталось агрессии, только тупая печаль. — Ну напиши ты мне хотя бы полгода назад, я бы согласился поговорить. А какой сейчас смысл что-то обсуждать? — У меня были свои причины. — У тебя всегда были причины и всегда были оправдания. Между ними повисла какая-то странная пауза, словно в этот момент Андрей впервые по-настоящему вгляделся в глаза Антона и разглядел в них что-то новое, ранее недоступное. Он подошел ближе, отзеркалил позу, скрещивая руки на талии, поправил пиджак и наконец снял эту чертову маску превосходительства. За ней оказывался несчастный человек, который теперь совсем запутался и выглядел жалко. По лестнице в зал поднимались репортеры. Сейчас ни у кого не было времени приставать к руководителям редакций, зная, что они говорят до начала брифинга о своем. Из дверей гостиной выходило несколько человек, пропуская новые лица вовнутрь. В этот момент Люба уже нервно бегала по этажам, как когда-то носилась по комнатам Мария Павловна, жена Владимира Александровича. Она разыскивала Антона, понимая, что до конференции оставалось всего ничего, а финальное решение по заявлению он так ей и не озвучил. Пришлось выловить Арсения, который мило беседовал с кем-то из коллег из другого журнала, и мягко ему намекнуть, что нельзя заявиться на брифинг без одного из представителей редакции. Тот и без Любы чувствовал, что происходило что-то не то, потому что молодого человека не было ни в одной из парадных комнат, а после того, как он ушел в уборную, больше и не возвращался. Поэтому редактор оставил спутницу и пошел в обход по просторным залам, прося смотрительниц объяснить, как здесь устроены входы, выходы и коридоры. — Я не могу понять, что в тебе изменилось, — послышалось на лестнице. — Раньше ты хотя бы послушал, а сейчас наотрез. — Повторю: изменилось вообще все, — Антон поглядывал на часы, понимая, что до брифинга оставалось все меньше, а он даже не находил минуты сообщить о своем местоположении. — Мне, например, больше не хочется все это слушать, хотя, наверное, было бы нужно. Возможно, дело в том, что я больше ничего не чувствую, может, в том, что прошлое все-таки осталось прошлым, — он пожал плечами. — Кто знает. В это время Арсений спускался по этажам через дальние входы, пробегая мимо спален Марии Павловны, ни на секунду не останавливаясь в будуарах, которые когда-то использовали как курительные комнаты. Стрелки на часах стремительно бежали, и приходилось самому ускориться. Он выглядел, как герой хорошего исторического художественного фильма, которому, правда, вместо костюма Великого Князя всучили смокинг, который предательски мешал быстро шагать. Но он совсем не думал о том, как все это выглядело со стороны: сейчас нужно было отыскать Антона во дворце. Выходя на главную лестницу, отделанную золотом, он сразу зацепился взглядом за множеством зеркал, которые создавали иллюзию, будто людей внизу было намного больше. Красивые люстры освещали ярким светом ступеньки, и мужчина замедлил шаг, спускаясь по ступеням и вглядываясь в фигуры этажом ниже. Не угадать знакомую позу он не мог. — И что, совсем ничего? — Андрей сделал паузу. — Поэтому никакого кофе? Арсений продолжал спускаться, уже слыша обрывки фраз. Валевского он видел пару раз в своей жизни и слышал его голос, но со спины распознать его было сложно. Но почему-то редактору казалось, что его догадка была не ошибочна: слишком напряженно выглядел Антон, и слишком лощено выглядел его собеседник. Люди проходили в гостиную, и на лестнице снова повисала тишина. Даже на набережной машины замедлили свой ход. — За что ты хочешь зацепиться, я не пойму… — парень внимательно смотрел в его глаза и видел в них то, что никогда не видел прежде — внутри у этого человека сейчас что-то разбивалось в щепки. — Мне нечего тебе сказать, чтобы оно сыграло как-то утешительно, — Андрей будто и вовсе перестал моргать. — Никакого кофе просто потому, что никакого кофе. Ты не меняешься и вряд ли поменяешься — мне хватило этого урока прошлой зимой, вот и все. — Но подожди… Арсений сделал последние шаги и остановился у памятника рядом с цветком, понимая, что влезать в разговор в этот момент было бы отвратительно. Он не собирался подслушивать, да и это было совсем не в его принципах, но и уйти он не мог. Нужно было дождаться, когда они закончат, чтобы подойти к Антону, напоминая, что брифинг начнется через несколько минут. Но голоса прервали его размышления. — У меня какое-то такое чувство, что ты не успокоишься, — Валевский искусал все губы, слушая каждую фразу бывшего коллеги, которая резала сильнее ножа. — И, наверное, у меня нет другого варианта, кроме как сказать прямо: просто сделай нам обоим одолжение — не надо снова появляться в моей жизни и пытаться разговаривать разговоры, ладно? Все равно получается плохо, — мужчина сделал шаг назад, словно подводя итог, как у Толстого — «кончено». — Я прошу тебя только об одном: не надо ломать хотя бы то, что у меня сейчас есть. Если тебе так будет проще, то я уже давно перестал злиться, у меня не осталось никаких чувств, и даже обид и боли я уже не чувствую. — Но никакого прощения? — промолвил он почти беззвучно. — А ты разве извинялся хотя бы раз за то, что вообще придумал? — тот поджал губу. — Да даже если бы это было так, что бы мне дали эти извинения? — а Арсения за этим памятником пробирала дрожь. — Карьеру, которую я строил годами, мне никто бы все равно не вернул, репутацию — тоже, но это и не так важно, если честно. Твое «прости» ни сейчас, ни тогда не вернуло бы мне доверие к людям и не склеило бы то, что уже разбилось, — Антон шагнул ближе и в каком-то усталом жесте положил руку Андрею на плечо. — Ты прекрасно знал, что ты значил для меня, и все равно сделал то, что сделал. А теперь ты хочешь поговорить. — Я знаю, что не могу отмотать время назад, — парень на это лишь закатил глаза, — но я пытаюсь что-то изменить. Хотя бы минимально, — и одёрнул руку от плеча — «довольно». — Почему не попробовать просто попить дурацкий кофе? — Потому что я в отношениях, понимаешь? — Арсений вышел из-за памятника, понимая, что время совсем кончается. — И я хочу быть счастлив сейчас, в настоящем, а не ворошить наше общее болезненное прошлое. Руководитель дизайн-группы увидел знакомую фигуру, машущую ему рукой и подзывающую к себе. В этот момент лицо Андрея бледнело, а он сам будто весь оседал и прибавлял лет десять возраста. Эта информация ему ударила под дых: без него могут жить, и не интрижками какими-то, а полноценными отношениями. — Даже так, — он проговорил эту фразу шепотом, чувствуя, как резко раскололось его амплуа «кремня». — Даже так. Его лицо выражало тяжелую печаль, но она казалась заслуженной. Мужчина поджимал губы и тяжело кивал головой, словно отвечая себе на свои же вопросы. — Неплохая расплата за все, — и в словах слышалась почти детская обида. «Потому что счастлив. Потому что больше не со мной. И уже никогда со мной». — Боже правый, ещё скажи, что это я назло тебе, — Антон потер виски и жестом указал в сторону своего коллеги. Тот подходил ближе, замечая на себе едкий взгляд Валевского. — Не скажу, просто во мне ещё не всё перегорело, и, наверное, это и причина всего происходящего, — он признавался в том, что еще любил, а ему в ответ признавались, что уже давно разлюбили. — Даже этого разговора. И в этом был свой парадокс, потому что когда-то давно казалось, что никого так сильно уже полюбить не получится. Но нет, получалось, и намного сильнее, чем когда-либо. Этот человек шел навстречу, поправляя свой смокинг. — Мне, правда, жаль, — ничего более гадкого сказать сейчас было невозможно. — Но на твоем месте я бы постарался разобраться с этим поскорее, иначе рано или поздно тебе придется почувствовать то, что когда-то почувствовал я, а мне не хотелось бы такой судьбы даже для тебя, — Арсений вышел из-за спины Валевского, аккуратно окликнул Антона и робко дернул его за локоть. — Но у меня сейчас нет выбора, поэтому, прости, если когда-нибудь получится, — мужчина недоуменно взглянул на парня, совсем не понимая, о чем тот говорил. — К нам всегда все возвращается бумерангом, и это не только о любви. Увидимся на брифинге. И, пока коллеги уходили по лестнице наверх, Андрей Валевский опирался о перила, чувствуя, как тяжело ему становилось дышать. Тот самый мальчик, которого он забрал из Воронежа, сейчас вышагивал с тем Арсением, о котором ходила куча легенд, и, судя по всему, был счастлив именно с ним. Они коротко коснулись кистями, когда поднимались, но мужчине хватило одного только жеста, чтобы понять, что это неспроста. Он проиграл, и даже разрушить жизнь человеку из-за своей удушающей любви оказалось мало — любовь в этом мальчике уничтожить у него не получилось. Люба встретила Антона на входе в зал. Тот молча ухмыльнулся и как-то странно вытянулся. — Папка на столе? — шеф-редактор округлила глаза, но парень ей только кивнул, жестом показывая — «не спорь». — Готова? — Она-то на столе, а ты что делать собрался? — девушка взяла его под руку, и они вместе медленно пошли к своему столу. И, пока повсюду гудела пресса, московская компашка разыскивала Валевского, а организаторы пытались наладить трансляцию, Арсений уже знал: Антон все решил. — Говорить правду? — он ей ласково улыбнулся и уселся за стол.

***

Весь брифинг продлился около трех часов, и к концу усталость брала верх. Все филиалы шли по строго официальным шаблонам: просто отчитывались о результатах года, рассказывали о новых проектах и обещали новые плодотворные сотрудничества. Андрею Викторовичу постоянно предлагали то воду, то шоколад: его выступление шло тяжело. Он часто запинался, путался в том, что говорил, и его менеджер каждую секунду закрывала глаза руками, потому что это все в сегодняшнем материале для прессы ей нужно было как-то свести на плохое самочувствие. Девушка молилась, чтобы СМИ это не выставили не в том ключе. Остальные московские редакции говорили сухо и по делу. Два журнала Петербурга заканчивали на более позитивной ноте, внося какое-то разнообразие в бесконечные речи, в которых менялись только названия, а кроме «прибыли» и «охватов» больше ничего не было. Третье выступление начиналось с уверенного рассказа Арсения об итогах года, о работе со стажерами и полной переделке журнала под новый формат и «веяние времени». Он аккуратно зацепил мысль, что «без Антона Андреевича ничего бы не вышло, поскольку вся техническая часть — заслуга его и дизайн-группы», и дальше стал рассказывать о дальнейших перспективах. Люба выполняла самую гадкую часть, рассказывая о финансах и зачитывая бесконечные отчеты по доходности. Она как глава редакции отчитывалась, отдавала отдельные благодарности каждому сотруднику и отвечала на вопросы. Дело оставалось за Антоном. На нем лежала обязанность рассказать про сам питерский филиал и сделать свои выводы. Когда он встал, все сразу обратили внимание на зеленую папку в его руках, которая выделялась на фоне его темного костюма. Валевский поднял глаза и моментально заметил, с каким сожалением на него посмотрели в ответ. Молодой человек озвучил хорошие итоги, в красках рассказал, в чем особенность их издания, наметал будущие варианты развития филиала, и казалось, что все уже были готовы взорваться аплодисментами, когда речь начала подходить к концу. Но в какой-то момент он повернулся к Любе и взглянул на нее — та ему кивнула. Она давала разрешение делать то, что он задумал. — Уважаемые коллеги, уважаемые представители средств массовой информации, уважаемые репортеры и пресса, для меня большая честь заканчивать сегодня нашу ежегодную конференцию и подводить итоги. Мы с вами проделали большую работу, и ее результат теперь может увидеть каждый. У кого-то он будет измеряться в количестве выпусков, у кого-то — в количестве эфиров или материалов. Только что мы оценили масштаб завершенных нами задач, и можно с уверенностью сказать, что заявленные планы были выполнены и перевыполнены. Теперь мы можем поднимать планку еще выше, а, следовательно, и дальше развивать наши отрасли культурно-информационного пространства. Зал стал аплодировать, но модератор быстро умерил эту волну оваций, видя, что это еще не финал, потому что в этом бы случае выступающий сказал: «спасибо всем за участие, спасибо зрителям, ежегодная конференция завершена». — Пользуясь возможностью, хотелось бы выразить благодарности каждому присутствующему здесь, но более всего — нашей петербургской редакции, которую я считаю самой передовой и непредвзятой в медиа. А также наиболее открытой для новых лиц, независимо от их статуса, возраста и карьерного положения, — по залу пронесся шепот, потому что все понимали, что это был не совсем типичный финал для речи, — Завершающее слово, по традиции, должно содержать в себе посыл на ближайший год, и в этот день у меня он будет простым: современное медиапространство должно быть беспристрастным и открытым к диалогу, и именно этого я желаю всем нам в первую очередь. У Валевского в этот момент вздулись венки на лбу. Модератор подскочил с места. — Антон Андреевич, что Вы имеете в виду под «беспристрастностью», будьте добры, поясните, пожалуйста, — и вся скучающая пресса моментально оживилась. Люба лишь кивала, шепотом прося его не останавливаться. — Я считаю важным озвучить одну историю, чтобы каждый из здесь присутствующих смог сам для себя растолковать слово «беспристрастность». — Прошу Вас, — заявил модератор, сам не понимая, на что обрекал этот брифинг. Антон открыл папку, и достал бумагу — это была ксерокопия заявления об увольнении. — Более семи лет бок о бок мы прошли с замечательным руководителем и настоящим профессионалом Андреем Викторовичем Валевским, — все камеры были переведены на него. — Нами были сделаны успешные проекты, разработаны уникальные планы развития, которые подняли главное информационное агентство Москвы на высочайший уровень, сделав его самым читаемым не только в столице, но и в России. Около двух лет назад, как каждый из здесь сидящих знает, я уволился и уехал работать в Петербург. Важное уточнение — по официальной версии, — он сделал паузу. — По настоящей версии я был уволен по сфабрикованному делу о «превышении должностных полномочий», мое имя было внесено в «черный список» медиаперсон, который не позволил мне продолжать мою журналистскую и культурную деятельность в Москве, а скандал, прогремевший повсюду, был вскоре замят. — Прошу извинить! — Валевский подскочил, пытаясь что-то сказать. Его тут же осадила менеджер, понимая, что ситуация становилось совсем плохой, и ее уже было не спасти. — Сядьте, Андрей Викторович, у выступающего еще есть десять минут, — а модератор лишь припал к своей тумбе, понимая, что этот брифинг войдет в историю. — Продолжайте, Антон Андреевич. — Несмотря на данные обстоятельства, Любовь Алексеевна, будучи шеф-редактором одной из крупнейших петербургских редакций, приняла меня даже не как рядового корреспондента, а как главу дизайн-группы, за что я ей безмерно благодарен, — девушка слегка покраснела, но продолжала улыбаться. — Она подставляла и свое имя, и свою должность, возлагая на себя ответственность держать в штате сотрудника, который числится в «черном списке». Но теперь я стою тут и заявляю, что эти усилия были не напрасны, — в зале сейчас работали все камеры. — Это не только моя история, а еще тысяч таких же журналистов и культурных деятелей, у которых не было гласности и возможности заявить о подобном произволе. Сейчас моя задача — сделать это за них. Поэтому все, что я могу сделать, — просить в этом году, чтобы руководители редакций, радиостанций и телеканалов относились беспристрастно к кандидатам, проверяя информацию и делая исключительно свои выводы, а не опираясь только на предыдущие данные. Модератор взял микрофон и поднялся, все больше опираясь на тумбу. Он был на стороне Антона, и это оказывалось огромным плюсом. Валевский сейчас был в ужасе и начинал ссориться со всеми, кто пытался снимать его слишком близко. — Спасибо за предоставленную историю, — они кивнули друг другу. — Однако будьте добры, поясните, что Вы имели в виду под «сфабрикованным делом». Антон Андреевич, учтите, что если Вы заявляете об этом в прямом значении, то это обвинение, которое дальше может вызвать созыв конфликтной комиссии, и, следовательно, Вы должны понимать вес своих слов и ответственность за них. — Я имею в виду прямое значение этого выражения. Дело действительно было сфабриковано из-за личных разногласий в наших взаимоотношениях с Андреем Валевским, — тот смотрел в эти глаза и тихо принимал свою участь: ему было так же больно, как когда-то было больно Антону. — Они не имели никакого отношения к работе, и мой итог в виде выстраивания карьеры заново — это всего лишь следствие. В этой папке, — он показал ее всем камерам, — абсолютно все, найденные мной доказательства, которые могут быть весомыми аргументами, чтобы принять это дело для пересмотра, а также заставить многих руководителей задуматься о весе принятых решений. — И какую информацию Вы хотите предоставить конфликтной комиссии? — послышался голос модератора. — Ввиду исключительно личных причин конфликта, обнародование на конференции этих данных я считаю неэтичным. В этой папке содержатся личные файлы, детали моей биографии, ранее не опубликованные, а также большое количество информации, которую разглашать вне участия комиссии является нарушением конфиденциальности другого человека, — Арсений выдохнул: вот так Антон и решил этот момент с тем, что он не хотел отплачивать той же монетой. — Все данные я передам комиссии и верю, что дело будет пересмотрено. Моя история рано или поздно все равно окажется обнародована, но для этого нужно следствие и вердикт. И я согласен на это, если она станет уроком остальным руководителям газет, журналов и сайтов. Эта речь еще продолжалась какое-то время, пока не закончилась стандартной фразой «спасибо всем, ежегодная конференция закончена». К Антону сразу же подлетела пресса, и только Валевский остался в стороне. Все быстро вышли через черный вход, отбиваясь от журналистов, и только где-то у машины, когда все участники брифинга расселись по машинам, а охрана оградила зону, Андрей тихо подошел, скептично оглядел Арсения, и тот на пару минут отошел с Любой в сторону. Они с Антоном последний раз взглянули друг другу в глаза. Мужчина протянул ему руку для рукопожатия. — Ты прав, и это решение верное, — парень протянул ему руку в ответ. — Спасибо, что оставил все до созыва комиссии. — У меня не было другого варианта. Так и стояли, прожигая друг в друге взгляд. — Но ты мог сразу сказать о всех участниках дела и напомнить, какие именно отношения нас с тобой связывали, — он вгляделся в эти болотистые глаза, которые сейчас улыбались. — Однако никого из моих людей ты так и не тронул. — Репутация твоей редакции тебе всегда была очень дорога, и я это помню, — парень тяжело вздохнул. — По-другому было нельзя. Но в комиссии я не смогу оставить чистенькими всех. Валевский отпустил руку и сделал шаг назад. — Не надо, я возьму полную вину на себя, но не вмешивай хотя бы часть моих сотрудников, — Антон смотрел на него и сейчас был готов сказать одно: «я прощаю тебе все». — Ты убьешь свой статус и репутацию, если пойдешь на это. — В этой зеленой папке, я думаю, такое количество компромата, что она убьет меня быстрее, чем ее в руки возьмет комиссия, — менеджер просила скорее проходить в машину. — Но мне кажется, что так нужно, так будет правильнее. Только я не согласен с тем, что ты все равно себя подставляешь таким способом. — Обнародование информации о наших с тобой отношениях останется только для комиссии. — Это вопрос времени, — он тяжело вздохнул и шикнул на девушку, которая не прекращала его звать. — Значит, будет так. Мне не стыдно за то, что было в те годы, — они подошли друг к другу и посмотрели в глаза с каким-то принятием и смирением. — Потому что когда-то вместе мы были счастливы, а я не знаю, почему за счастье должно быть стыдно. — Я тоже так думаю, — и повисли последние взгляды. — Я очень поздно понял, что наломал дров, так что все, что я могу сейчас, — хотя бы открыто сказать о том, почему тогда пошел на эту сделку с совестью, — Антон последний раз коснулся рукой его плеча. — Ты стал прекрасным человеком, намного сильнее меня. У тебя получилось меня перещеголять, — осталась только минутная пауза, — и выбрать вместо сурового наказания справедливый вердикт, а это важнее любого твоего «прощаю». — Но я действительно прощаю, как бы нелепо это сейчас ни звучало. Арсений смотрел на них и почему-то ему казалось, что не просто так у руководителя дизайн-группы покраснели глаза. Это вряд ли было от ветра. — Будь счастлив, хорошо? — так звучало простое «прощай». — Или если уже, то сохрани это. Они расходились по разные стороны. — А кофе? — Андрей обернулся на пару секунд. — Я выпил свой утренний, — он лишь ухмыльнулся. — До встречи в комиссии. Последние фразы значили простой итог: «—Ты бы хотел все-таки увидеться и поговорить?» «—Нам с тобой больше не стоит видеться». Арсений брал Антона за руку и уводил в машину, где уже ждала Люба. Они ехали в «Диккенс» прощаться с прошлым.