Останки

Запираться в каюте Хэндсу больше не давали. Туман на палубе его бесил, поэтому он бродил по нутру корабля, стараясь поближе держаться к своим, но те, как назло, предпочитали тусить с мертвецами, то и дело демонстрирующими на себе увечья разной степени смертельности. Когда Швед торжественно отрезал себе половину лица, являя "публике" мозги, кости, плоть, и цельный язык, жуткой змеёй вьющейся из чёрной глотки, Иззи стошнило. Не то, чтобы он не видал подобного раньше, но тогда люди или дёргались в конвульсиях, или лежали, кровоточа или воняя, а этот продолжал стоять на ногах и дурашливо пучить глаза. А капитан всё пропадал в каюте блядского Стида Боннета, изредка выползая, чтоб удостовериться в целостности команды. Иззи пытался его выловить и разговорить, но кэп его или игнорировал, или кратко велел "сидеть тихо и ждать". У Тича ухожены волосы, борода струилась шелковистым водопадом, от почётного Грозы семи морей несло полевыми цветами и различным сахаром, взгляд стал мечтателен, движения - плавны (и не как у хищника, а как у человека, который никуда не спешит и наслаждается временем)... Нет, на этом корабле точно есть какая-то удручающая рассудок магия, и, скорее всего, она действует ядом через еду и питьё. Потому Иззи продолжал стараться обходиться лишь водой и хлебом. Из всего сборища адских тварей старпома Чёрной бороды больше всего бесил манерный мальчишка-писарь. Если прочие предпочитали сторониться "этого истеричного тухляка", то омерзительный Сприггс будто бы задался целью довести старпома живой легенды до нервного срыва или сердечного приступа: он практически преследовал его, мог показательно отрезать и съесть свой собственный нос, глаз или ухо у Иззи на глазах, мог метнуть ему свои отрезанные конечности или гениталии, всё норовил запустить суровому пирату руку в штаны... Зелёного чертяку совершенно не смущали возможные свидетели, крики и угрозы, наставленное в лоб дуло пистоля. Доведённый до белого каления Хэндс даже сломал ему обе руки в порыве ярости, но вызвал только жуткий, такой чистый и откровенный смех юного ублюдка. Чуть притихнуть он мог разве что в присутствии капитанов - обоих или одного из оных - но капитаны были слишком заняты друг другом, чтобы отвлекаться на защиту Израэля от домогательств несносного мальчишки. Если остальные были просто мертвецами, этот - однозначно какой-нибудь чёрт или зверь, - сделал для себя вывод Хэндс. Впрочем, вскоре стало несоизмеримо легче и наступило привыкание к царящему кругом абсурду. Даже не привыкание - а какое-то тупое и глухое смирение перед неизбежным, каковое снисходит, когда корабль в шторме и застыл на бесконечные, роковые доли секунды перед волной размером с гору. Или когда перед носом белеют паруса десятков кораблей британской флотилии. Или когда корабль застыл в штиле, а всю команду подкосила неизвестная и лютая хворь. Они с Эдом каждый раз выбирались и выживали. Но сейчас Тич - спокоен или зачарован? Иззи сам едва не свихнулся, когда впервые за много дней позволил себе нормально поесть, принять горячую ванну с каким-то слишком вкусным мылом, переодеться в чистые и мягкие вещи, и осесть на пару часов в тишине в мягком и явно дорогом кресле в читальном уголке уютной каюты капитана с простеньким изысканным романом, посоветованным грёбанным Боннетом... Тот даже участливо притащил ему поднос с фруктами и бурбоном, тёплый плед и подушку - огромную и мягкую, благоухающую полевыми цветами и сеном. Израэль не чувствовал такого умиротворения примерно, блядь, никогда. И потому он сдался с потрохами, наконец перестав дрожать, ныкаться по углам, и плеваться ядом в сторону Стида. ...И всё-таки его накрыло. Изначально, пока боннетово племя не учинило расправу над Рэкхемом и его людьми, Израэль интересовался командой "Мести" вяло, без интереса, и счёл их не просто бестолковыми, но даже менее, чем типичными и едва-интересными. Но теперь он прислушивался: Чёрный Пит ворчал и упорно отказывался поминать мать и Хавьера, а при упоминании монстра, способного заглотить десятки кораблей, как-то машинально косился в сторону воды, и отмахивался - мол, байка и байка, зачем зацикливаться? Малютка Джо постоянно говорил об огне и сожжении кораблей. По пиратским меркам - обычный маниакально зацикленный ублюдок, но в его словах то и дело проскальзывало замечание, что "огонь всё очищает". Говорилось это со знанием дела: отнюдь не маниакального, а звучавшего сухо и разумно. Иззи случайно заметил, что ноги Малютки Джо обожжены до кожаного месива - увидел, когда плотные, длинные и обычно заправленные брюки задрались, и на этом Хэндс предпочёл перестать исследовать этого человека. Француз был весёлым, смышлёным, в меру сообразительным, и больше прочих любил эпатировать, случайно "забыв" пальцы или как бы невзначай сдирая с себя скальп, пока поправлял пышные волосы. Он добродушно и бойко рассказывал о своём рабском прошлом - что хозяева были в основном милы, что он многому научился (жаль, не грамоте), что едва не женился на давней подруге, "да вот мсье Жуваль не дозволил" - но Иззи подметил изуродованную безобразными шрамами спину, неловкую кособочную походку и знакомую крысливую осторожность, которая непроизвольно проступала в жестах и поведении. Жучара - точнее, Маниш Эзейре аль Лерейн де ла Роаш - в юности был вынужден питаться человечьей плотью. Это было в его первом же плаваньи, когда торговое судно разбилось, и немногие выжившие прозябали почти три месяца на небольшом островке, усеянным трупами товарищей, пока жалкую горстку выживших не выловили португальские солдафоны. Больше он о себе ничего не говорил, хотя и мурчал старые марокканские мотивы. Швед - отлично пел, да хреново врал. Беглый каторжник, взросший в семье отщепенцев, тугоумный, в общем - почти робкий и скромный. Вязал узлы туже прочих и пространно рассуждал о тварях, таившихся в лесах, которых он терпеть не мог, а от того и свалил в море на первом же подвернувшемся судне. Про Олуванде и Джим почти ничего разведать не удалось. Олу был мирным торговцем в поселении близ Пиратской Республики, в большие дела старался не соваться; но два подряд сезона с пустыми водами заставил его пойти искать работу в город. Джима он встретил случайно, пока пробовался на вроде как престижную работу барменом, да так с ней и убежал, совершенно очарованный её дерзостью. Израэль счёл бы это совершенно и абсолютно идиотской историей, и он бы даже сказал словоохотливому Олу об этом, но его придушили воспоминания о Ханне, которую он встретил, пока убегал от городских полицаев. Укрыла и помогла... Мистер Пуговка ничего не рассказывал, изъяснялся странными метафорами, и предпочитал посылать Хэндса "через Карла". Но периодически у чудика возникали просветы сознания, но даже тогда он говорил полный бред, сквозь который едва можно было усмотреть ужасную, полную крови и мучений личную историю: пиратство с юных лет, сколько себя помнит. И хрен поймёшь, реальна ли его байка про чудесное спасение из бухты Русалок или самоличное помилование от Дейви Джонса, или очередная малахольная мысль заскорузлого, воспалённого мозга, но Иззи от него отъебался быстрее, чем выяснил это - или решил выяснить. Остался лишь Боннет, но тот был непринуждён, лёгок и воздушен, как ебучая сахарная булочка. Едва помнит хворую мать - с кем не бывало? Суровый и равнодушный отец - блядь, да суровость, в виде простой оплеухи, была для Иззи и всех остальных обычной отческой лаской. Гнобили в школе, женили супротив воли, навязали состояние на голову, вдолбили высшие знания по экономике через разбитые пальцы - Стид говорил об этом, как о великой муке, а Израэль Хэндс в упор не понимал, нахер эта масса, состоящая из изысканной одежды и сладких ароматов, решила рвануть в море. И что он так и не понял вообще - какого хрена эти жуткие отбросы оказались связаны каким-то единым проклятием, суть которого в душе не ведали. Эдвард в немногие моменты их соединения всё чаще бормотал про какую-то Тиа-Дальму и устье реки Игер, но это загадочным образом ускользало из памяти Иззи каждый раз, чтобы всплыть снова при новом упоминании. ...Песок под затылком и морскую пену, пробирающую аж до живота, Хэндс воспринял с удивлением. Голоса ребят доносились со стороны утешающим шумом, давая знать, что всё в порядке, они живы и ещё поплавают, а левая рука, скрытая перчаткой, наконец знакомо заболела от холодной воды, привнеся ощущение реальности... Но на зубах ещё ощущался вкус дикой утки, приправленной мандаринами, в голове звучала недочитанная повесть об ушлом лесном разбойнике, и, вообще, Эдвард, наряженный в фиалкового цвета камзол, протяжно выл, яростно брызжа на мелководье. Наконец простор - нет осточертевшей палубы нелепого, похожего на пирожное судёнышка, тумана разной плотности и пермаментно кислого запаха. Запахло, наконец, чистым морским прибоем, травами, солнцем, и Иззи как никогда ощутил себя живым. А вой капитана обратился безутешным горьким рыданием.