Часть 2. Глава 15
3 января 2026 г., 13:48
В гостиной Итэра работал телевизор. Звук был приглушен, но яркая картинка спортивного канала притягивала взгляд. Итэр лихорадочно кидал вещи в сумку для Ноэлль — халат, тапочки, зарядку для телефона. Люмин сидела на диване, невидяще глядя перед собой, сжимая в руках какую-то детскую игрушку, забытую на подушке. Сяо стоял у окна, но его взгляд был прикован к экрану.
— Сделай громче, — вдруг резко сказал он.
Итэр остановился, удивленно посмотрел на него, но нашел пульт и прибавил звук.
— …и сегодня в нашей студии восходящая звезда, претендентка на золото в предстоящем шоу «Золотой лист» — Розария! — вещал ведущий с тошнотворно-бодрой интонацией.
На экране появилась Розария. Она выглядела безупречно: холодная, хищная красота, идеальный макияж, бордовое платье, подчеркивающее фигуру. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и улыбалась так, словно уже держала кубок в руках.
— Розария, ваше последнее выступление на контрольных прокатах вызвало фурор. Техника безупречна. Но сейчас все обсуждают скандал вокруг участия пары Сяо и Люмин. Что вы думаете об этом?
Розария картинно вздохнула, поправив локон.
— Ох, это сложная тема. Я очень уважаю Сяо. Он был моим кумиром, когда я училась в Академии. Но давайте будем честными… Спорт — это не благотворительность. И лед — это место повышенной опасности.
На экране пошли кадры её выступления. Это было танго. Агрессивное, резкое, техничное. Розария двигалась по льду как лезвие бритвы. Её прыжки были высокими, вращения — быстрыми до головокружения. Её партнер был лишь фоном.
— Смотри, как она заходит на выброс, — прокомментировал Сяо сквозь зубы. — Чистая техника. Ни грамма души, но судьи это любят.
Люмин прислушалась к звуку коньков из телевизора.
— Она режет лед, — тихо сказала она. — Она сильная.
Тем временем интервью продолжалось.
— Я просто боюсь, — говорила Розария с деланным сочувствием в голосе. — Представьте: разминка перед стартом. На льду шесть пар. Скорости огромные. И среди нас человек, который… ну, скажем прямо, не видит, куда едет. Одно неверное движение, одно столкновение — и чья-то карьера может закончиться. Я боюсь не только за себя, но и за Люмин. Ей стоит поберечься. Зачем этот риск? Зачем превращать элитное шоу в… цирк с элементами драмы? Зрители хотят видеть спорт, а не жалеть инвалидов.
— Сука, — выдохнул Итэр, сжав кулак. — Какая же она тварь.
— Она не просто тварь, — холодно заметил Сяо. — Она умная тварь. Она бьет в самое больное. Она знает, что организаторы трусливы.
На экране Розария закончила свое выступление в записи. Финальная поза — она стоит, запрокинув голову, одна рука вскинута вверх, взгляд победительницы. Зал ревет от восторга.
— У неё сильная программа, — признал Сяо. — Технически она на пике. Нам будет сложно перебить это одной лишь «душой». Нам нужна безупречность.
Люмин подняла голову.
— Она назвала нас цирком, — сказала она тихо, но твердо. — Она думает, что мы будем давить на жалость.
— А мы не будем, — Сяо подошел к дивану и положил руку ей на плечо. — Мы выйдем и покажем ей, что такое настоящий спорт. Где партнеры чувствуют друг друга кожей, а не используют как реквизит. Пусть она прыгает хоть четверные. В её катании нет жизни. А в нашем будет.
— Если вас допустят, — горько напомнил Итэр.
— Допустят, — отрезала Люмин. — Теперь я хочу этого еще больше. Я хочу увидеть её лицо… то есть, услышать её молчание, когда мы закончим прокат.
Она встала, отложив игрушку.
— Итэр, ты собрал вещи? Поехали в больницу. А потом… — она повернулась к Сяо. — Потом на лед. У нас есть подкрутка, которую нужно добить. Розария права в одном: на льду нет места жалости. И я больше не хочу, чтобы меня жалели. Я хочу, чтобы меня боялись. Как соперницу.
***
Запах больницы ударил в нос сразу, как только автоматические двери разъехались в стороны. Смесь хлорки, лекарств и тревоги. Люмин ненавидела этот запах. Он напоминал ей о днях, проведенных в темноте после травмы. Она крепче сжала руку Сяо, и он, почувствовав это, накрыл её пальцы своей ладонью. Они поднялись на лифте на третий этаж, в отделение патологии беременности. Коридоры были тихими, свет приглушенным. Мимо прошла медсестра, толкая тележку с капельницами. Звяканье стекла о металл резануло слух. — Палата 304, — прошептал Итэр. Его голос дрожал. Они вошли в палату. Здесь было темно, только тусклый свет ночника освещал кровать у окна. Ноэлль лежала неподвижно, опутанная проводами от мониторов. Её лицо на фоне белой подушки казалось серым, почти прозрачным. Под глазами залегли глубокие тени. — Ноэлль… — выдохнул Итэр, бросаясь к кровати. Он опустился на колени рядом и прижался лбом к её руке, лежащей поверх одеяла. Ноэлль медленно открыла глаза. Увидев мужа, она слабо улыбнулась. — Итэр… ты пришел. — Конечно, я пришел, родная. Я принес тебе вещи. И… смотри, кто здесь. Она перевела взгляд и увидела Люмин и Сяо, стоящих в дверях. — Люмин? — её голос был тихим, шелестящим, как сухая листва. — Ты… ты приехала? — Привет, Ноэлль, — Люмин отпустила руку Сяо и, нащупывая путь тростью, подошла к кровати с другой стороны. Она нашла руку подруги и осторожно сжала её. Пальцы Ноэлль были холодными. — Прости, что я в таком виде… прямо с работы. — Глупая, — слабо усмехнулась Ноэлль. — Я так рада тебя слышать. Как… как твои тренировки? Как Сяо? Вы не поубивали друг друга? — Пытаемся, — Люмин криво улыбнулась. — Но пока держимся. Ради тебя. — Это хорошо… — Ноэлль закрыла глаза, словно даже разговор отнимал у неё последние силы. — Врачи говорят… всё сложно. Малышке… ей рано еще. Совсем рано. Но она сильная. Пинается, как футболистка. — Она будет чемпионкой, как тётя, — сказал Сяо, подходя ближе. Его голос был непривычно мягким. — Держись, Ноэлль. Ты сильная. Вы обе. Ноэлль посмотрела на него с благодарностью. — Спасибо, Сяо. Береги её, ладно? — она кивнула на Люмин. — Она упрямая, но… без тебя ей было плохо. И тебе без неё. Я же видела. Сяо сглотнул ком в горле и кивнул. — Обещаю. В этот момент в палату заглянул врач — высокий мужчина с усталыми глазами. — Молодые люди, время посещения ограничено. Пациентке нужен полный покой. Никаких волнений. — Мы уходим, — быстро сказал Итэр, поднимаясь. Он поцеловал жену в лоб. — Я буду здесь, в коридоре. Я не уйду. — Иди домой, Итэр, — прошептала Ноэлль. — Поспи. Тебе нужны силы. Я никуда не денусь. — Я люблю тебя. — И я тебя. Они вышли в коридор. Итэр прислонился спиной к стене и сполз по ней вниз, закрыв лицо руками. — Врач сказал… — его голос был глухим. — Если кровотечение не остановится, придется делать экстренное кесарево. Но срок… 30 недель. Это очень рискованно. И для ребенка, и для неё. У неё низкий гемоглобин, она потеряла много крови. Люмин опустилась рядом с братом, обняла его за плечи. — Итэр, послушай меня. Ноэлль — боец. Ты помнишь, как она каталась? Она никогда не сдавалась. Она справится. И малышка справится. У нас сильные гены. Итэр поднял на неё красные глаза. — А если… если мне придется выбирать? — прошептал он с ужасом. — Врач ничего не сказал прямо, но я видел его глаза. Если ситуация станет критической… кого спасать? — Заткнись! — резко сказала Люмин, встряхнув его. — Не смей даже думать об этом! Никакого выбора не будет. Они спасут обеих. Ты слышишь меня? Обеих! Сяо стоял чуть в стороне, глядя на них. Он чувствовал себя лишним в этом семейном горе, но уйти не мог. Он видел, как дрожат плечи Итэра, как Люмин пытается быть сильной, хотя сама готова расплакаться. Он подошел и положил руку на плечо Итэра. — Итэр. Езжай домой. Поспи хотя бы пару часов. Мы поедем на лëд, а потом я могу вернуться и подежурить здесь, если хочешь. Или просто посижу с тобой. Итэр посмотрел на него с удивлением, потом кивнул. — Спасибо, Сяо. Нет, не надо дежурить. Езжайте. Вам тренироваться надо. Люмин права… Ноэлль бы не хотела, чтобы вы из-за неё все бросили. Она… она очень гордится вами. Победите эту стерву Розарию. Ради неё. — Мы победим, — твердо сказал Сяо. — Обещаю. Они вышли из больницы в тяжелом молчании. Ночной воздух казался спасительно свежим после спертой атмосферы отделения. — Ты как? — спросил Сяо, когда они сели в машину. Люмин откинула голову на подголовник и закрыла глаза. По её щеке скатилась одна слеза. — Мне страшно, Сяо. Мне дико страшно. За неё, за Итэра, за то, что я ничего не могу сделать. Я слепая, я беспомощная… — Ты не беспомощная, — перебил он её, заводя мотор. — Ты даешь им надежду. Ты слышала голос Ноэлль, когда ты пришла? Она была очень рада тебя видеть.Ты для неё пример того, что можно встать и идти дальше, — он накрыл её руку своей и сжал. — Сейчас лучшее, что мы можем сделать для них — это не сдаваться самим. Поехали на каток. У нас есть подкрутка, которую нужно добить. И мы сделаем это. Люмин вытерла щеку и кивнула. — Поехали.***
Каток встретил их гулкой тишиной и запахом свежезалитого льда, но в холле бушевал ураган по имени Мона. Она стояла у турникетов, уже в пальто, с перекинутой через плечо сумкой, и, увидев входящих Сяо и Люмин, буквально взорвалась. — Вы в своем уме?! — её голос эхом разлетелся по пустому вестибюлю. — Я уже собиралась уходить домой! Я здесь торчу два часа! Я вам звонила обоим знаете сколько раз?! Пятьдесят! Пятьдесят пропущенных на двоих! Посмотрите! Посмотрите своими бесстыжими глазами! Она сунула телефон под нос Сяо, экран светился красным списком исходящих вызовов. Мона тряслась от ярости, её идеальный пучок растрепался. — Я не пойму, для чего мы вели какие-то разговоры в кабинете? Про «семь дней», про «невозможное»? Если вы решаете, что можете просто взять и пропустить тренировку?! Вы думаете, комиссия будет ждать? Вы думаете, Розария будет ждать?! — Мона, стой, — Сяо попытался вставить слово, но она его перебила. — Нет, ты стой! Я выбиваю для вас лед, я унижаюсь перед продюсерами, а вы… вы просто исчезаете! Если вам плевать на «Золотой лист», то мне тем более! Я умываю руки! Она резко развернулась к выходу, стуча каблуками. — Это я виновата, — тихо, но отчетливо произнесла Люмин. Мона замерла, не дойдя до двери пару шагов. — Ноэлль в больнице, — продолжила Люмин. Голос её дрожал, но она старалась держать себя в руках. — Ей стало хуже. Кровотечение. Итэр позвонил мне в панике… Я не могла бросить брата одного в этой ситуации. Прости, Мона. Мы были в больнице… Плечи Моны опустились. Весь её боевой запал мгновенно испарился, словно из воздушного шарика выпустили воздух. Она медленно повернулась. В её глазах больше не было ярости, только шок и тревога. — В больнице? — переспросила она шепотом. — Насколько всё плохо? — Плохо, — коротко ответил Сяо, подходя ближе. — Отслойка. Врачи борются. Мона прикрыла рот ладонью, её глаза наполнились слезами. — О боже… Бедная Ноэлль. Бедный Итэр. Она стояла так несколько секунд, переваривая новость. Потом шмыгнула носом, решительно стряхнула оцепенение и посмотрела на них уже другим взглядом — собранным, но полным сочувствия. — Почему вы сразу не сказали? Я бы… я бы поняла. Черт, я бы сама поехала с вами. — Не было времени объяснять, — сказала Люмин. — Мы просто сорвались и поехали. А теперь… теперь мы здесь. Потому что мы обещали. И Ноэлль, и тебе. Мона внимательно посмотрела на Люмин, на её бледное лицо, потом перевела взгляд на Сяо, который выглядел не лучше — уставший, со складкой между бровей. — Вы вымотаны, — констатировала она. — Эмоционально вы сейчас на дне. Какая тренировка? Вы же убьетесь. — Мы не убьемся, — твердо сказал Сяо. — Нам это нужно, Мона. Сейчас нам это нужно больше, чем когда-либо. Нам нужно… выпустить эмоции. Иначе мы просто сойдем с ума от страха за них. Мона помолчала, глядя на них. Она знала, что спорт иногда — лучшее лекарство от боли. Лед лечит, превращая страдание в движение. — Ладно, — выдохнула она, скидывая сумку на скамейку и начиная расстегивать пальто. — Ладно. Но если я увижу, что вы теряете концентрацию — я выгоню вас со льда пинками. Ясно? — Ясно, — кивнула Люмин. — Тогда марш переодеваться. У вас пять минут. Я пока включу свет на арене. Ночная тренировка была похожа на пытку. Лед казался жестче обычного, воздух — разреженнее. В тишине пустой арены звуки их коньков отдавались гулким эхом, похожим на скрежет ножей. Они разминались молча, яростно. Люмин выкладывалась в каждом движении, пытаясь через физическую боль заглушить душевную. Сяо скользил рядом, мрачный, как тень. — «Реквием», — скомандовала Мона, включая музыку. — С прогона подкрутки. Первые ноты ударили по нервам. Люмин почувствовала, как тело напряглось. — Не бойся, — шепнул Сяо, подъезжая к ней. — Я держу. Они зашли на элемент. Разгон. Хват. Толчок. Сяо подбросил её. В этот раз сильнее, чем вчера. Ярость и страх за Ноэлль придали ему сил. Но Люмин, всё ещё скованная ужасом падения, снова замешкалась с группировкой. Приземление было жестким. Она устояла на ногах, но её повело в сторону, и она коснулась льда рукой, чтобы не упасть. — Плохо! — крикнула Мона. — Люмин, ты зажимаешься! Ты летишь как мешок с картошкой! Где раскрытие? Где высота? — Еще раз, — прохрипел Сяо. Они повторили. И снова. И снова. Раз за разом. Разгон. Бросок. Кривое приземление. Или падение. Или недокрут. К третьему часу ночи они едва стояли на ногах. Костюм Люмин промок от пота и растаявшей ледяной крошки. Сяо тяжело дышал, опираясь руками о колени. — Хватит, — тихо сказала Мона. — Это бессмысленно. — Нет! — выкрикнула Люмин. Её голос сорвался. — Нет! Мы сделаем это! Еще один раз! — Люмин… — начал Сяо. — Не смей меня жалеть! — она развернулась к нему, срывая очки и швыряя их на лед. Её невидящие глаза были полны слез. — Ноэлль там борется за жизнь! За две жизни! А мы не можем сделать один чертов элемент?! Мы что, слабаки? Мы ничтожества?! — она подъехала к нему вплотную и толкнула его в грудь. — Бросай меня! Бросай так, чтобы я до потолка долетела! Если я упаду — плевать! Но если мы сдадимся сейчас — я себе этого не прощу! Сяо смотрел на неё, на её искаженное болью лицо, и чувствовал, как внутри него ломается последний барьер. Её ярость зажгла его собственную. — Хорошо, — прорычал он. — Хорошо! — он схватил её за руку и потащил на исходную позицию. — Мона, музыку! Мона, ошеломленная этой вспышкой, молча нажала кнопку. Скрипки взвыли. Они рванули с места. Сяо вложил в бросок всё: свою вину, свой страх, свою любовь, свою злость. Он швырнул её вверх с такой силой, что, казалось, она действительно достанет до ламп. И Люмин полетела. В этом безумном броске она вдруг почувствовала свободу. Страх исчез, вытесненный яростью. Она сгруппировалась четко, резко. Раз оборот. Два. Три. Она раскрылась в воздухе и пошла на снижение. Лёд приближался. Удар лезвия. Жесткий, уверенный. Она коснулась льда одной ногой, выехала, развела руки. Она устояла. Тишина накрыла арену. Музыка закончилась. Люмин стояла в финальной позе, тяжело дыша, грудь ходила ходуном. — Есть, — прошептал Сяо. — Сделали, — выдохнула Мона, опускаясь на скамейку. Сяо подъехал к Люмин. Он не сказал ни слова. Просто притянул её к себе и крепко обнял, уткнувшись лицом ей в шею. Она обхватила его плечи, и они стояли так, мокрые, измученные, посреди пустого катка, поддерживая друг друга, чтобы не упасть от усталости. — Мы сделали это, — прошептала она ему в плечо. — Да, — глухо ответил он. — Но это только начало. У нас осталось шесть дней.***
Мона вышла из здания, когда небо на востоке уже начало сереть предрассветной дымкой. Город спал, окутанный утренней прохладой и тишиной. Она застегнула пальто, зябко поежилась и направилась к своей машине. Её ноги гудели, голова была тяжелой, как чугунный котел, а глаза пекло от усталости. Она села за руль, бросила сумку на соседнее сиденье и достала телефон. Экран вспыхнул, показывая 4:30 утра. И одно непрочитанное сообщение от Скарамуччи. Скарамучча Если тебя похитили пришельцы, попроси их вернуть тебя к завтраку. Я не умею варить кофе Мона слабо улыбнулась. Типичный Скара. Ни слова о волнении, только сарказм. Но она знала, что он не спал. Она завела мотор и поехала домой. Дороги были пустыми, и она добралась быстро. Тихо открыв входную дверь, она на цыпочках прошла в прихожую, стараясь не шуметь. Но свет на кухне горел. Скарамучча сидел за столом, перед ним стояла пустая кружка и ноутбук. Он был в домашней футболке и трениках, волосы растрепаны. Услышав шаги, он поднял голову. Его глаза были красными от недосыпа, но взгляд — острым и недовольным. — Явилась, — констатировал он, захлопывая ноутбук. — Ты почему возвращаешься домой под утро? Я тебе даже смс написал. И звонил два раза. — Прости, — выдохнула Мона, скидывая пальто прямо на стул и падая на свободный стул напротив него. — Телефон был в сумке, на беззвучном. У нас был… ад. — Ад? — Скарамучча приподнял бровь. — Судя по твоему виду, ты была не в аду, а в мясорубке. Что случилось? Твои «голубки» снова решили поубивать друг друга? — Хуже, — Мона потерла лицо ладонями. — У Люмин… у её брата жена в реанимации. Угроза выкидыша, кровотечение, всё плохо. Они сорвались в больницу, пропустили тренировку. Я орала на них как потерпевшая, пока не узнала. А потом… потом мы вернулись на лед и пахали до трех ночи. Скарамучча молчал, внимательно глядя на неё. Его выражение лица смягчилось. Он встал, подошел к кофемашине и нажал кнопку. — Они сделали подкрутку? — спросил он, пока машина гудела. — Сделали. Один раз. Криво, но сделали. — Значит, не зря орала, — он поставил перед ней чашку дымящегося кофе. — Пей. И иди спать. У тебя через четыре часа подъем. Мона обхватила чашку обеими руками, вдыхая аромат. — Ты не спал? — спросила она, глядя на него снизу вверх. — Я работал, — фыркнул он, отводя взгляд. — Кто-то же должен писать отчеты для Федерации, пока ты играешь в спасительницу утопающих. — Спасибо, Скара, — тихо сказала она. — Не за что. Просто не хочу, чтобы ты свалилась в обморок посреди катка. Это испортит мне репутацию как твоему сожителю. Скажут, заморил голодом великого тренера. Мона усмехнулась и сделала глоток. Кофе был идеальным — крепким и сладким, как она любила. — Ты переживал, — утвердительно сказала она. — Я переживал, что кофе остынет, — огрызнулся он, но подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи, начиная разминать затекшие мышцы шеи. Его пальцы были сильными и умелыми. Мона застонала от удовольствия, откидывая голову назад. — Боже… да, вот тут… ты волшебник. — Я знаю, — самодовольно ответил он. — А теперь рассказывай план. Что дальше? — Дальше… дальше неделя ада. Нам нужно вычистить программу до блеска. И молиться, чтобы Ноэлль стало лучше. Иначе Люмин сломается. Она держится на честном слове и адреналине. — Она не сломается, — спокойно сказал Скарамучча, продолжая массаж. — Она упертая. Как ты. Два сапога пара. — Эй! — возмутилась Мона, но тут же расслабилась под его руками. — Ладно, может быть. — Иди спать, Мегистус, — он легонько шлепнул её по плечу. — Я разбужу тебя в восемь. И отвезу на каток. Не хватало еще, чтобы ты заснула за рулем. Мона встала, потянулась к нему и быстро поцеловала в щеку. — Ты лучший. Хоть и вредный. — Иди уже, — буркнул он, но Мона заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке. — Зомби недоделанная.
