Доктор в Доме

      Перевести дыхание немного сложно, но приятно; возможно, психически это эквивалентно наслаждению бегуна. После такого периода бездействия его выносливость равна нулю, но обнаружить, что он всё ещё может выполнить быстрый дедуктивный рывок в прекрасной форме – и, самое главное, вызвать восхищённую улыбку на лице Джона – это радость.       – Удивительно. Просто абсолютно великолепно, – бормочет Джон, и Шерлок готов заплакать. Сегодняшний день можно оценить во все Рождества, которые произошли в течение жизни, и убийства в запертой комнате, которые происходят одновременно. Он мог бы прожить следующие десять часов – возможно, больше, может быть, даже целый день – довольствуясь только воспроизведением этих звуков в своих Чертогах Разума, прижимая к груди карточки. Но Джон продолжает говорить, и ему приходится быстро записывать новый звуковой файл, чтобы он мог обратить внимание.       – Собрал всё это воедино сегодня утром, да? Или ты чертого-разумничал всё время?       – Это не глагол, Джон, – упрекает Шерлок, но пока он пытается отмахнуться от комплимента, его щёки покрываются довольным румянцем, и он не может сдержать улыбку.       – Я что-нибудь не так понял? – спрашивает он, пытаясь оттянуть момент и вернуться к главному вопросу.       (Ты дома? А я?)       – Не думаю, нет. – Выражение лица Джона становится немного отстранённым, когда он обдумывает детали, и Шерлок позволяет своему взгляду задержаться на нём с любовью, перерисовывая эти знакомые и одновременно незнакомые черты, корректируя линии и добавляя седые волосы в свой мысленный архив, сожалея о следах стресса и печали, но, ох, как он благодарен, что они есть, предоставляя доказательства того, что Джон выжил.       (Пожалуйста, вернись домой. Пожалуйста, останься. Позволь мне снова узнать каждый твой атом.)       – Пока ты был в больнице, я сказал Майкрофту, что хочу проследить за твоим выздоровлением на Бейкер-стрит, и сказал ему позаботиться об этом. Я действительно не утруждал себя какими-либо деталями, – размышляет Джон. – Он поднял небольшой шум из-за месторасположения, но я думаю, что это был скорее символический протест. Либо это, либо он понял, насколько я зациклился на этой идее и не хотел, чтобы я незаконно проник к нему, чтобы ударить его во второй раз.       Они обмениваются заговорщическими ухмылками, и Шерлоку хочется запрыгнуть на каждый предмет мебели в комнате, крича от радости, что у него такой совершенно воинственный и дерзкий защитник. Или, по крайней мере, он хотел бы быть достаточно сильным, чтобы одна мысль об этом не вызывала у него желания лечь. Он довольствуется тем, что громко сетует на то, что Майкрофт, без сомнения, уничтожил все отснятые материалы, и наслаждается хихиканьем, которое это вызывает у его рыцаря в шерстяных доспехах.       – Миссис Хадсон в отпуске со старым другом, тоже благодаря Майкрофту. На самом деле, не уверен с кем она или где; как я уже сказал, не сильно занимался организацией деталей. В точку попал с плесенью в C, и они на самом деле занимаются отстройкой, а не просто стучат по кастрюлям, чтобы казаться занятыми. Может быть, какие-нибудь строители замешаны в охране, или кто-то из агентов умеет обращаться с молотком? Не знаю, честно говоря, мне всё равно. Что касается меня, то у меня случился небольшой кризис, и я отправился куда-то в горы, в поход и пытаюсь найти себя или что-то в этом роде.       Шерлок морщит лицо от этой нелепой легенды. Определённо, люди Майкрофта могли бы придумать что-нибудь получше этого.       – На самом деле это довольно правдоподобно, – говорит Джон, фыркнув на кислое выражение лица. Он опускает взгляд на смятое одеяло и соскребает с него остатки ворса. – По крайней мере, все, кому я говорил об этом, казалось, так и думали. Это была тяжёлая пара лет, и...что ж, мне нужно было кое-что обдумать. Некоторое время вдали от дома – это как раз то, что мне действительно было нужно. Только я мою половицы дома, вместо того чтобы мечтать о Бен-Невисе.       (Дома.)       Шерлок хочет ухватиться за это единственное драгоценное слово, и вытягивать, и раскапывать до тех пор, пока он не будет убеждён, что Джон действительно снова станет его соседом по квартире, но есть более важный момент, который он должен решить в первую очередь. Одной рукой прижимая стопку записных карточек Джона, словно талисман, дарующий мужество, Шерлок протягивает другую руку и зеркально отражает касание, которое ему подарили несколько минут назад, и берёт Джона за запястье.       – Джон, – говорит он, и это выходит так неожиданно сдавленно и прерывисто, что ему приходится остановиться и прочистить горло. Даже тогда он звучит надтреснуто, но, возможно, это уместно и так и должно быть.       – Джон, мне так жаль.       – Всё в порядке. Я понимаю, правда. Тебе не нужно извиняться. – Джон сжимает цепкие пальцы на своём предплечье своей свободной рукой и улыбается, добрый и заботливый. Но Шерлок уже качает головой на самом первом слоге, и единственная причина, по которой он позволяет Джону высказать все эти нелепые, ошибочные, необоснованные заверения, заключается в том, что у него всё ещё есть какая-то таинственная преграда, перекрывающая горло.       – Нужно, – наконец заставляет он себя сказать, потому что Джон был убит горем и предан, и хотел бы, чтобы его избавили хотя бы от части боли. Воспоминания о голосе Джона, воспоминания о том, как он писал на карточках; это и есть то, что душит его?       (Сентиментально, но это даже не песчинки в недрах его микроскопа; он будто погребён под грузовиком гравия. О, Джон, Джон, Джон!)       – Я должен, – настаивает Шерлок. – Я даже записал это. Я...       Что касается доказательств, то это не совсем то, что могло бы быть доказано, как на суде. Однако побуждение показать то, что он написал, чтобы поддержать свою точку зрения в обсуждении, не совсем лишено смысла. Люди склонны верить тому, что написано. Это привычка, приобретённая, как только буквы к-о-т учат ставить синонимом к рисунку котёнка, укрепляемая на протяжении всех школьных лет, а затем поддерживаемая и используемая средствами массовой информации. Шерлок записал свою вину на бумаге; igitur verum.       И, может быть, именно эта идея, что Джону будет легче поверить в то, что он читает, заставляет Шерлока собрать все свои заметки, поспешно раскладывать их по порядку, поднимать их, опускать их. Он лгал Джону, маленькая белая безобидная ложь и ложь, подобная зияющей ране, сочащейся чёрной желчью. Гораздо разумнее позволить Джону прочитать его объяснения, признания и обещания, чем ожидать, что он выслушает всё это из лживых уст и всё же примет это как Евангелие.       – Здесь, – говорит он, его голос – хриплый призрак его обычного тона и тембра. – Всё это здесь.