Когти

***

Чимин вернулся в полицейский участок, хотя волнение не отпускало ни на минуту с того момента, как он сбежал из этого проклятого поместья. Как бы ни хотелось поехать в больницу вместе с Юнги и убедиться, что с ним всё будет хорошо, — нельзя. Как Пак Чимин, он всё ещё был подозреваемым в двух убийствах, и только проведённая ночь в камере обеспечит ему надёжное алиби. Да и Юнги, если подумать, выглядел не так уж безнадёжно, только сильно бледный был и едва стоял на ногах, но всё же стоял. Этим Чимин себя успокаивал. Так что всё, что оставалось в его положении, это поскорее вернуться в камеру и молиться, чтобы врачи быстро поставили Юнги на ноги. Или хотя бы не дали умереть от потери крови по пути в больницу. Через окно в кухне, предусмотрительно оставленное открытым, Чимин по дереву забирается к себе домой и стягивает костюм Чёрного кота, просто бросая его под кровать. Потом как-нибудь спрячет или вообще сожжёт, как знать. Быстро переодевается в прежнюю одежду, смывает макияж с лица. А уже спустя минут двадцать он бесшумно проникает через окошко в свою камеру. Его не было от силы часа полтора. Возможно, за это время кто-то уже успел заметить его отсутствие, но всё, кажется, тихо. Надзиратель возится за своим столом, шурша бумагами, по помещению плывёт запах кофе, и никто, вроде как, не собирается поднимать на уши весь участок ради его поисков. Чимин забирается на холодную скамью с ногами и просто ждёт. Ждёт, когда его выпустят наконец, чтобы поскорее вновь увидеть Юнги.

***

Сон никак не шёл, да и спать на холодном железе как-то не ахти. Чимин за всю ночь так и не сомкнул глаз, сжавшись в комочек и привалившись к стене. Наблюдая, как медленно расцветает утро за окном, а холод ночи сменяется утренней свежестью. Самое паршивое — здесь нет часов. По крайней мере, в поле видимости. Оттого кажется, что время тянется как резиновое, и только утренняя суета, гудящие машины и спешащие на работу прохожие, которых слышно снаружи, немного отвлекают. Пару раз было слышно лай собак, на который у Чимина, кажется, и вправду аллергия — он едва сдерживался, чтобы не зашипеть. Но не то чтобы всё это помогало избавиться от навязчивых мыслей о том, что за эти несколько часов Юнги мог уже… Нет. Чимин даже мысленно не хотел произносить это. Он успевает окончательно потеряться во времени, когда надзиратель вдруг подходит к камере со связкой позвякивающих ключей и отпирает дверь. — Пак Чимин, на выход. Чимин на секунду боится, что его снова уведут на допрос. Что сейчас защёлкнут наручники на запястьях. Вдруг Юнги по пути всё же не… Нет, об этом думать нельзя, но вдруг он потерял сознание и так и не смог рассказать про признание Сохён? — Меня отпускают? — осторожно интересуется он у надзирателя. — Да. Вещей при вас ведь не было? Чимин мотает головой. — Значит, можете идти домой. Вас проводить к выходу? Нет, он и сам прекрасно помнит дорогу. Полицейский запирает за ним дверь камеры с громким лязгом и возвращается за свой стол. Чимин коротко озирается на него, до сих пор не в силах поверить во всё произошедшее. Неужели всё это наконец… закончилось?

***

Домой он забегает только за телефоном, торопясь скорее в больницу, но уже на автобусной остановке вдруг застывает, пропуская автобус, в который бездумно собирался сесть. Он понятия не имеет, в какую больницу Юнги увезли. Вот у кого бы спросить?.. Но спрашивать и не приходится. Когда он достаёт телефон, чтобы позвонить в полицейский участок и попытаться разузнать, куда отвезли детектива Мина, на экране высвечивается пропущенный звонок и входящее сообщение от него самого. ''Я в больнице Ян-Джи. Уже прооперировали. Приходи, если хочешь.'' Отправлено в 10 часов утра. Сейчас — половина одиннадцатого. Чимин вызывает такси до больницы, потому что так будет быстрее, и уже через пару минут мчит на встречу со своим детективом.

***

Когда он тихо заходит в палату, Юнги спит. К его руке через катетер подключена капельница, а лицо всё ещё жутко бледное, но уже не серое хотя бы. А ещё он ужасно-мило смотрится в синей больничной пижаме с мишками. Чимин так торопился увидеться с ним, что даже не купил никаких апельсинов с бананами, которые обычно приносят больным. Но он почему-то уверен, что Юнги и самому пока как-то не до подношений в виде фруктов. Он неуверенно топчется на месте. Стоит ли остаться? Или уйти и дать Юнги спокойно отдохнуть? Он, вроде как, сам сказал, что можно приходить, но… Он так мирно спит. Совсем не хочется его будить. Но когда всё же решает уйти и осторожно приоткрывает дверь палаты, то слышит совсем тихое: — Хэй… Юнги глядит на него, едва открыв глаза, и слабо тянет к нему руку. — Привет, — выдыхает Чимин и закрывает дверь обратно. Он садится на стул рядом с койкой, переплетая пальцы с Юнги и согревая его холодную ладонь в своих руках. — Как себя чувствуешь? — Как подстреленный, — фыркает тот, вяло улыбаясь. — Я написал тебе сразу, как проснулся после наркоза. Но… я как-то ещё не совсем уверен, что ты — не моё больное воображение. Чимин хмыкает и наклоняется к его лицу, чтобы оставить на губах маленький тёплый поцелуй. — Так тебе верится больше? Юнги улыбается, жмурится, но уверенно сжимает его руку своей. — Сохён тоже где-то тут, — бормочет он. — Когда её увозили, даже с пулей в ноге она бесновалась так, что её пришлось привязывать к каталке. Представляешь? Боевая женщина… — Ты к ней неравнодушен? — выгибает Чимин бровь. Юнги смеётся, сипло и как-то поверхностно — в меру сил, стараясь не напрягать живот, — и только качает головой, даже не собираясь отвечать на этот вопрос. В палате есть ещё койки, но они пустуют. Они тут совсем одни. Но даже при этом говорить громче как-то не хочется. Да и Юнги совсем слаб. — Когда тебя выписывают? — тихо интересуется Чимин. — Через недели три, может. — Юнги грустно вздыхает. — Валяться мне тут ещё долго. — Скажи, что тебе принести из дома, — Чимин шепчет, прижимаясь носом к его щеке. Она тоже холодная. — Мыло, пасту и зубную щётку. Можешь взять мою карточку и просто сходить в магазин, она в… — Боже, Юнги. — Чимин закатывает глаза, отпуская его руку и поднимаясь со стула. — Потом как-нибудь рассчитаемся. Это занимает не больше пятнадцати минут, сбегать в ближайший магазин и — помимо сурового набора для выживания, который Юнги перечислил, — прихватить ещё мандарины, яблоки и клубнику. И плевать, что она стоит так, будто её поливали золотом. Главное, чтобы вкусная была.

***

— Чимин, я люблю тебя. Юнги с горящими глазами ошарашивает его, едва Чимин возвращается в его палату. Он даже застывает от такого внезапного признания. — В смысле… — Как ты узнал, что я хочу мандарины? — А, я… не знал, — нервно сглатывает Чимин. Видимо, это было сказано в шутку. — Просто купил их. — Мысли прочитал. — Юнги садится повыше, подтягиваясь за ручку-подъемник над кроватью, чтобы не беспокоить рану, но всё равно морщится, тихо охая. — Умираю, как хочу мандарины. — Не надо умирать. Просто ешь. Чимину не нравятся эти шутки. Про смерть. С того момента, как всё пошло наперекосяк, его только и окружали, что опасность и трупы. Что, если бы Сохён выстрелила выше, прямо в сердце? Если бы Чимин пришёл чуть позже? Юнги бы уже не шутил так. Он бы вообще уже не шутил. — Так твои глаза всё-таки зелёные? Видно, он уловил подавленное настроение Чимина, вот и пытается отвлечь на другую тему. Чимин неловко улыбается. — Да, и… Мои зрачки не совсем круглые. — Необычно, — бормочет Юнги себе под нос с лёгкой улыбкой. — Это просто особенность? Или… ''Или ты и правда кот? '' — наверное хочет спросить он, но молчит. Чимин неловко прокашливается и пододвигает стул поближе к его койке, достаёт мандарин из пакета, чтобы почистить его для Юнги, и решает, наконец, рассказать всю правду о себе. Нужно было ещё вчера всё ему рассказать, думает он, тогда, когда и хотелось это сделать от необъяснимого порыва чувств. Тогда, быть может, всё обернулось бы совсем по-другому. — Они не всегда были такими. — М? — Мои глаза, — поясняет он. — Они не всегда были зелёными.                      Может, жизнь детективов переполнена всякими странностями и необычностями, потому что Юнги явно не собирается сбегать с воплями, когда слышит историю о том, как он умер, а потом ожил с помощью одной кошки. Той самой, которую он полез на балкон спасать и благодаря которой Юнги, приняв его за самоубийцу, спас уже его самого. Юнги просто слушает. Молча кивает или хмурится, когда узнаёт о всё более жутких подробностях всех этих дней. В конце концов, Чимин решает спросить о том, что его волновало не меньше, чем, собственно, состояние Юнги, когда он ехал в больницу. — Дело Чёрного кота… Оно теперь закрыто? — И да, и нет. — Юнги хмурится снова. — Мы ведь так и не знаем, кто он. Ким Сохён дала нам ложную наводку на некоего Пак Чимина, якобы являющегося Чёрным котом, чтобы свалить на него вину за убийства. А Пак Чимин, как выяснилось сегодня утром, был ни при чём. С Чёрного кота, конечно, уже сняли обвинения в убийствах, так как Сохён сдала себя с потрохами, когда согласилась на ''сделку'' со мной, но… кража всё ещё остаётся кражей, — тихо усмехается он. — То ожерелье, «Когти». Оно ведь так и не найдено. — Я его верну. Как бы ни было это грустно, конечно. Но Чимин уже решил для себя закрыть историю с Чёрным котом и начать, возможно, свою уже третью жизнь? Он уже был Пак Чимином-художником, был Чёрным котом. После всего этого он хочет побыть просто Пак Чимином. Просто счастливым и по уши влюблённым Пак Чимином. — Только вот… — Чимин вспоминает. — Там, в театре, я потерял один из когтей. Юнги хмыкает себе под нос, насадив дольку мандарина на палец, будто коготь. Чимин с усталой улыбкой наблюдает за его игрой, чувствуя, как сильно его начинает клонить в сон. После всего пережитого… Не удивительно. — Он у меня, — говорит вдруг Юнги, съедая мандаринку со своего пальца и облизывая его. — Я отдам тебе, как только выпишусь. — Где ты его нашёл?! — На том помосте, куда ты меня откинул перед тем, как сбежал. — Юнги смеётся, качая головой: — Золушка теряет туфельку, а кошечка — свои бриллиантовые коготки, да? Чимин хихикает, принимаясь чистить уже пятый мандарин для Юнги. Интересно, а бывает передоз мандаринов? Он просто впервые в жизни видит человека с такой большой любовью к ним. — Знаешь, — отвлекает его Юнги, — это вроде как из-за тебя я оттуда чуть не упал, но в то же время… Ты спас мне жизнь. — Дважды, между прочим, — важничает Чимин. — А второй раз когда? — Юнги сводит брови к переносице, припоминая, видимо, какие-то опасные ситуации с его участием в прошлом, но всё куда проще. — А сегодня не считается? Если бы я не пришёл, Сохён бы тебя пристрелила. — Да ладно, я же коп, как-нибудь бы отбился. — Неблагодарный… Чимин дуется, скрестив на груди руки и отказываясь чистить мандарины, пока Юнги не признает тот факт, что без Чимина бы он этих мандаринов не увидел уже никогда. — Да ладно тебе, я шучу. — Юнги виновато улыбается и тянет его за руку, заставляя наклониться. Чимин повинуется и получает примирительный поцелуй в кончик носа. — Спасибо. И этого более, чем достаточно, чтобы ни капли его фальшивой обиды больше не осталось. Чимин пытается, но уже не может сдерживать зевоту, когда вокруг так тихо и впервые за несколько дней — спокойно. И больше ничего не угрожает. — Хочешь спать? Чимин отвечает вялым кивком. — Давай сюда. — Юнги отодвигается на край, освобождая для него половину узкой койки, и Чимин не собирается привередничать. Он засовывает пакет с фруктами в тумбочку, снимает кроссовки и укладывается рядом, накрывая их обоих одеялом. Но не засыпает сразу. Не может, когда Юнги так пронзительно смотрит на него и отвлекает, поглаживая по волосам. — У тебя потрясающие глаза, Чимин, — шепчет он, проводя большим пальцем по его векам, заставляя прикрыть их на мгновение. — Не нужно больше скрывать их линзами, хорошо? — Ладно, — легко соглашается он. — Ты потрясающий… Юнги уже говорил это раньше. И не раз. И каждый раз по-разному. Но сейчас — это что-то куда большее, чем просто комплимент. И Чимин не хочет отшучиваться глупым флиртом на эти слова. — Ты тоже потрясающий, Юнги. Самый потрясающий человек в моей жизни. И ещё — не может сдержать улыбку, когда щёки детектива, до этого совсем бледные, едва заметно розовеют. — Я… люблю тебя. Это тоже уже не просто шутка. Не косвенный намёк на языке цветов. Это едва слышный, но уверенный шёпот, который Чимин, тем не менее, слышит слишком отчётливо, чтобы пропустить мимо ушей. И теперь Чимин может это сказать. Когда знает, что готов бороться с кем угодно и чем угодно за его жизнь. Когда готов был встать между ним и смертью, чтобы защитить. Когда думает, что лучше бы это его подстрелили, чем Юнги. Он может. — Я тоже тебя люблю…