Умереть бы под его пальцами

Входная дверь щёлкает, Фушигуро резко проходит внутрь, и, не давая Рёмену и секунды на приветствие, выплёвывает: — Нам нужно поговорить. Сукуна ничего не отвечает, проходит в почти пустую кухню, что перестала походить на пустоты только после появления пацана в прихожей. Рёмен знает, о чем ему хотят сказать, что мучило мальчишку с первой их встречи, что заколачивалось в глотку с каждым их поцелуем все сильнее, все глубже. Потому что пацан слишком следует своим принципам и шагает лишь по дороге чести, потому что пацан весь — воплощение, блять, чести. И пацан не может сделать Сукуну исключением, да и не должен. Куда уж Сукуне до исключений, это было бы слишком простым и чудесным вариантом. А куда уж Сукуне до чудесных развитий событий. И прежде, чем Рёмен попытается что-то сказать, прежде, чем успеет что-то себе надумать, Мегуми забредает в кухню и сипло, глухо начинает: — Я хочу рассказать Юджи о нас. Сукуна молчит. Конечно же он знал, что, или, вернее, кто заставляет пацана виноватые глазки поднимать после каждого поцелуя, и губы в тонкую, почти прямую линию сжимать после каждого, блять, касания. — И ты пришёл ко мне для чего? Внутри Мегуми что-то делает прыжок с обрыва, прямиком в пропасть, но он сглатывает горечь, сглатывает хриплый, слишком грубый голос Сукуны, и отвечает: — Потому что я не мог не обсудить это с тобой, прежде чем расскажу. Я знаю твое отношение к нему и… — Знаешь? Слова бьют до того неожиданно больно, что Мегуми под их напором почти рассыпается, почти хватается за фантомные ножевые ранения в грудине — проверить осталось ли там хоть что-то живое, хоть что-то кровью ещё не опалённое; не успевает себя сдержать, привычно проконтролировать, сглотнуть по костям стучащую боль. — Так расскажи, блять, раз я не знаю, раз моих наблюдений и осторожности мало, — срывается на крик, и уже не успевает остановиться, успокоиться, сосчитать до десяти, до сотни, тысячи или сколько ему там понадобиться, чтобы боль хоть немного утихла, хоть чуть-чуть слабее по сердцу раскаленными иголочками водить стала. — Почему на все мои попытки что-то решить, спросить, ты просто отмалчиваешься и включаешь этого самодовольного мудака? Хоть что-то о себе, блять, скажи, Сукуна. И Рёмен брови вскидывает, привычно ощетинивается, как делает каждый раз, когда внутрь него залезть пытаются, и плюётся ядовито: — Почему у тебя все на этом Юджи завязано? А пацан игнорирует, а пацан вопросом на вопрос: — А ты не думаешь, что из нас двоих именно ты на нем повернут? И оскал Сукуны рушится, разбивается осколками вовнутрь, врезаясь в кожу, рвя вслед за собой плоть, оставляя от Сукуны лишь кровавое месиво. Что-то рушится снаружи. Что-то рушится внутри. И Сукуна, всегда нерушимый Сукуна, сейчас лишь что-то обрушенное, завалом бесхозно валяющееся. Слова рвут нутро, пролезая до сотни масок, тысячи образов, оставляя от них лишь кровавые ошмётки. И добираются до сердца. А там маленький восемнадцатилетний Сукуна. Жизнью и несправедливостью разрушенный, семьей сломанный, миром слишком, ужасно рано сломленный. А там Сукуна, впервые натягивающий образ сильного и нерушимого, Сукуна, что в сталь себя вынужденно облачает, обволакивает тонной, сотнями образов и подобий. Потому что жизнь никогда не относилась к Сукуне благосклонно. Потому что все благоговения были оставлены чему-то лучшему — младшему братику. Потому что Сукуна, родителями сразу после рождения брошенный, оставленный на дедушку, вдруг обнаруживает, что это только для него, что вокруг Юджи и родители, впервые включённые в чью-то жизнь; и весь мир, кажется, лишь вокруг Юджи. И маленький, ужасно хрупкий тринадцатилетний Сукуна вынужден взрастить внутри монстра, чтобы хоть за что-то, за кого-то держаться, обязан развести костёр и собрать вокруг него всех чертей, чтобы хоть что-то было вокруг Сукуны. Если не семья, не мир — то черти тоже неплохо. Даже если свои собственные. А потом похороны, потом они оба, технически, остаются без родителей. Только вот Сукуна потерял их раньше, ещё при рождении, похоронил в земле куда раньше предписанного им срока. Потому что представить, что они мертвы, детскому мозгу было гораздо легче и проще. Потому что в свои шестнадцать стоять на их похоронах — теперь никак. Когда давно похоронил у себя внутри — никак. И Сукуна пытался в хорошего брата, пытался неприязнь, зависть детскую перешагнуть, перепрыгнуть. Да кто ж знал, что размером она примерно с Эверест, что добраться до верха, перешагнуть ее — почти невозможно, что, добираясь до вершины, неизбежно начинаешь задыхаться. И Сукуна бы задохнулся. Если бы не одно «но». Если бы детский мозг Юджи, обиженный, так нуждающийся в старшем брате, не стал пытаться в оборону, в нападение, не выпалил за раз то, что заставило Сукуну уйти, что заставило не появляться на пороге дома Юджи и дедушки примерно вечность–другую. Мегуми прав, как всегда, блять, прав. Пацан слишком проницательный, слишком Сукуну легко читающий. Либо Сукуна впервые не натягивает стальную броню рядом с кем-то. Впервые позволяет себя читать, смотреть, замечать. И делать с ним все, что хотят. Потому что перед пацаном почему-то не нужно ощетиниваться, не нужно строить из себя преисподней непоглощённого. Потому что пацан сам преисподней с головой проглочен. Потому что они вдвоём — сплошь мрак и темнота. Потому что для Сукуны Мегуми, кажется, единственная звёздочка в этом чёрном небе. — Хоть меня и часто звали его именем, но всегда и все — только для Юджи, — произносит Сукуна все ещё громко, но как-то до ужаса горько. И этого достаточно, даже слишком, чтобы Мегуми понял, чтобы зацепился молчаливым взглядом за татуировки на лице, по всему телу, чтобы понять почему, для чего они были сделаны. И вздохнуть. Ох. Сукуну сломали, вырвали из земли с корнями, мол, попытайся теперь выжить так, малец. Но Сукуна выжил, на зло всему миру, на зло всем, кто считал, кто нарек его сорняком, блять, выжил, взрастил из себя самое крепкое, нерушимое, сплошняком из вольфрама собранное. И Мегуми немыслимых сил стоит озвучить предположение, что ядом на языке жжется: — Ты недолюбленный и брошенный ребёнок, — почти утверждение. Оскал на лице Сукуны конвертируется в сломанную, по швам рвущуюся улыбку. — В этом мы с тобой похожи, — усмешка, которую назвать таковой с трудом можно. — К сожалению, — хрипло смеётся в ответ Мегуми. Рёмен сглатывает, выдыхает, потому что как бы злость к брату из него жерло вулкана не делала, пацана разбивать ею он не хочет, только не своего пацана. А потому, он прячет злость поглубже, так, что бы хер вылезла, и спрашивает: — Почему для тебя так важно ему рассказать? — Потому что мне кажется, будто я забираю у него что-то, что мне не принадлежит, — на выдохе произносит Фушигуро, будто о зубы спотыкаясь — говорить словами через рот все ещё слишком странно и страшно, до ужаса непонятно. Сукуна шумно выдыхает, вглядывается в белый потолок, и Мегуми не успевает уловить, что в этом взгляде читается. Но Фушигуро даже рад, потому что боится заметить там щепки, распознать кровоточащие, незаживающие раны. Сукуна молчит, а потом, с абсолютной серьезностью в глухом голосе, произносит: — Тогда рассказывай. Если для тебя это важно, и недосказанность сожрет тебя к чертям, — рассказывай. Я не могу быть против. Мегуми рушится от такого Сукуны, обваливается самым лучшим образом. Мегуми кротко кивает, подходит к Рёмену ближе, одёргивает его от несчастного белого потолка, заставляет взглянуть на себя, посмотреть себе в глаза. А в них — благодарность. В них — привычные черти, сидящие в кругу и копытки свои в ожидании сложившие. В них — что-то, что Сукуна разобрать не может, попросту неспособен, но всего на секунду, на мгновение ему кажется, что это нежность. И что-то больше нежности. — Ты ведь совсем на него не похож, — начинает Мегуми, всматриваясь в татуированное лицо. — У тебя нос чуть с горбинкой, и брови шире и гуще, а синяки под глазами чернее и больше. Сукуна замирает, и все внутренности выворачивает чем-то его обладателю непонятным. Самым приятным образом нутро вспарывает. Сукуна знает, спасти его от самого себя невозможно. Но Мегуми… Мегуми приложит все силы, чтобы понять, вытащить хоть одного демона из души Рёмена, чтобы допросить, узнать, что стало последним, ключевым в этом сломе. И Мегуми, слишком упрямый Мегуми, не останавливается — продолжает, продолжает, продолжает: — И ресницы у тебя короче, а ещё, когда ты улыбаешься, то один уголок у тебя идет вверх, в второй — вниз. И все это больше походит на перечисление недостатков Сукуны, но слишком спокойный, осторожный голос Мегуми даёт понять, что нет. Нет–нет–нет. Мегуми перечисляет лишь свои наблюдения, и произносит с такой нежностью в голосе, что Сукуна от неё тает. Что Сукуна уже готов вскинуть руки вверх, сдаваясь. Потому что Сукуна давно пацану добровольно сдался. Потому что пацан пророс в Сукуне так, что уже не выпотрошить. И Сукуна совсем не против. Если это пацан — Сукуна никогда не бывает против. А потом Мегуми выдыхает, заползает руками под футболку Сукуны, касается холодными руками крепкой спины — Сукуна морщится с непривычки — и кротко, но все ещё мягко улыбается, говоря: — И вот тут у тебя родинки в виде треугольника, — пацан мягко проводит по спине длинными пальцами, чуть продавливая кожу в месте, о котором говорит. И Сукуна улыбается. Сукуна, мать его, улыбается. Кто-то определенно поменял небо с землей, вывернул всю вселенную наизнанку. Внутри Сукуны тепло, не обжигающе, не жерло вулкана, что было там всего минуту назад, нет. Там настоящее тепло — лишь огоньки пламени. И вечно сгорающий, от себя самого угольками тлеющий Сукуна наконец выдыхает, наконец улыбается так ласково, так, что один уголок губ ползёт вверх, второй — вниз. А потом пацан подносит своё лицо к острому лицу Рёмена и аккуратно, почти бережно дотрагивается губами до татуировки под глазом, шепчет то ли смущенно, то ли просто до ужаса сосредоточенно: — Вот это Сукуне. И касается кожи ещё, чуть ниже. — И это Сукуне. И целует снова и снова, целует везде, куда достает, цепляется губами за нос, за татуированные скулы, мягко касается уголка глаза. Целует. Целует. Целует. И все шепчет почти сбито, Сукуне кажется, что даже неловко, но все ещё мягко — Сукуне, Сукуне, Сукуне. Рёмен машинально прикрывает глаза и теперь боится открыть их, боится понять, узнать, что Мегуми перед ним — мираж, так, выворот больного сознания. Это даже звучит до чертиков логично, ведь Рёмен один уже сколько, лет семь–десять? Все двадцать пять? И иллюзия сознания — Мегуми Фушигуро — звучит слишком, ужасающие правдиво. Сукуна все ещё не открывает глаз, лишь слушает, слушает, слушает. Слышит, как хриплый, глухой голос Мегуми нашёптывает его имя, и от этого в груди что-то разливается теплом, так, что от наплыва нежности хочется то ли нырнуть в неё поглубже, то ли отпрянуть на пропасть–другую. Но Сукуна продолжает стоять. Продолжает слышать собственное имя, сорванное с тонких, чуть влажных — видимо, в перерыве между касаниями, их облизали языком — губ Мегуми. Возможно, сейчас Сукуна по-настоящему жив. Под этими нежными касаниями губ — этой нежностью бы исцелять больных, да Сукуна сам, кажется, всю жизнь неизлечимо болен был — ожил. Это только Сукуне, Сукуне, Сукуне. Сукуне впервые отдают так много, и это кажется даже неправильным, на секунду мерещится несправедливым. Сукуна бы сам пацану отдал все, и себя бы отдал — на, держи, мне ничего взамен не надо — лишь бы тот только касался, лишь бы позволил в себе утонуть. Откуда в Сукуне столько чистого альтруизма? Хер его знает. И за рёбрами у Сукуны так тепло, так нужно и правильно, что это все ещё пугает, все ещё заставляет насторожиться и слушать, прикрыв глаза. Происходящее кажется слишком нереальным, слишком на самый прекрасный сон похожим, и Сукуна рукой касается руки Мегуми — лишь бы убедиться, что он все ещё здесь, что, открыв глаза, Рёмен не встретит взглядом ужасающе пустые белые стены, пугающую пустую квартиру. И это первый раз, когда они держатся за руки. Сколько бы не целовались, сколько бы не находились в этой квартире–клетке, они никогда не держались за руки. Мегуми думал, что этот жест покажется Сукуне слишком детским, до жути наивным. Сукуна считал, что Мегуми настолько нетактильный, что держаться за руки — почти моветон. И единственное, что шепчет Сукуна в ответ, все ещё не открывая сомкнутых глаз, это: — Так должно быть легче. Мегуми кивает — Сукуна не видит, но чувствует на уровне каких-то животных инстинктов, на уровне собственного нутра, уже давно изучившего всего пацана вдоль да поперёк. Фушигуро сжимает крепкую руку в ответ, переплетает пальцы теснее, поглаживает своим большим тыльную сторону ладони. И Сукуне кажется это успокаивающим. И от этого действительно становится легче. От присутствия пацана дышать проще, яснее. От касаний его, до ужаса мягких, и даже ему несвойственных, легче. Сукуна вдруг чувствует своими губами чужое обжигающее дыхание, и слышит: — И вот это тоже только для Сукуны. Мегуми тут же припадает к чужим губам, осторожно сминает их своими, тянется ближе к Сукуне, заползает второй рукой под футболку, к крепкой, натренированной спине, гладит ее больше успокаивающе, чем с жаждой, своими холодными руками чувствует жар чужой кожи, и прижимается теснее. Потому что все, чего хочет сейчас Мегуми, — лишь бы Сукуне стало чуть легче, лишь бы он, Фушигуро, смог тяжесть с чужих сгорбленных плеч хоть немного на себя забрать. Потому что чем дольше Мегуми Сукуну знал, тем сильнее замечал эту усталость в глазах, этот измор во всем теле, истощение, отражающееся на все чаще спокойном лице. Потому что, чем дольше Мегуми был рядом с Сукуной, тем сильнее было желание обнять, прижать к себе в немой поддержке, забрать на себя хоть часть переживаний, хоть часть того ужаса, что Сукуна пережил. И чем больше Мегуми был в этом доме, тем больше Сукуна был в его мыслях, тем навязчивее и упорнее рыл путь к мальчишечьему сердцу. Мегуми, кажется, уже и смирился. И все эти мысли о Сукуне с каждым днём все больше кажутся самыми правильными. Единственно верными. Сукуна ответно жмётся, свободной рукой забирается Мегуми в волосы, вплетается в пряди, надавливает на затылок — чертово желание быть ещё ближе — целует в ответ с чуть ощутимым напором, потому что и так целый вечер выглядел как тряпичная кукла. И они все ещё держатся за руки. И это так правильно, так необходимо, так нужно. И только для Сукуны.