Умереть бы под его пальцами

— Ты часто думаешь о том, что плохой человек? — спрашивает Мегуми до того спокойно, будто вопрос — обыденность, будто в голосе его не должно быть надлома; но слом тот умело в хрипоте маскирует. Вопрос встаёт поперёк глотки. И в голове Сукуны что-то щёлкает. Заводит ржавые шестеренки, заставляя их задеть трепыхающееся сердце. И завести его тахикардией тоже. Почему-то вдруг холодно. Тепло воды в ванной должно греть, должно, мать его, согревать. И тепло кожи Мегуми. Оно должно обжигать. Это же Мегуми. Мегуми, что лежит на Сукуне, упираясь макушкой тому в плечо. Мегуми, что впервые за все их совместные походы в ванную, что стали чем-то рутинным, но таким спокойным и правильным для обоих, позволил себе вот так на Сукуну лечь. И это ощущается невъебическим доверием. Сокровищем. Сукуна даже задумывается, чем такое доверие заслужил, но в голове лишь прокручивается предыдущий час, и это заставляет самодовольно фыркнуть. Потому что иначе разум погрузится в такую темень заданного вопроса, что уже никаким светом не отыскать. И Сукуна пытается маяк, гребанный фонарик в этой тьме не потерять, интересуется: — Ты всегда после секса заводишь философские разговоры? Голос выходит сухим и ломким, даже пустынным. Сукуне нужно это спрятать. Во всей окружающей его темноте это должно быть легко. Во всей съедающей темноте тоже. Сукуне просто нужно сделать вид, что вопрос прошёл строго по касательной. Так, почти мимо. Потому что на самом деле вопрос до того острый, что насквозь пробивает железную грудь, что Сукуна не уверен, что от него там вообще что-нибудь осталось. Но Сукуна не хочет, что бы Мегуми чувствовал себя неуютно, а потому, собственная фраза заставляет нервно сглотнуть, и он пытается от вопроса уйти. Сбежать. Ведь в беге от чего-то Сукуна так, блядь, искусен. Но Мегуми настолько мертвенно спокоен, что даже после встречного вопроса ни капли в теле не меняется. Сукуна не видит лица, но уверен, что оно тоже все такое же невпечатленно спокойное. И Мегуми низким, совершенно невозмутимым, уверенным — и выверенным — голосом признаётся: — Не знаю, это был мой первый раз. Внутри Сукуны что-то падает. И разбивается к чертям. Почему-то Сукуна был уверен, что он у Мегуми не первый. Возможно, он так думал из-за охуительного жара Фушигуро, что под пальцами — клеймо и ожог. Или из-за ожидающими чертями наполненных глаз, из-за темноты преисподней на дне радужки. Может, из-за уверенных действий и просьб. Или из-за потребности вести, даже когда трахают, собственно, его самого. Но несмотря на все это Сукуна у Мегуми первый. И почему-то вместе с каким-то внутренним трепетом приходит тревога. Приходит какое-то чувство ответственности, непонятно откуда вообще взявшееся. Потому Сукуна наклоняет голову и осторожно целует чёрную макушку. Потому сжимает крепкие руки на чужом теле сильнее, ласково поглаживает большими пальцами выточенные из мрамора мышцы пресса, избегая мест, проведя по которым Сукуна получит сбитый выдох. Потому что сейчас эти касания они о нежности. Не о желании. И Мегуми чуть настораживается, но выдаёт иронично-спокойное: — Ты так этому рад? — Я просто надеюсь, что тебе было хорошо, — признаётся Сукуна таким мягким, даже несвойственным ему голосом. И по коже Мегуми от этого голоса, прозвучавшего точно над ухом, пробегают мурашки. И тело никак не получается проконтролировать. И Мегуми, так яро из раза в раз гнавшийся за контролем, снова и снова выбирает Сукуну, с которым контролировать ни себя, ни его не получается, это даже, блядь, абсолютно бессмысленная затея, так что Фушигуро давно прекратил все попытки. И почему-то это так нужно — не контролировать себя. Так необходимо — исключить потребность контролировать. Прятать все тёмное в себя поглубже, сажать всех чертей на цепи и охранять их личным трёхглавым цербером. Потому что с Сукуной этого не нужно. Сукуна всех бесов Фушигуро встречает и спокойно руку для знакомства протягивает. И с Сукуной действительно спокойно. Действительно тепло. И Сукуна не солнце, нет, Сукуна горячая магма. Сукуна — жерло вулкана. И Мегуми совсем не против дотлеть в чужих тёплых, крепких руках. Потому он кладёт свои ладони поверх рук Сукуны, поворачивает голову вверх и влево и, смотря точно Сукуне в глаза, говорит: — Мне было охуительно хорошо, Сукуна. Сердце пропускает удар, — ну что за бесполезный орган — и Сукуне огромных усилий стоит заставить его исправно стучать. — Мне тоже, — отвечает он прежде, чем потянутся вперёд и зацепиться губами за чужие. Поцелуй смазанный и влажный, вмещающий в себя столько истинной благодарности, что в груди у двоих почти синхронно щемит. Но Сукуна отстраняется прежде, чем Мегуми успевает поцелуй углубить. — Про чувствовать себя плохим человеком, — резко начинает Рёмен, и в глазах Мегуми спокойствие с той же резкостью сменяется тоскливостью, обреченностью. Сукуне даже кажется, что в сизых глазах мелькает разочарование, но оно настолько быстро улетучивается, что Рёмен думает — действительно показалось. — Постоянно. Мегуми отворачивается. Вновь опирается телом Сукуне на грудь, упираясь макушкой в плечо. Сукуна думает, что отвернулся Мегуми потому, что неприкрытого разочарования в его глазах стало больше. И оно через край уже льётся, но пускай. Но — пусть отворачивается. Но — пусть только повернётся потом вновь. Но — пусть просто продолжает держать в своих ладонях чужие крепкие руки. И Мегуми хрипит болезненно и низко: — Я тоже думаю об этом постоянно. — Это связано с Юджи? — тут же спрашивает Сукуна спокойно и тихо, так, чтобы его не услышали даже стены ванной, чтобы услышал только Мегуми. И блядь. Мегуми вдруг становится до того холодно, что ни Сукуна, ни горячая вода не греют. Потому что Фушигуро и правда думал о Юджи, о затянувшемся предательстве, которые сам Юджи, вроде как, уже, стоя на кухне своей квартиры, простил. Но… Но. — Не только с ним, — признаётся Мегуми хриплым, отдающим стрихнином на языке голосом. — Я чувствую перед ним вину, но я знаю, что уже не смогу отказаться от тебя. Бах. Сукуна обваливается, по дощечкам гнилым до самого основания обрушивается. И Сукуне вдруг хочется Мегуми обнять, и, технически, Сукуна и так это делает, но прижаться хочется теснее и ближе. Потому что слова — прямое доказательство, что ни один Сукуна не может, не в силах отказаться. Что они проросли друг в друге, обвили вокруг хребта корни, вокруг рёбер — ветки. Что уже не искоренить. И Сукуне сносит крышу, голову, или что там ещё должно в теории сноситься, что там заставляет разум помутнеть, а сердце биться об ребра сильнее и быстрее. И Сукуна бежит пальцами по коже дальше, обхватывая Мегуми руками и вжимаясь пальцами в ребра, и наклоняет голову вниз, к чёрной макушке. И просяще, жалобно скулит: — Спасибо, волчонок. Секунда. Вторая. Блядь. Остатки тумана в разуме рассеиваются, и до Сукуны, блядь, наконец доходит. Доходит, что он сказал. Как Мегуми назвал. Что ж. Если бы существовал конкурс проебов, Сукуна однозначно бы занял гран при. Но Мегуми из хватки не выдергивается, Мегуми даже не оборачивается, и это уже значит, что Сукуна хоть и проебался, этот проеб ему немного, совсем чуть-чуть оправдали. — Как ты меня назвал? — недоверчиво уточняет Мегуми. Ну, может быть, оправдали. — Волчонок, — повторяет Сукуна, потому что бежать от вопросов уже бессмысленно, но тут же спрашивает, как бы уменьшая приступ накатившейся вдруг тревоги: — Не нравится? Секунду-другую Мегуми молчит, размышляя над вопросом. За эти две секунды Сукуна готов сгореть. Истлеть, лишь бы не слышать ответ. Похороните заживо уже, ну. — Просто непривычно, — спустя три секунды заключает Мегуми; не то чтобы Сукуна считал, конечно, нет… а это так — привычка, случайное стечение обстоятельств. — Меня раньше не звали как-то… вот так. Сукуна выдыхает, заново пытаясь хотя бы научиться это делать. Ну, Мегуми его не послал — уже хорошо. Мегуми не посмотрел на него невпечатленно–осуждающе — вообще сказка. Хорошо, что не «котёнок», — думает Сукуна. Оправдывает себя Сукуна. Ладно, с этим он разберётся потом, тем более, что Мегуми в общем-то и не против «волчонка». Что куда важнее, так это причины, почему Мегуми чувствует себя плохим человеком, и если причину «Юджи» Сукуна понять может, то вот остальные… Остальные нужно спросить. — Если не в нем дело, то в чем ещё? Вопрос застревает поперек гортани, и Мегуми напрягается, вгоняя лезвия поглубже. Вообще-то, напрягают его две вещи: вопрос и… и собственная реакция на «волчонка» в свой адрес. Потому что внутри не тепло, но очень на него похожее. И Мегуми вообще-то ничего против прозвищ не имеет, просто… просто непривычно, да. Потому что единственная попытка назвать его не по имени или фамилии была использована Сатору и «солнцем». И это не возымело никакой другой реакции кроме насупленных бровей и закатанных глаз. На этом попытки закончились. И вдруг Сукуна, тот, от которого что-то отдалённо «милое» не то что услышать, даже представить невозможно. И вдруг «волчонок». И почему-то быть Сукуне волчонком не кажется чем-то уничижительным или неправильным, или смущающим. Это просто… …просто есть. И Мегуми просто почему-то не против. Но вопрос все ещё режет ножом гортань, и Мегуми больно, черт знает от чего: то ли от кровоточащих ран, то ли потому что копаться в собственных проебах — попросту тошно. И Мегуми хрипит: — Я понимаю, что не герой и не обязан ничего героического из себя представлять, но это чувство касается не только Юджи, оно и тебя, и Сатору тоже затрагивает. С тобой мне все ещё кажется, что получаю только я. А с Сатору я просто систематически проебываюсь. Сукуна молчит, сжимая руки на рёбрах Мегуми сильнее, поглаживая мраморную кожу осторожнее. А потом говорит: — Ты много для меня делаешь, и это не отношения в одну сторону. И мне попросту хочется отдать тебе так много, что… Что я забываю про себя, — не договаривает Сукуна. Что ты мой приоритет, — замалчивает. Что я бы хотел принести к твоим ногам весь мир, — не озвучивает, прячет в сознание поглубже. Говорит: — Если считать наши проебы с самого рождения, то мы все — точно не хорошие люди, но если считать за какой-то промежуток времени — это неправильно. И: — Я думаю, что тот факт, что ты задумываешься, плохой ли человек, побуждает тебя им не стать. И начинает про себя, про свои сломы и надрывы, потому что пока Мегуми болезненно хрипит, вороша прошлое, Сукуна, блядь, отмалчивается. И это неправильно, так не должно быть, потому что Мегуми знает о Сукуне так мало, что почти ничего, потому что Мегуми Сукуне важен, ужасно важен, и надо наконец про себя начать говорить. — Я всю жизнь был тем ещё мудаком, и мое ублюдство не заканчивается молчаливым уходом из семьи, оно не ограничивается даже скотским отношением к Юджи, его куда больше, Мегуми. Хрипит до того болезненно, что умоляюще: — Это меня не оправдывает, но я правда пытался в хорошего брата. Просто моей озлобленности и ненависти было куда больше, чем каких-то тёплых чувств, и я даже сейчас очень не хочу это решать, потому что знаю, что мудак и прощения не заслуживаю. И: — Но я хочу заслужить прощение хотя бы от себя самого. Внутри Мегуми с каждой фразой что-то рушится, что-то забивает гвозди в руки и ноги, оставляя от них лишь сломанные кости и кровавые ошмётки. И весь Мегуми по лоскуткам рвётся, по швам расходится. Весь Мегуми — кровавые ошмётки. Но Сукуна продолжает, надрывисто, но все ещё низко и хрипло: — Сколько бы во мне не было ублюдского, сейчас я искренне стараюсь быть хорошим. Добавляет: — Стараюсь хотя бы на человека походить. В грудной клетке что-то сжимается тоскливо и болезненно, и Мегуми грузно выдыхает, пытаясь спазм убрать, но выходит паршиво и жалко. И все сейчас выходит почему-то паршиво и жалко. И Мегуми наконец понимает, почему Сукуна, почему вопрос Юджи «почему он?» звучал в голове так долго и часто, что бился клювом в черепную коробку. Ответ невъебически прост. Потому что Сукуна его понимает. Потому что перед Сукуной спокойно, потому что рядом с Сукуной — спокойно. Потому что Юджи светит, сияет так ярко, что Мегуми слепит, вынуждая прикрывать глаза. Потому что Сукуна освещает луной — и это что-то вроде «всегда рядом, но светит иногда и попеременно». И в лунном свете Сукуны тьмы столько, что она резонирует с мраком внутри Мегуми. И они столкновением чёрных дыр друг друга лечат, порождая новую вселенную. Создавая то, что будет спасать, исцелять сразу двоих. И слова исцеляют тоже. Мегуми поворачивается к Сукуне — поднимает голову вверх и влево — и, смотря точно в опущенные глаза, говорит: — Со мной ты очень осторожен, так что для одного человека ты уже не мудак. Сукуна фыркает. Поддержка у Мегуми определенно своеобразная, но Сукуне другого и не нужно. Пока Мегуми рядом, когда Мегуми рядом, — другого не нужно. Когда Мегуми рядом нет — хочется только обратно к Мегуми. Никаких «других» вариантов даже не существует. И Сукуна от слов оттаивает, и в остывающей воде все равно становится до жути тепло. И Мегуми сжимает его руки сильнее. Жест — верь мне. И Сукуна верит.