Смущение.
21 сентября 2022 г., 22:59
Утром все идёт по пизде.
Ну, не то чтобы новость.
И утро начинается с того, что Мегуми просыпается в пять от кошмара — они не мучали его уже очень давно.
И в них — опять сгущающаяся темнота, беспросветная, и Мегуми почему-то маленький-маленький, ему лет семь, не больше.
(если не меньше)
И маленький Мегуми не знает куда шагать, и маленький Мегуми не знает, что ему делать.
А потом из темноты тянется чья-то рука.
И Мегуми просыпается. Всегда просыпается на этом моменте. Этот сон, он же не редкость, он же переодически посещает сознание в особенно важные для Мегуми ночи — перед ответственным шагом.
И Мегуми, засыпая, уже знал — сегодня он проснётся от кошмара.
Или, может быть, наконец досмотрит сон до конца.
Не досматривает.
Сон вновь обрывается на тянущейся кровавой руке.
Мегуми не знает чья она, не ведает, с какой целью та тянется.
Может, спасение из мрака, может — близящаяся смерть.
Хер поймёшь.
Поэтому сознание Мегуми просыпается раньше, чем поймёт необратимость процесса.
И Мегуми тянется к лежащему на тумбочке телефону — пять утра.
Блядь.
Телефон приземляется туда же, где находился, и Мегуми отворачивается.
А по другую сторону кровати — спящий Сукуна, и рука у него все ещё на тазобедренных костях Мегуми.
Почему-то улыбка больно тянет губы в стороны — Мегуми все ещё не привык.
Зато привык к кошмарам, так что во сне он даже не ворочается, а после пробуждения ничего кроме учащенного сердцебиения мнущийся страх не выдаёт.
Так что унять этот страх, вернее, попробовать с ним сосуществовать — естество.
И Мегуми переключается на другое — Сукуна.
Всматривается в точеную линию челюсти, что во сне все равно не расслабляется, вглядывается в хмурые брови, во взъерошенные сном волосы.
И Мегуми чуть успокаивается, когда чужая рука все ещё цепляется за его тазобедренные кости.
Почему-то ощущение, что за тебя держатся, заставляет почувствовать себя значимым.
Мегуми никогда не спал с кем-то в обнимку, но с Сукуной это стало таким привычным, таким правильным.
Озадаченность всплывает в легких — Мегуми замирает и тут же ею давится.
Тут же пытается озадаченность прогнать, но та, сука такая, въелась в легкие, как страх в брюхо — не выкорчевать.
Ладно.
Возможно, Мегуми все-таки стоит подумать, а не откидывать чувства в попытках их заблокировать.
И он думает.
Думает про их отношения с Сукуной, про то, насколько абсолютная нетактильность переросла в засыпать-в-обнимку.
Насколько важно чувствовать, что за тебя держатся — хоть рукой за тазобедренные кости.
И Мегуми понимает, что от той давящей, сжирающей внутренности вины ничего не осталось.
Что.
теперь.
вины.
нет.
И это кажется чем-то немыслимым, чем-то, что на секунду заставляет поежится и подумать, что теперь уж точно предательство.
Когда не чувствуешь вины за свои поступки — предательство перед тем, кого эти поступки ранят.
Но Мегуми не чувствует вины даже за «предательство».
И почему-то успокаивается.
Почему-то это оседает на легких приятной мыслью.
Мегуми не предаёт Юджи.
И Мегуми наконец-то не предаёт себя.
Тепло заползает в грудь — опаливает сердце, и Мегуми вновь кидает взгляд на Сукуну: на взъерошенные волосы, сжатую челюсть и хмурые брови.
И мягко улыбается.
А потом выпутывается из-под чужой руки под недовольное сонное бурчание со стороны и бредёт на кухню.
Утро начинается с того, что Мегуми просыпается от кошмара в пять утра.
С того, что мысль об отношениях с Сукуной больше не кажется подписанным смертельным приговором и сложённой на плахе головой.
И с того, что Мегуми больше не засыпает.
И это откровенный пиздец, потому что теперь, сидя на кухне, мысли все равно прикипают к одному — экзамен и невозможность рисовать.
Экзамен, который, на минуточку, начинается через четыре с половиной часа — ровно в 10.
Шумный выдох оседает на губах и Мегуми стискивает челюсть сильнее.
И тянется делать себе кофе.
Опять же по рецепту Сукуны.
Черт.
Ну да.
Разве можно было вообще в этом сомневаться?
За все проведенное время вместе Мегуми так к этому кофе привык, что другое уже не переносит.
И пока мысли грязно и выжидающе лижут изнанку, Мегуми отпивает глоток, пытаясь мысли его температурой обжечь.
Получается, ну, херово.
Откровенно херово.
И Мегуми проводит в мыслях и стиснутой челюсти остальные три с половиной часа.
А потом Сукуна довозит его до университета.
И экзамен начинается.
Тема Мегуми совершенно не смущает, потому что что-то такое — вполне в духе экзаменаторов.
Автопортрет.
И эти же экзаменаторы услужливо выдали каждому по зеркалу, но едва ли Мегуми вообще собирался им пользоваться.
И первые секунды он тратит на перестройку мозга на работу, на поиск необходимой информации и выбор концепции.
Второй десяток Мегуми тратит на набросок в голове.
Третий.
Ох.
Третий десяток секунд он пытается взять в руки карандаш.
Попытка не увенчивается успехом.
Блядь.
Мегуми должен был быть к этому готов, но как к такому подготовишься.
И Мегуми так хочется перечеркнуть полотно и выйти с экзамена.
Он блокирует желание стиснутой челюсть и сжатыми в кулаки руками.
И Мегуми наращивает очередной слой вольфрама и стали, Мегуми сжимает карандаш в руке.
Потому что хватит с него слабости.
Хватит глупых оправданий «я не могу взять в руки карандаш».
(Это не оправдания, но Мегуми как-то глубоко похуй)
Он заебался быть слабым-ничтожным-сломанным.
Карандаш со звуком трескается.
Ломается.
Мегуми хрипло смеется.
Как-то горько.
Стоящая впереди девушка с голубыми волосами оборачивается и одаривает Фушигуро понимающимся взглядом.
А Мегуми вгрызается в ответ раздражённым.
Девушка поджимает губы и отворачивается.
Мегуми пытается игнорировать вспышку злости.
Игнорировать не особенно получается.
Хорошо.
Тогда он направит злость в эту ебучую тему с автопортретом.
Да, Мегуми не настолько техничен, как некоторые в его аудитории.
Да, Мегуми не тренировался годы, рисуя картины «для экзамена».
Но у Мегуми есть злость, которую он сублимирует в штрихи.
Которую направляет в полотно.
И когда наступает время перерыва, Мегуми выходит в коридор и все ещё злится.
И вновь встречает ту девушку с голубыми волосами, ну, ее сложно не заметить, и видит, как рядом с ней крутится парень с хвостиком — причудливая пара, что в своей причудливости отлично стыкуются.
Мегуми выдыхает и принимается наблюдать за сдающими.
Он успел окинуть взглядом работы тех, кто был с ним в аудитории.
Есть двое, что на голову выше остальных, но, в целом, у Мегуми все шансы пройти.
Так что злость немного смазывается.
Так что Мегуми вновь принимается наблюдать за людьми.
Потому что опять утыкаться в мысли о рисовании — у Мегуми нет на это никаких гребанных сил.
У Мегуми вообще сил немного осталось.
Кто-то ест, от чего у Мегуми к горлу подступает тошнота, и он тут же отворачивается.
Кто-то зарывается руками в волосы, кто-то плачет, кто-то стучит ногами и хрустит пальцами, кто-то такой же, как Мегуми — просто сидит на полу.
В общем, атмосфера явно напряжённая, и Мегуми невольно этому напряжение поддаётся.
А потом к нему вдруг подбегает та самая девушка и спрашивает:
— Все в порядке?
И Мегуми теперь рассматривает в голубых волосах странную челку.
И только теперь Мегуми вообще осознает, насколько преобладающее количество людей своей одеждой и причёской выделяется. Ну, как выделяется, напротив, становится массой. Так что такие как Мегуми и вот тот парень с чёрной челкой, прикрывающей глаз, становятся теми, кто как раз-таки выделяется.
Мегуми, вспомнив, что ему вообще-то задали вопрос, бросает:
— Да, все нормально.
А девочка улыбается тепло и мягко и напоследок кидает:
— Тогда хорошо, думала, ты сломаешь мне кости одним взглядом.
Мегуми громко фыркает.
— Извини.
Кивок голубой макушки, и девушка удаляется.
А потом проходит оставшаяся часть экзамена.
Ее Мегуми тоже проводит в злости.
И в последние минуты ему так хочется просто уже дорисовать и уйти.
Когда экзаменатор говорит отложить карандаши, Мегуми шумно выдыхает.
Выдох подхватывает вся аудитория.
И это выходит даже как-то забавно.
Мегуми приходит домой и быстро кидает Сатору, что сейчас не настроен на очередной допрос.
И засыпает.
Когда через день обнаруживается, что Мегуми прошёл первый этап, он немного успокаивается.
Да, возможно, Мегуми не так техничен, как те некоторые сдающие, которых он отсмотрел у себя в аудитории.
Но он прошёл дальше, и это главное.
А те, кто на голову выше, всегда были, есть и будут.
До следующего экзамена два дня, а длится он будет ещё столько же, так что у Мегуми ещё уйма времени, чтобы сделать со своими мыслями хоть что-то.
Но Сатору как обычно в своей привычно–Саторовской манере, встретиться Мегуми с его всепожирающими мыслями не даёт.
И тащит Мегуми на пляж, потому что «я не могу смотреть, как ты тут разлагаешься, и бездействовать» и «тебе нужно отпустить все перед экзаменом, мыслями ты сделаешь только хуже».
И Сатору прав, в какой-то степени.
Так что Мегуми, беззлобно ворча, все же соглашается.
Пёс соглашается тоже.
Тоже как-то беззлобно ворчит-тяфкает, поддерживая этим Мегуми.
Море встречает спокойствием и тихими всплесками воды.
Сознание невольно цепляется за ту ночь с Сукуной, что они провели на пляже, и Мегуми шумно выдыхает.
Сатору, заметив это, — блядь, ну вот ничего от него не скроешь, — осторожно бодает плечом чужое, выпутывая Мегуми из мыслей.
И Годжо принимается говорить.
Много и долго, не по существу вовсе, просто, чтобы отвлечь Мегуми.
И Пёс ему активно в этом помогает, носясь по пляжу так, как никогда ранее, принося Мегуми взятую с собой игрушку вновь и вновь.
Мегуми снова кидает Псу оранжевое кольцо и слушает почти бессвязную речь Сатору.
Тревога действительно постепенно сходит на «нет».
И Мегуми в истории Сатору даже вдумывается, и там, оказывается, даже есть что-то логически завершенное.
Годжо рассказывает про свои школьные годы, никогда он об этом не упоминал, но теперь почему-то рассказывает так, что не остановить.
Там и про сломанный с кем-то вместе шкаф, и про то, как мастерски Сатору сбегал с уроков на крышу, и история про то, как одну его одноклассницу, имя которой он не помнит, чуть ли не к директору повели за то, что та просто надела штаны, а все мальчики на следующий день устроили коллективные учения исключительно в юбках — и упоминает, как невообразимо это юбка невообразимому шестнадцатилетнему Сатору шла.
И Мегуми в ответ даже тихо смеется, вновь бросая Псу кольцо.
Сатору ловит этот смех и тепло-тепло улыбается.
Потому что со своей задачей хоть немного справился.
Сатору иногда думает, как же намертво в нем пророс этот невозможно взрослый ребёнок, которого он подобрал в возрасте, когда сам ещё таковым был; когда непонятно было, кто кого воспитывает.
Иногда вспоминает, как тяжело им с Мегуми было, потому что оба упрямые, оба никогда ничего о себе не скажут, оба никогда не доверяют и редко идут на компромиссы.
Да и вообще, когда тебе восемнадцать, воспитывать шестилетнего ребёнка — невъебически тяжело.
Особенно, когда только что потерял того, кто выступал для тебя опорой.
Кто был почти во всем сердце.
Почти вместо сердца.
Кто был маяком, путеводной звездочкой.
Кто просто попал в один класс с шестнадцатилетним Сатору, и второй планомерно вляпывался так, что уже невозможно было терпеть.
Кто был просто — чудесным мальчишкой.
Спокойным, добрым и рассудительным, с редким, но оттого самым ценным смехом — полная противоположность Сатору-подростка.
Кто был самым прекрасным мальчиком, от которого внутри все замирало, поцелуи которого были сплошь нежность и тепло, но вечерами, когда в них мешалось что-то ещё, когда в них примешивалось желание, под чужими крепкими руками семнадцатилетнему Сатору хотелось лишь раствориться или остаться так на вечность-другую.
Но вечности у них не было.
И чудесный мальчик не предупредил, не намекнул, что что-то идёт немного не так, немного по пизде.
Чудесный мальчишка просто ушёл.
Сатору был молод и глуп.
Сатору был эгоцентричен и слеп.
Сатору был горд.
И тогда это казалось естественным и правильным — поднять голову так высоко, что ничего не замечаешь.
Тогда казалось к лучшему — ничего не замечать.
Теперь Сатору знает: чем выше взбираешься — тем больнее падать.
Тем ближе к вдребезги.
И единственное, что вытянуло его из пропасти — этот невозможно взрослый ребёнок с его невозможно взрослыми глазами.
И теперь это его ребёнок.
Тепло оседает на рёбрах и Сатору даёт этому чувству прогореть.
А Мегуми все равно улавливает в рассказе откровенную брешь, потому что Сатору называет имя одноклассницы, той, что теперь психиатрша, Сатору упоминает ещё пару имён, но во многих историях второго человека умалчивает.
Обрывки знаний, полученные за многие годы в один и тот же день, складываются и Мегуми спрашивает низко и, кажется, с какой-то несвойственной ему неуверенностью:
— Гето был с тобой в школе?
Блядь.
Сатору уже и забыл, что этот невозможно взрослый ребёнок ещё и невозможно умный ребёнок.
И врать этому невозможно умному ребёнку совершенно бессмысленно, да и Мегуми не тот, кому вообще следует лгать.
Когда завоевываешь доверие десятилетиями, врать — самолично класть голову на плаху.
— Да, мы учились вместе в старшей.
А Мегуми, почувствовав, что об этом можно говорить впервые за многие годы хоть немного свободно, уточняет:
— Он был твоим школьным другом?
Сатору тихо, горько фыркает.
— Он был больше, чем другом, Мегуми.
Ох.
Ох…
— Ох... — вылетает изо рта Мегуми, и Сатору видит, как он немного тормозит прежде, чем в очередной раз кинуть Псу игрушку.
Ну, Сатору ожидал чего-то подобного.
И вообще, он надеялся на удивлённый взгляд, но Мегуми ни на каплю в лице не меняется.
Но тут же говорит:
— Так вот почему ты так просто принял… принял меня и Сукуну.
Теперь охает уже Сатору.
Как-то даже оскорблённо, потому что как Мегуми вообще мог подумать, что Сатору его не примет.
Да даже если бы Мегуми принёс препарированную крысу — Сатору бы только похвалил за тягу к знаниям биологии.
Да, Годжо далеко не самый правильный отец.
Но он никогда на это звание и не претендовал.
А потом Мегуми еле уловимо расслабляется, — Сатору замечает только потому, что за все годы все же изучил.
— Расскажешь о нем? — выдыхает Мегуми и тут же добавляет: — Не говори, если не хочешь.
Они прогуливаются вдоль пляжа, и закат отражается в розовой глади.
Сатору на секунду в горизонт засматривается, шумно вздыхая.
— Все нормально, давно следовало тебе рассказать.
И Сатору говорит про то, как впервые этого мальчишку увидел: сидел в конце класса и выделялся длинными, собранными в низкий пучок волосами. Как Сатору сразу же сел рядом и после уроков начал о чем-то того расспрашивать. Как они начали ходить домой вместе, просто о чем-то болтая — ну, типичная школьная романтическая хуйня.
Как этот вечно спокойный мальчишка вдруг улыбнулся, и улыбка оказалось до того мягкой и тёплой, что Сатору впервые почувствовал ответное тепло в груди.
Как очень верно и быстро начал в мальчишку влюбляться, потому что тот был, во-первых, единственным, кто Годжо выносил, — Мегуми кажется это самым важным критерием, — во-вторых, невероятно интересным, в-третьих, невероятно красивым, в-четвёртых, очень осторожным в словах и действиях… ну и ещё списочек на пунктов сто-двести.
Сатору рассказывает и то, как долго отрицал эту самую влюблённость, как корил себя за то, что отвратительный друг и вообще Сугуру недостоин — первый раз, когда он упоминает имя — как копался в себе, ища причины, как пытался переключиться на технически красивых одноклассниц, на девочек, которые бегали к нему с признаниями, и как это никогда не получалось.
Как однажды все же забылся, притянул Сугуру — второй раз — к себе и аккуратно накрыл чужие губы своими. Как Сугуру — третий — секунду стоял в откровенном ахуе, но после ответил тем же.
Как они постепенно становились чем-то таким, о котором говорят «навсегда».
И когда Сатору технически заканчивает рассказ тем, что их пути разошлись, когда им только стукнуло по 18, не упоминая причину разрыва, Мегуми, что все это время только слушал, говорит:
— Не думал, что ты можешь до конца кому-то открыться.
Что-то рушится.
Разбивается вдребезги, и Сатору не успевает это поймать.
Потому что Мегуми, как всегда, блядь, попадает точно в цель.
Пятьдесят очков! Заберите вот этого огромного плюшевого мишку в подарок!
Что-то около того.
И Сатору хрипит:
— Тебе я тоже открываюсь.
— Точно, — задумчиво отвечает Мегуми.
И некоторое время они идут молча, пока Мегуми вновь не начинает диалог:
— Я рад, что у тебя был кто-то такой в твоей жизни. И я злюсь, потому что он тебя оставил.
Пришитая улыбка врезается иголками в кожу, и Сатору хрипло смеется.
— Да, это было хорошее время, но сейчас у меня тоже есть кое-кто драгоценный, вот, шагает тут рядом, — непринуждённо произносит Сатору громким, мягким голосом.
— Ты тоже очень мне важен, спасибо, Сатору.
Ох.
Если сердце Сатору до этого сжималось от разговоров о Сугуру, то теперь сжимается от слов его ребёнка. Тот вообще не падок на какие-то ласковые словечки о доверии и любви, так что слышать что-то такое — охуеть какая новость.
Так что Сатору нежно треплет чёрную макушку — Мегуми даже не уворачивается — и, растягиваясь в мягкой, за долгое время впервые настоящей улыбке, говорит:
— Я люблю тебя, знаешь?
Мегуми вдруг останавливается и сжимает руки в карманах в кулаки, и весь будто с жестом сжимается, напрягается.
Сатору видит, насколько Мегуми в это сложно верить.
Нет, не в то, что Сатору его любит.
В то, что родители вообще умеют любить.
В то, что об этом можно вот так легко сказать.
В то, что Сатору ему доверяет, что для кого-то он важен, кому-то действительно нужен.
Доверие же шутка такая — в детстве разрушат, хер за всю жизнь заново соберёшь.
— Я тебя тоже… люблю… — сбиваясь, отвечает Мегуми, будто слова даются с таким трудом, что он их немного проглатывает. Но тут же обрастает контролем и продолжает: — Ты замечательный отец, лучше, чем я когда-либо хотел.
Ох.
Сатору рушится.
Обваливается к чертям.
Потому что это первый раз, когда Мегуми об этом говорит.
Когда называет его отцом.
Впервые, когда Сатору вообще слышит такую мягкость и столько монолитной уверенности в чужом голосе.
Что ж за невозможный ребёнок.
Твой ребёнок, — отвечает сознание.
И Сатору растирает ладонью чужую крепкую, широкую спину, не понимая, когда она таковой успела стать.
И добавляет:
— Ты лучший сын, я даже мечтать о таком не мог. Не то чтобы я мечтал о детях, но ты однозначно лучший из всех возможных.
Хриплый смех вырывается из легких Мегуми, и Сатору его подхватывает.
Пёс гавкает что-то в ответ — Сатору отшучивается, что тоже в любви признается.
И они гуляют ещё минут десять, а после возвращаются обратно в машину.
И, подъезжая к повороту, Сатору спрашивает:
— Ты к Сукуне?
— Нет, поехали домой.
Сатору хмурится, уточняя:
— Что-то случилось? Если он…
— Все нормально, — тут же перебивает его Мегуми. — Мы просто договорились не видеться, пока у меня экзамены, а у него куча работы. Моя инициатива.
Сатору вдумчиво выдыхает, и тут же натягивает привычную легкомысленность и нарисованную улыбку до ушей.
— Я думал у вас все ещё тот период, когда вы друг без друга не можете.
— У нас его и не было, — тут же спокойным, ровным голосом отвечает Мегуми.
Сатору хмурится сильнее, пытаясь понять насколько серьезно отвечает Мегуми, и что вообще за фразой стоит, и вновь непринужденно говорит:
— Да ладно?! А как же когда в вас чуть ли не костёр бушует, и сердце в нем сгорает?
— Ну, чем спокойнее пламя, тем дольше огонь горит.
Ох.
Мегуми когда-нибудь доведёт Сатору своей мудростью, что 18-летним парням, вообще-то, не должна быть свойственна в той мере, в которой она присуща Мегуми.
Ну, в таком случае, Сатору может о Мегуми не переживать.
Мысль о том, что именно Мегуми дрессирует Сукуну все чаще кажется Сатору правдой.
И это даже забавно, да и мысль о том, что Мегуми вообще можно выдрессировать, слишком уж бредовая.
Так что Сатору даже весело будет увидеть их вместе.
И посмотреть, насколько выдрессированным окажется Сукуна.
— Приведёшь Сукуну, как экзамены кончатся?
Мегуми грузно выдыхает и кидает «посмотрим».
Что ж, Сатору пытался.
А ещё, это значит, что Сукуна так и не рассказал Мегуми об их встрече.
Что ж, Сатору желает ему удачи и остаться целым, когда правда все же выйдет наружу.
***
Когда второй экзамен сдан, Мегуми наконец выдыхает. Почему-то сейчас так похуй поступил или нет. Конечно, Мегуми это все ещё важно, но те дни были какой-то демоверсией ада. Так что, когда предстаёт время смотреть на сайте результаты и искать в поступивших свой номер, Сатору садится рядом с Мегуми. И они включают ноут, заходят на сайт, отматывают к документу с поступившими. И Мегуми ищет свой номер, выданный ему на экзамене. Листает ниже и ниже. Страх скапливается непроходимой тошнотой в глотке, когда Мегуми листает ещё ниже. Сатору сидит тихо, будто сам обволоченный страхом. «Будто» — потому что Мегуми не верит, что Сатору вообще когда-либо испытывает страх. А потом глаз цепляется за знакомый номер и Сатору закрывает себе рот рукой, чтобы не заорать Мегуми на ухо. Шумный, облегчённый выдох срывается с уст Мегуми, и он прикрывает глаза. Блядь. Как же все-таки было страшно. И теперь, когда Сатору орет о том, какой прекрасный у него ребёнок, как он рад, что тот справился и поступил, куда хотел, какой Мегуми вообще целеустремлённый и замечательный, тело ощущается совсем пустым. Мегуми наконец-то легче. Наконец-то то, что он не мог решить целый год, когда к поступлению готовился, разрешилось. — Блядь, — хрипит Мегуми, только через секунду осознав, что он рядом с Сатору. И, вообще-то, они давно матерятся друг при друге, но все же. Это все равно немного неловко. Мегуми поступил. Блядь — единственное, что осталось у Мегуми в голове, потому что теперь там пусто. Потому-то страха наконец-то нет, потому что тревога тоже ушла и осталась лишь приятная пустота. Приятная тишина. Мегуми улыбается Сатору кратко, мягко и аккуратно, пока Годжо на пару с Псом кружатся в зале, захваливая Мегуми комплиментами, ну… Пёс — удовлетворённым гавканьем. И Мегуми бросает: — Секунду, мне нужно сказать Юджи и Сукуне. И Сатору выдыхает, и заказывает им пиццу и очень старается не заказать все меню, потому что Мегуми достоин всего и большего. Потому что Мегуми поступил, и надо отпраздновать. Мегуми разговаривает в коридоре по телефону, и Сатору замечает, как во время первого звонка на его лице была яркая, тёплая улыбка. (Сатору едва ли такого Мегуми видел; видел только, когда он рядом с Юджи) А вот во время второго… Во время второго Мегуми улыбается мягко, едва уголками дергает, но глаза… Глаза по-настоящему светятся, в них, на дне радужки, что-то тёплое, и Мегуми вдруг растягивается в какой-то смущенной улыбке, и руку заводит за голову, зарываясь в волосы и параллельно собеседника слушая, и по мере продолжения диалога все больше наклоняет лицо вниз — Мегуми так делает всегда, когда смущается. И ох. Сатору даже не замечал, что Мегуми, разговаривающий с Сукуной, вообще настолько читаемый Мегуми. И за этим так приятно, даже как-то тепло наблюдать. Сатору будто смотрит на себя, когда-то и он таким был. Когда-то и он смущался от ласковых слов и похвалы со стороны… со стороны Сугуру. И Мегуми всегда — невпечатленное лицо. Мегуми всегда — взрослость в глазах и расправленные плечи. Но Мегуми сейчас — смущающийся влюблённый мальчишка. И, вообще-то, так и есть. Вообще-то, Мегуми действительно — влюблённый мальчишка. Но Сатору все ещё как-то непривычно об этом думать. Годжо никогда не выбрал бы для Мегуми Сукуну. Теперь он знает это наверняка, когда провёл с ним пару часов за бокалами виски и коньяка и не самыми приятными разговорами, зато довольно информативными. Но Мегуми, говорящий с Сукуной по телефону, — смущенная, тёплая улыбка. Мегуми, говорящий по телефону с Сукуной, — наклонённая вниз голова и неловко заведенная в волосы ладонь. И да, Годжо все ещё никогда бы не выбрал для Мегуми Сукуну. Сукуна сложный, Сукуна язвительный и дотошный, Сукуна держит в себе все до последнего, Сукуна лезет в душу, не спросив разрешения, Сукуна… Сатору может ещё кучу всего нелестного про Сукуну сказать. Но пока Мегуми улыбается так, Сатору ничего не волен сделать. Потому что смущенная, мягкая улыбка Мегуми — его приоритет. Потому что Мегуми — его сокровище. И теперь не одного его. Теперь Мегуми — ещё и сокровище Сукуны. И пока для Сукуны Мегуми — сокровище, Сатору спокоен. Потому что сокровище всегда бережно хранят.
