Умереть бы под его пальцами

Первый день в университете не становится очень выдающимся, и окрашен он лишь серыми красками и наблюдением. Мегуми не особенно жалуется. Ну, потому что очевидно. Всех поступивших на его курс собрали в одной аудитории, рассказали о том, что тех ждёт, кинули ожидаемые «забудьте все, чему вас учили до этого» и «все, что вы показали на экзамене далеко от искусства». Мегуми не удивлён. Ну вот вообще нисколько. Слишком уж очевидными были сказанные фразы. В толпе поступивших Мегуми вылавливает знакомую голубую макушку, эта девушка — единственная, кого он запомнил с экзаменов. Ну, не совсем единственная. Мегуми выискивает парня с двумя пучками и татуировкой на лице. Да, он тоже здесь. И это, в общем-то неудивительно. Мегуми запомнил их лишь потому, что эти двое на голову выше остальных. Когда поступивших отпускают, кто-то из ребят, — Мегуми не вглядывался кто именно, — предлагает вместе выпить где-нибудь и взять с собой остальные курсы их направления. — Оккоцу будет? — тут же спрашивает та девушка с голубыми волосами. С прозвучавшей фамилией поднимается гул. Мегуми не понимает причину такой бурной реакции. Но после «да, Оккоцу написал, что будет» и так очевидно громкая толпа начинает прибавлять свою звонкость. Мегуми вдруг хочется закрыть уши и побыстрей дойти до выхода. Потому что он чертовски устал, потому что единственное, что хочет Мегуми — поспать, блядь. Желательно, где-нибудь на тёплой крепкой груди. Эту мысль Мегуми быстро отгоняет. Потому что к нему вдруг подлетает та самая девчушка с голубыми волосами, очевидно, заводила курса. Очевидно, поступила та не с первой попытки. Вообще, поступивших с первого раза на курсе Мегуми трое. Во всем наборе десять. Так что Мегуми очень собой горд, даже если не особенно это показывает и чувствует. — Пойдёшь с нами? — звенящим, но все равно каким-то осторожно-мягким голосом спрашивает девушка. Наверное, все ещё отходит от убийственного взгляда, которым одарил ее Мегуми на первом экзамене. А может, осторожность — просто ее естество. Вопрос оседает на мозге пеплом — немного жжет. Не то чтобы Мегуми вообще настроен куда-либо идти. Не то чтобы хочет с кем-то знакомиться — у него попросту нет сил заводить новых приятелей. Нет сил тащить кого-то кроме себя. Не то чтобы Мегуми не думает, что эта голубая макушка начинает слишком уж много мелькать где-то на периферии. Не то чтобы эта голубая макушка не начинает немного раздражать. Потому что Мегуми все ещё никуда идти не хочет. Потому что все ещё не настроен заводить новые знакомства. Это слишком энергозатратно, у Мегуми и так количество энергии где-то в минус дохуя. На себя одного еле хватает. Но вдруг краем уха Мегуми слышит, что тот самый парень с двумя пучками и татуировкой на лице тоже соглашается пойти. Слышит опять про какого-то Оккоцу, которого почему-то знает весь университет, но Мегуми впервые фамилию слышит. И Мегуми почему-то соглашается. Может, переваливает интерес. Может, заебанность как-то действует на мозг, и тот сбоит. Может, Мегуми все же хочет поговорить с теми двумя, даже если один из объектов его интереса — голубая, вечно мелькающая перед глазами макушка. Да, немного шумная, и нет, не в голосе дело. Девушка просто как-то много места занимает, пусть и молчит — ее все равно видно. И в окружении Мегуми никогда не было художников, он даже не может представить, какого это — находиться в подобной среде. Поэтому, может, стоит дать этому шанс. Попробовать. Когда Мегуми сидит с ребятами, что явно налегают на алкоголь — все ещё хочется уйти. Он так и не заговорил с интересующими его двумя, потому что тот парень сидит за три пизды от Мегуми, а девушка вечно болтает исключительно со своим, предположительно, парнем. Мегуми видел его на экзамене — не очень высокий, с собранными в хвост чёрными волосами и оставленной челкой. Ну, выглядят они мило. Совет да любовь им, и все такое… Но Мегуми все ещё не понимает какого черта тут делает. Даже Сатору факту того, что Мегуми куда-то идёт с однокурсниками, явно удивлён. Кстати, не меньше, чем сам Мегуми. Когда в дверях кто-то появляется — стол затихает. Мегуми не спешит оборачиваться — лишь боком поворачивается, потому что ну, мало ли по какой причине все замолчали. Его как-то не очень это интересует. Как и вообще вся эта толпа. А вот те двое очень даже. И Мегуми не может весь вечер с ними поговорить. Раздражение скапливается в рёбрах, грудная клетка сжимается, и Мегуми начинает воздухом давиться. Черт. Это даже незнакомо Мегуми — иметь столь яркий интерес к кому-то. Да и вообще иметь хоть какой-то интерес. Все же невозможность обсудить то, что ты делаешь с более-менее профессиональной точки зрения, преобразуется в интерес, даже в потребность. Мегуми тут же себя одёргивает. Он видел работы этих двоих только на экзаменах, да, они были выше остальных на сотню голов, но это не значит, что все остальные полотна «не для экзаменов» они выполняют так же искусно. Что в общении они тоже будут заинтересованы, что Мегуми будет комфортно, что… И ещё куча всяких «что». Ожидая чего-то, очень легко разочароваться, так что приходится напомнить себе, что, возможно, эти двое окажутся не то что не совсем интересными художниками, а мудаками в общении или ещё кем похуже. Как только ребята отмирают, тут же начинают воодушевлённо махать и здороваться. Оккоцу. Мегуми слышит эту фамилию уже в сотый раз за сегодняшний день, так что посмотреть на объект всеобщего обожания все же хочет. Потому что это хотя бы отвлечёт его от концентрации на собственном разрастающемся в какой-то геометрической прогрессии раздражении. Оборачивается. Встречает высокого парня в огромной куртке и раскинутым по две стороны от бледного лица с мягкой улыбкой шарфом. Мегуми цепляется за поднятые уголки губ, потому что что-то тут не так. Потому что у Мегуми радар на пришитые улыбки. На симулякрные. Взгляд, нутро, радар — или что там ещё — разглядывают за мягкой улыбкой усталость. Монолитную. Очевидно, парень либо сбежал сюда от какого-то навалившегося пиздеца, пытаясь отвлечься, либо притащился только из вежливости. Оба варианта не кажутся Мегуми чем-то особенно выдающимся, потому что он сам, собственно, тоже немного сбегает, немного притащился из вежливости. И немного из чистого интереса. Совсем чуть-чуть. Тех двоих краем глаза он все ещё ловит. Когда пришедший парень садится напротив Мегуми, второй ощущает себя немного потерянным. Потому что до этого таращился в стену. (Единственное, что он вообще делал) А теперь, ну, стена немного перегорожена. А пялиться на парня у Мегуми нет никаких гребанных оснований. И, если быть совсем честным, Мегуми совершенно не понимает причин всеобщего поклонения Оккоцу. Но и понимать их особого интереса нет. Так что он допивает кружку и принимается пялиться куда-нибудь вбок. Окно звучит как охуенно хороший вариант. Из мыслей его вытягивает вклинившаяся в бурный диалог про то, что все это сборище слишком разное и шутки у некоторых немного палку все же перегибают, потому находиться тут немного неловко и странно, тихая шутка: — Ну, ничего, у Гогена тоже было очень терпеливое окружение. Мегуми хмурит брови, быстро уловив, с какой стороны шутка звучала. Звучала она из уст того парня с мягким усталым лицом. Мегуми тихо фыркает. Все же шутка действительно ничего. Парень эту оценку собственной фразы ловит и как-то неуклюже тянет в ответ уголки губ. Мегуми уже отворачивается. У Мегуми нет никаких гребанных оснований на парня смотреть, тем более, что единственные, кто его интересуют — те двое с охуенно хорошими навыками. Взгляд вновь устремляется в пиздецки интересный вид за окном. Мегуми уже, кажется, пересчитал все ветки на дереве. Он даже, ну, вот вообще не преувеличивает. И Мегуми уже стократно пожалел о том, что пришёл. Что вообще решил попробовать пообщаться вот так. Куда логичнее и эффективнее было бы подойти в университете. Куда логичнее и эффективнее было бы сейчас встать, попрощаться и уйти. И Мегуми уже собирается вставать. Но слышит это. — А что насчёт тебя, у тебя есть кумир? — спрашивает звонкий, гулкий голос справа. — Архаический? — фыркает парень напротив. Мегуми резко взгляд от окна отводит, кидает его на говорящего. Хмурится. Недоверчиво всматривается в бледное уставшее лицо. Парень напротив, — Оккоцу, вспоминает Мегуми, — лишь брови вздёргивает и уголки губ дёргает. Значит, Мегуми не показалось. Это была шутка про Ротко. Мегуми вообще не думал, что кто-то о нем знает, не то что шутит. А парень — Оккоцу, да — заметив, что его шутку оценили, вдруг вглядывается в Мегуми. Осторожно, все ещё просто бегая взглядом по лицу и одежде, но Мегуми принимается смотреть в ответ. Что-то вроде поединка. Первым отворачивается Оккоцу, явно смущенный ситуацией и вырванный очередным вопросом в свою сторону. Шумный выдох вырывается из легких, и Мегуми принимается оглядывать всю толпу, потому что вызубренное окно уже изрядно надоело. Ничего интересного в сидящих людях он не находит. Нить диалога Мегуми вообще давно уже не улавливает. Краем уха слышит что-то про последние слова и ожидание смерти. Как все ребята вообще к этому пришли — хер его знает. Он отслеживает взглядом двух все ещё интересующих его людей: девушка до сих пор не отрывается от сидящего рядом, а парень с пучками и татуировкой на лице окидывает скучающим взглядом весь стол и тихо вздыхает, откидываясь на диван. Становится легче, осознавая, что не одному тебе тут пиздецки неинтересно. Пиздецки хочется свалить. — В моем духе что-то около: «Давайте карандаш и бумагу», — тихо вклинивается в диалог парень напротив. Мегуми кидает озадаченный взгляд. Потому что игнорировать третью шутку, он уже явно не в силах. И тихо, хрипло уточняет: — Матисс? — Матисс, — подтверждает парень напротив, расплываясь в какой-то тёплой улыбке. Оккоцу, — крутит в голове Мегуми. Что ж. Возможно, те двое на фоне его пока что меркнут. Совсем немного, потому что он все ещё не знает какой этот Оккоцу в живописи. Но пока остальные отделяются от искусства, снимают его с себя, как одежду, вещают ее на стул и предстают в другом обличии — Оккоцу все ещё в искусстве. И искусство для Оккоцу это не оболочка, нет. Кожа. И это тянет. Это интересно. С этим интересно. Мегуми давно этого не ощущал, это не тот интерес, что поводком к Сукуне тянул, заставляя возвращаться в квартиру снова и снова, пока были ещё в статусе около друзей, нет. Это интерес перед предстоящим разговором. Потому что впервые эта возможность Мегуми вообще даётся. И кто он такой, чтобы ее проебывать. Но пока у Мегуми все ещё нет способа заговорить: парень напротив включён в беседу, вновь натянув на уставшее лицо мягкую улыбку. Мегуми даже задумывается, что она действительно настоящая. У Мегуми же чутьё настроено на искусственные, пришитые улыбки. А тут горечью за ней не фонит. И бледное уставшее лицо она не жмёт, не режет, не тянет в стороны ниточками. А значит, парень искренен. Это даже теплом за рёбрами отражается с непривычки — Мегуми давно таких светлых и искренних улыбок не видел. Последняя была за Сукуной. Сукуна. Грудь заливается чем-то тёплым и мягким, настолько приятным, что Мегуми невольно к этому тянется и прикрывает глаза в надежде подольше в состоянии продержаться. И это даже раздражает, потому что Сукуна как-то очень много места себе забрал, раз Мегуми даже сейчас о нем думает. Взгляд проскакивает ниже, и Мегуми открывает в телефоне диалог с Сукуной. «Ты свободен сегодня?» Ответ приходит быстро: «Для тебя всегда свободен. Что такое?» Мегуми игнорирует желание абсолютно беззлобно закатить на первую фразу глаза. «Кроме тех случаев, когда занят. Хочу приехать» Когда переписка заканчивается, — из неё вытягивает очередная фраза парня напротив — Мегуми думает, что, возможно, всеобщее благоговение перед Оккоцу он все же немного, совсем немного понимает. Но почему-то не все шутки парня оцениваются по достоинству. И это почему-то Мегуми злит. Очередную шутку Мегуми встречает неожиданно громким гортанным смехом, и ребята вдруг затихают. — Не думала, что ты умеешь смеяться, — вдруг кидает кто-то с противоположного конца стола. Мегуми подавляет желание закатить глаза. Зато это делает Оккоцу. Забавно. — Вы игнорируете определенно стоящие шутки. Решил обратить ваше внимание, — отвечает Мегуми хрипло и даже как-то грубо, но первое хорошее впечатление он никогда не умел производить, так что грубость в голосе — не такая уж новость. Парень напротив на фразу-комплимент как-то удивлённо вскидывает брови и дергает уголками губ в разные стороны — тут же закрывает улыбку рукой. Тишина повисает в воздухе, сгущается и давит сверху бетонными плитами — прогибаешься. Но вдруг в разговор включается та девушка с голубыми волосами, и стол вновь принимается что-то бурно обсуждать. Мегуми вдруг понимает, что раздражение ушло ровно с первой фразой парня напротив. И почему-то Мегуми ждёт очередную хорошую шутку про художников. Возможно, потому что не хватало, потому что не было подходящего окружения, с которым Мегуми мог бы в полной мере обсудить живопись, потому что Мегуми всегда приходилось рассказывать, а иногда так важно — слушать. И теперь Мегуми слушает. За все года одиночества в живописи добирает. И время за слушанием хороших, искусных шуток пролетает пиздецки быстро. И ребята начинают расходиться по домам, а та девушка с голубыми волосами, Мегуми все ещё не узнал, как ее зовут, приглашает тех, кто хочет продолжить, к себе домой. Мегуми кидает осторожный взгляд на Оккоцу. В бледном лице вновь обнаруживает вековую усталость и горечь, что осела под глазами и вылилась в синяки и впалые очи. Ох. Мегуми только теперь замечает, насколько темными глаза кажутся из-за теней под ними. Но парень вдруг натягивает очередную мягкую, искреннюю полуулыбку и говорит, что тоже хотел бы присоединиться. И Мегуми почему-то тоже остаётся. Квартира оказывается маленькой, до страшного крохотной, с несуразными стенами и старым диваном, с историей в каждой полке с книгами и разложенных художественных материалах, зато эта почти кукольная квартирка отлично вмещает в себя оставшихся семи человек. По дороге Мегуми наконец-то узнает имена ребят, но запоминает всего три из них. Возможно, потому что эти люди изначально его интересовали. Проходя вглубь комнаты, Мегуми повторяет имена, чтобы ну уж совсем не быть мудаком, не запомнившим ни одного. Та девушка с голубыми волосами — Мива; парень с двумя пучками и татуировкой на лице — Чосо; парень с мягким усталым лицом, Оккоцу, — Юта. Почему-то теперь, когда безликие «парень» и «Оккоцу» становятся «Ютой», Мегуми облегченно выдыхает. И игнорирует причины, по которым выдох получается таким. Юта все ещё — причина всеобщей паники и безоговорочного восхищения. Поводы такого благоговения Мегуми ещё до конца не выведал, но пускай. У него всегда есть возможность спросить. Поэтому, как только Юта выходит на балкон — такой же крохотный, как и вся квартирка — Мегуми идёт следом. — Почему весь универ — культ Оккоцу Юты? — вдруг с явной иронией в хриплом, спокойном голосе спрашивает Мегуми, захлопывая за собой дверь. Юта оборачивается и тихо смеется. — Возможно, потому что я просто хороший парень, — заключает Юта, а когда встречается со вздернутыми бровями и явным недоверием в чужих глазах, что одним взглядом говорят: «да ладно», добавляет: — Уже выставляюсь кое-где… и я тут что-то вроде местного гения. — Не верю в гениальность, — выдыхает Мегуми как-то даже разочаровано. Чего-то подобного он и ожидал. Работы Юты он все ещё не видел, но слова о всеобщем клейме «гений» порождают на мысль о том, что живопись все же искусная. Мегуми действительно не верит в гениальность, потому что херня это все. Потому что, конечно, легче смахнуть все на пресловутый талант, чем допустить, что кто-то вкладывался больше тебя. Конечно, все ещё присутствуют задатки, но никто не отменял кропотливую работу. И Мегуми раздражает, когда эту работу по достоинству не оценивают, когда отмахиваются талантом, теша себя иллюзиями, вместо того, что бы посмотреть правде в глаза и признать, что кто-то работал больше. Так что хер там. Мегуми все ещё в гениальность не верит. — Я тоже, — вдруг выдыхает Юта, отворачиваясь и окидывая взглядом улицу. И Мегуми с фразой вновь задерживается на чужом бледном лице, что теперь в свете тусклого фонарного столба кажется совсем мертвенным. И сизый изучающий взгляд замечает, как с фразой в чужом лице что-то меняется, сникает вместе с опущенными бровями, обваливается и держится только благодаря сжатой челюсти. Будто Юте это было важно — услышать, что хоть один не считает его гением. Что хоть для одного он — не сбор таланта и Богом подаренных способностей. — Мне интересно, что ты пишешь. Покажешь? — спокойно спрашивает Мегуми, абсолютно не среагировав на болезненные изменение в чужом лице. Юта нашаривает телефон в кармане брюк, и протягивает Мегуми. Когда взгляд падает на работы, шумный, удивлённый выдох вылетает из гортани, и Мегуми не успевает его пресечь. Потому что то, что он видит, действительно легко можно списать на гениальность. Потому что остальным крайне сложно поверить в то, что так рисовать вообще возможно. — Со скольких лет рисуешь? — уточняет Мегуми, листая фотографии с работами. Оккоцу с вопросом опускает плечи и расслабляется, и только теперь Мегуми замечает, сколько напряжения в парне было до этого. Возможно, боялся очередного «у тебя талант». — С пяти. — Твои работы — результат долгого и упорного труда. Голос выходит спокойным и уверенным, а Юта на фразу в болезненном жесте вздёргивает брови, шепча немного смущенное: «спасибо». Мегуми не записывался в психологи, но не замечать, сколько работает Оккоцу невозможно. Потому что, Мегуми готов поспорить, причиной темноты под глазами является тот факт, что парень рисует даже ночами. Что выбирать между сном и рисованием даже не приходится — сразу понятно, на чем следует остановиться. И Оккоцу охуительно много работает. Видимо, все те, кто заклеймил его «гением» слепы. Либо видят то, во что верят, а не верят тому, что видят. — Покажешь, свои работы? — интересуется Юта, разворачиваясь от окна, и голос его выходит мягким и осторожным. Мегуми коротко кивает и делает то же самое, что Юта пару минут назад: находит телефон в кармане и передаёт в чужие руки. Мегуми вдруг напрягается, но уже отходит обратно к стене. Потому что одно дело — показывать работы друзьями и близким, но совсем другое — художнику, работы которого ты видел. И видел, насколько те хороши. А Юта вдруг коротко выдыхает и всматривается в работы пристальнее — натяжение во всем теле Мегуми растет. — Честно, замираю от того, как ты используешь цвета. Мегуми шумно выдыхает, осознавая, сколько концентрированного напряжения с фразой растворилось. Бросает тихое, надколотое: — Спасибо. Юта лишь дёргает уголками губ вновь мягко, осторожно; ещё некоторое время всматривается в работы, на особенно понравившихся — поворачивает экран к стоящему рядом Мегуми. А потом телефон вновь оказывается у хозяина, и они с Ютой решили обменяться аккаунтами в соц сетях. И Мегуми немного ну, в ахуе. Откровенном таком. Потому что количество подписчиков у Юты переваливает за сто тысяч. И это более чем заслуженно. И разговор становится почти непринуждённым, потому что теперь они знакомы куда ближе: они знакомы с живописью друг друга. А это заменяет часы расспросов о жизни. И теперь Юта куда более открытый, не выглядит таким зажатым и скованным, не смотрит исключительно в фонарный столб за окном. Но спустя час разговоров об универе, пути художника и небольшой паузы на обсуждение личной жизни с ее невъебически смешными и саркастичными — чуть ли не сатирическими — сюжетными поворотами — Мегуми убирает ладони в рукава свитера, а Юта сжимает руки на груди. Стоять целый час на балконе — морозно. И Юта предлагает взять куртки и забрать стулья с кухни. А потом диалог продолжается, теперь гораздо теплее и от этого — гораздо приятнее. Мегуми все равно на время переодически смотрит. За временем не прекращает следить. Потому что Сукуна из головы все равно не выходит, ну, вернее, не сам Сукуна, а предстоящая встреча с ним. Мегуми ловит себя на мысли, что скучал. Что разговоров с Сукуной все эти полторы недели чертовски не хватало, да, они все ещё иногда перекидывались сообщениями и иногда говорили по телефону, но это было быстро и скомкано. А потом был тот хоть и достаточно быстрый, но полный тепла разговор о поступлении Мегуми. И он впервые слышал голос Сукуны настолько бодрым, живым и может, может быть, даже счастливым. И Сукуна говорил, много и долго, и вся его речь — сплошь хвалебные комментарии личности и способностям Фушигуро Мегуми. И это тепло. К теплу всегда тянешься. И Мегуми. Мегуми тоже тянется. Но тут, на холодном балконе, почему-то не так уж и холодно. Возможно, дело в накинутой куртке. Может, в самом собеседнике. С Ютой действительно легко и приятно разговаривать. Юта лишён пафоса, который присущ многим художникам с огромным самомнением. У Оккоцу же это самомнение практически отсутствует. Ну, насколько может судить Фушигуро сейчас. И Юта и сам закрытый, так что Мегуми не чувствует себя вынужденным открываться и бежать в ритм вечно говорливых и раскрепощенных собеседников. Оккоцу же в словах своих излишне осторожен, и голос его спокойный, стократно выверенный. Возможно, даже мягкий. И это к себе тянет, все же, из друзей у Мегуми один Юджи, и то в последнее время добирать привычной мягкости от друга не получается. Их дружба с Юджи… Что-то, о чем говорят «навсегда». И Юджи своим характером, голосом и поведением смягчал все острые углы Мегуми. Так было всегда. А сейчас… Сейчас Юджи куда-то поступил, он не сказал Мегуми куда именно. А Мегуми не спрашивал, откуда у того деньги. Потому что как никто другой знает откуда. Но это даже странно, что Юджи деньги все же принял. Мегуми бы спросил, да и их дружба сейчас до того карточный домик напоминает, что шанс разлететься к чертям от одного неправильного вопроса слишком уж велик. До пиздеца велик, если быть честным. Но разговор им все равно нужен, даже если Мегуми не овладел в полной мере искусству «говорить словами через рот». Возможно, это как раз единственное искусство, к которому Мегуми так и не приспособился. К которому так сложно — приспособиться. А Юджи продолжает скрываться, продолжает снова и снова прятаться от Мегуми так, что почти бесследно. И это вынуждает разговор все же завести, возможно, не сегодня, но завтра или послезавтра. Но разговор нужен. Необходим. Пока Юджи все ещё можно отыскать. Пока их дружба все ещё держится. Шатко, но держится. И Мегуми отгоняет мысли, потому что не уверен, нужны ли они сейчас. Да и как-то неправильно, думать о ком-то, разговаривая с другим. И Мегуми замечает, что они с Ютой молчат около пяти минут. Но это ладно, это не так важно. Но важно, что тишина не давит, тишину Мегуми и не заметил вовсе, будто она привычная, будто с Ютой находиться — привычно. Приходится напомнить себе, что на новых друзей энергии у Мегуми нет. Даже на единственного друга ее не особенно хватает. Но Юта не позволяет себе только забирать, Юта и отдаёт. Юта спрашивает, заводит разговор, подаётся вперёд, слушая и кивая. И, может, это не так уж и плохо? Тем более, что у Юты есть чему поучиться, что Юта рисует искусно, технично и каждый мазок краски — стократно выверенный, каждый штрих — исключительно на своём месте. И в картинах Юты есть что-то, что Мегуми ещё не понял, не успел осознать. Он думает, что это история. Это что-то, что поддаётся пониманию лишь, когда с ним сталкиваешься. Картины Юты — что-то, от чего замирает сердце. К чему тянешься. Но если узнать историю, если понять в каких условиях, при каких обстоятельствах написано полотно, то, может быть, приближаешься к чему-то большему. Приобщаешься к чему-то большему. И некоторые картины доступны лишь тем, кто знает закулисье. Ведь спектакль всегда интереснее, когда знаешь, как он выглядит изнутри. Когда знаешь, в каком состоянии проходят репетиции, как часто приходится оставаться на ночь, спать всем вместе, срастаться духовно. То все, происходящее на сцене, вдруг обретает иной смысл. И понимаешь куда глубже, куда правильнее. И Мегуми тоже хочется, хочется понять, что скрывается за тем, что не уловил, не смог уловить сейчас. Когда ребята начинают стучать в дверь, Юта вздрагивает. Мегуми успевает это заметить. Возможно, Юта просто пугливый. Может. Так что Мегуми ничего не говорит и открывает ребятам дверь. — Вы будете оставаться? — спрашивает Мива мягким, ласковым голосом. Мегуми смотрит на часы и бросает: — Нет, я сейчас уеду. — Я тоже поеду, — выдыхает Юта, вставая со стула. Когда знакомая машина съезжает во двор, Мегуми расслабляется. И прячет подскочившие уголки губ. Попрощавшись одной поднятой рукой с Ютой, что ждёт такси и в ответ вновь мягко-мягко, но устало улыбается, Мегуми запрыгивает в машину. И Юта замечает, как вечно напряженные плечи Мегуми вдруг расслабляются, как весь Мегуми, завидев машину, смягчается, как острое лицо становится не таким хищным. И Юта отлавливает, как тот старательно прятал мягкую, небольшую улыбку в сжатой острой челюсти. И теперь замечает это. Замечает, как, сев в машину, Мегуми до конца расслабляется, как вечно серьёзное лицо, что Юта немного успел изучить за три часа, становится совсем осторожным, даже мягким. Как в нем вовсе перестаёт читаться хищность. Это интересно. Потому что да, Мегуми интересный, однозначно интереснее многих, кого Юта встречал. С кем Юта говорил. Потому что в Мегуми столько остроты выточенной, столько спокойствия и серьезности в глазах, столько какой-то хищности в движениях. Будто Мегуми всегда напряжен, будто ждёт нож в спину, и поэтому никогда не расслабляется и не поворачивается спиной. И это даже не фигурально, Юта действительно за все три часа ни разу не увидел спину Мегуми. Он всегда выходит последним, вечно повернут лицом, ну, или в крайнем случае — боком. Даже выходя в коридор, Мегуми ждёт, когда все отвернутся. И Юта сначала заметил это случайно, просто выхватил краем зрения, потом стал приглядываться, потом выявил закономерность. Мегуми действительно не поворачивается спиной. Мегуми действительно напряжен постоянно, будто облачает себя в стальные доспехи, будто жизнь настолько часто обтачивала, что пришлось нарастить вторую кожу. Вольфрамовую. И вот, Юта замечает, как, залезая в машину, Мегуми тянется закрыть дверь и показывает водителю спину. Ох. Юта хмурится, но обдумать происходящее не успевает — подъезжает такси. Все-таки кому-то Фушигуро Мегуми доверять ещё может.