Умереть бы под его пальцами

Дверь автомобиля захлопывается, и в нос бьет незнакомый запах. Мегуми хмурится. Ну, запах не совсем незнакомый, он попросту перестал знакомым являться где-то полтора месяца назад. Как раз со смерти дедушки Юджи и… и Сукуны. Иногда осознавать, что это их общий дедушка — немного странно. Так же странно, как теперь ощущать в машине старый, не пропитанный концентратом табака запах. Запах, что возвращает в моменты, когда все ещё было не так сложно, когда было не так холодно — и за окном, и внутри. Когда не было все за монолитными льдинами скрыто, когда наросты стали и вольфрама по одному отцеплялись, когда Мегуми стал ещё кому-то доверять. Когда учился доверять. Но Мегуми все равно не стал бы в то время возвращаться: то, что он имеет сейчас, куда ценнее, пусть и достаётся с огромным трудом. Так что мысли он быстро из головы откидывает, и те стукаются об черепную коробку — неприятно. Запах все ещё бьет в нос своей резкостью, отсутствием привычности и узнаваемости. — Ты бросил курить? — интересуется Мегуми с каким-то оттенком недоверия. — Да, давно пора было это сделать, — подтверждает Сукуна и тут же спрашивает с нотами напускного отчаяния: — Если я поцелую тебя сейчас, ты меня убьешь? Машина до сих пор стоит у дома, и Мегуми окидывает взглядом стоящего на пороге Юту, который почему-то цепляется взглядом за машину, вернее, откровенно на неё палит. В причинах разбираться Мегуми не хочется, потому что их вовсе может не быть. И он тут же бросает: — Да, но если перестанешь стоять и наконец заведёшь машину, то дома мы окажемся быстрее. Количество сарказма во всей фразе переваливает за дохуя, но Сукуна на это лишь хриплый смешок издает. Он так соскучился по этому хриплому, низкому и спокойному голосу, по объему язвительности в нем. Соскучился по хмурым бровям и острым скулам, по точеной челюсти и сизым, пропитанным сталью глазам. Соскучился по взъерошенным, колючим волосам, по короткой, но мягкой улыбке. Сукуна соскучился по Мегуми. И, Боже, они не виделись всего полторы недели, это не должно быть катастрофой огромного масштаба. И оно не было катастрофой, Сукуна увяз в работе, как в ебучем болотце; Сукуне хватало тех редких сообщений, тех разговоров-пятиминуток, в которых они просто рассказывали, как у каждого дела. Пиздеж. Нихуя Сукуне не хватало. Потому что никакие сообщения, никакие разговоры-на-пять-минут не заменят Мегуми настоящего, Мегуми с его вечно невпечатленным лицом, Мегуми с хмурыми бровями, с силой, облаченной в доспехи из крови и плоти, — это все доступно лишь при сосуществовании в пределах нескольких метров. И теперь, когда Мегуми на расстоянии вытянутой руки, когда Сукуна впечатывается взглядом в это знакомое, отдающее в груди теплом точенное лицо — хочется сгрести Мегуми в охапку и сжать до атомов. Так, чтобы совсем впаяться. Хочется зацеловать это бледное, острое, уставшее лицо, хоть Сукуна и знает: Мегуми пошлёт его на хуй с этой просьбой. Ну, собственно, на хуй сходить Сукуна не то чтобы против, особенно если хуй не чей-нибудь, а очень даже определ… Мегуми пошлёт его ещё куда подальше, додумай Сукуна эту мысль. Так что Сукуна проворачивает ключи, с движением кисти синхронно прокручивает сказанное Мегуми. «Дома» — проносится у Сукуны в мыслях. И, вообще-то, это не первый раз, когда Мегуми квартиру Сукуны домом кличет, но каждый раз «дом» звучит все мягче, все правдивее, с каждым разом все теплее на рёбрах оседает. Блядь. Сукуна ненавидит количество горящего красного на светофорах. Они буквально попадают на каждый. на. каждый. ебучий. красный. И, остановившись на очередном горящем красным светофоре, который к тому же горит шестьдесят блядских секунд, Сукуна недовольно и явно раздраженно цокает — у него нет столько терпения во внутреннем хранилище. Хриплый, гортанный смех выбивается из легких, и Мегуми его даже не блокирует и позволяет себе громко рассмеяться. — Видишь, вселенная против того, что бы ты меня целовал, — выдыхает Мегуми нарочито грузно, с легко читающимся сарказмом. — Если тут нет ни души, то сойдёт? — спешно бросает Сукуна, глядя на таймер светофора. Пятьдесят шесть. От ответа Мегуми зависит насколько сильно Сукуна возненавидит или все же немного меньше возненавидит красный. — Да, — тихий выдох. Сукуна ещё раз вглядывается в таймер: Пятьдесят одна. Он не намерен попусту тратить ни секунды. И тут же тянется кистью к лицу Мегуми, замечая, что тот сам придвигается ближе, и черт. Ощущение мягкой кожи под своими пальцах и ладонями — то, по чему Сукуна скучал. То, что было так необходимо. И ещё секунду они смотрят друг другу в глаза, пока Сукуна осторожно, завороженно и медленно поглаживает чужую скулу. И спустя мгновение подаются вперёд, сливаются в поцелуе, в котором столько тоски, столько нежности и мягкости, что она плавит все ледники внутри. Что Мегуми, чуть продрогший, оттаивает до конца. И губы Сукуны — влажные и мягкие, желанные и необходимые. И руки Сукуны — тёплые-тёплые, ими бы предотвращать обморожение. И они, кажется, уже предотвращают, уже спасают Мегуми от окоченения, что слишком быстро ведет к неминуемой смерти. Мегуми подаётся вперёд — ближе, теснее; цепляется за губы, как за глоток воздуха, как за крошку тепла. Зарывается пальцами в чужой затылок, чувствует под ними мягкость волос, под губами — мягкость чужой кожи. И Сукуна сам тянется ближе, потому что нутром в Мегуми впаянный, потому что… Но Мегуми тут же кладёт ладони на чужие плечи, заставляя Сукуну отодвинуться. Четыре секунды. Ну да. Сукуна же единственный тут, кто потерял счёт времени, кто о времени даже не думал, давно позабыл, потому что был занят кое-чем более значимым и важным, но Мегуми-то следил. Почему-то становится тоскливо от осознания, что Мегуми считал, что, может быть… Сукуна не додумывает. Вжимает газ. Замок щёлкает, и стоит пройти на порог и захлопнуть дверь — Мегуми тут же вжимает Сукуну в стену и накрывает чужие губы своими. А, нет. Все же Мегуми тоже голову кренит, даже если он в состоянии секунды отсчитывать. Откуда в Мегуми столько концентрации, чтобы за временем следить, — Сукуна спросит позже. Но теперь нет ни людей вокруг, ни ебаного таймера на шестьдесят. Теперь в их распоряжении целая вечность, только им доступная. И Мегуми вжимается в Сукуну всем телом, Мегуми ворошится руками по широким плечам и стаскивает с Сукуны пальто, и то летит на пол, Мегуми тут же сбрасывает с себя куртку туда же, и та падает со звенящим звуком от бьющихся об плитку застежек. Мегуми вжимается телом, целует с напором и жаждой, одной рукой поглаживает затылок, мягко, благоговейно, тоскливо, и желанно, второй — шарится по чужой шее, очерчивает большим пальцем кадык, задевая его ногтем, и тут же спускается рукой ниже и ниже. А Сукуна с той же жаждой отвечает, мешает в поцелуе и голод, и нежность, и ту же тоскливость, с тоскливостью Мегуми надвое помноженную. Прижимается руками к острым скулам, о которые, казалось бы, порежешься, но Сукуна готов, он всегда будет подставлять под лезвия скул руки, даже если это грозит распоротыми ладонями — всегда продолжит притягивать к себе ближе. И они так близко — будто сшиты. Будто вшиты. И Сукуна сквозь ткань одежды чувствует чужое-родное тело, чувствует рельеф мышц и тепло, исходящее от чужой грудной клетки, и не может выдержать — просяще хрипит в поцелуй. Потому что не чувствовать Мегуми на губах столько времени — сродни аду. Потому что не видеть Мегуми полторы недели — почти не видеть Мегуми вечность. И нет, Сукуна не не может существовать без Мегуми, Сукуна просто хочет существовать с Мегуми. А Мегуми хрипит сам и вгрызается в губы сильнее, и прижимается сильнее, теснее, ближе, казалось бы, куда ещё, но Мегуми прижимается. Мегуми всегда удаётся выискивать способы перепрыгнуть начерченный край. Перерисовать заданную планку. И он тянется цепкими пальцами к подолу чужой чуть свободной водолазки, и вытаскивает ее из брюк, и заползает руками под ткань, очерчивая горячую кожу. Потому что Мегуми нужно подтверждение — Сукуна здесь. Не выворот истосковавшегося сознания. Не иллюзия. Сукуна тут. Сукуна под его цепкими, длинными пальцами. А Сукуна хрипит в поцелуй от внезапного ощущения холода на своей коже, чувствует, как морозные пальцы Мегуми вжимаются в ребра, как бредут к груди дорожкой из льдинок. Сукуна умереть готов под этими пальцами. Лишь бы Мегуми дотрагивался, лишь бы была возможность Мегуми чувствовать. Когда воздуха в легких становится катастрофически мало, Сукуна отстраняется. И пару мгновений всматривается в бледное лицо, в острые скулы, во взъерошенные чёрные волосы, в тяжело дышащего Мегуми, губы которого от частого дыхания подрагивают, губы которого в темноте прихожей все равно зацелованные, влажные и яркие, настолько яркие, что могут служить Сукуне путеводной звездой. В принципе, путь его всегда лежит именно к ним. Так что путеводная звёздочка из них однозначно рабочая. И Сукуна видит: взгляд Мегуми чуть прищуренный, потому что время упало далеко за полночь; видит, как чёрные брови чуть тянутся наверх, желая этот прищур с глаз отогнать. И Сукуна думает: как вообще продержался полторы недели? Как смог прожить без ощущения цепких длинных пальцев на своей коже? Как смог существовать без возможности Мегуми увидеть, Мегуми почувствовать, Мегуми вживую услышать? И, Боже, Мегуми настолько в нем пророс?.. Сукуна настолько в Мегуми увяз? И он хрипит осторожно, с долью отчаяния в голосе: — Давай съедемся. Тишина нависает, и Сукуна буквально видит и чувствует, как в темной макушке идёт мозговой процесс: как холодные руки на собственной груди замирают и останавливаются, как брови съезжаются к переносице, как губы, ещё не восстановившие дыхание, поджимаются. Пока вердикт не вынесен, Сукуна думает, что от отказа, конечно, потеряет что-то, но не так много — они и так в этой квартире сутками. Ну, потерпит он частый сон в одиночку, потерпит невозможность видеть с утра сонного, заторможенно моргающего Мегуми. Настолько трогательного Мегуми-волчонка, что сердце щемит от одного взгляда. Мегуми, что часто сидит на кухне, закинув одну ногу на стул и опираясь на неё рукой, и видеть это — всегда сокровище. Потерпит невозможность Мегуми касаться, когда иметь возможность касаться его, чувствовать на себе его касания — благословение. Когда слышать хриплый и такой редкий смех — величайшая драгоценность. Сукуна потерпит, даже если это будет стоить ему всех внутренних сил. Сукуна загрузит себя работой побольше, так, что бы времени на мысли о Мегуми времени не оставалось, и потерпит. (Сукуна знает, что все равно будет о Мегуми думать) Ничего страшного. — Только если я буду платить половину за съем, и все остальные расходы тоже делим поровну, — вдруг спокойно и стократно выверено произносит Мегуми. А, так вот что он так долго обдумывал. Что ж, Сукуна был к этому готов. И, вообще-то, он не против платить за все сам, потому что ресурсов на это хватает и желание тоже есть, а Мегуми вообще-то студент, которому ещё дохуя денег сливать на краски, холсты, кисти и все остальное, — Сукуна не очень разбирается, — но внутренний комфорт Мегуми всегда был его приоритетом. Потому что он знает, что значат для Мегуми деньги. И что Мегуми никогда не позволит за себя систематически платить. Никогда не позволит себе зависеть от кого-то. Денежно тем более. В голову вклинивается первая часть фразы, и, бля, кое-что стоит прояснить, так что Сукуна уточняет: — Это моя квартира. Мегуми хмурится сильнее. Потому что и машина, и квартира, и Сукуна всегда четко обозначает: «мое». И ох. Ох… Мегуми подумает об этом позже. — Тогда я плачу коммунальные платежи полностью — это твоя квартира. Сукуна подавляет желание закатить глаза. — Половину, Мегуми, — в голосе слышатся нотки раздражения, и Сукуна продавливает их в нутро глубже, продолжает чуть мягче и спокойнее: — Я слишком давно купил эту квартиру, чтобы ты платил за неё сейчас. Сукуна видит, как в лице напротив что-то меняется, как стискивается челюсть и отводится взгляд, как в нем зарождается раздражение. Сукуна знает, как тяжело Мегуми принимать что-то. Как тяжко чувствовать денежную несправедливость. Как тяжело соглашаться жить в чужой квартире. И Сукуна не будет настаивать, если Мегуми откажется. Потому что Мегуми все ещё будет рядом. Этого должно быть достаточно. В конце концов, необязательно жить вместе, это так — прихоть Сукуны. И Сукуна может своё «хочу» засунуть так глубоко, что бы наружу совсем не вылезало. Что бы всплывало на поверхность лишь иногда, но всегда можно привязать камень, что потянет ко дну. Это не должно быть большой проблемой. Сукуна слишком во многом себе уже отказывал, слишком к многим «хочу» систематически привязывал камни — уже привык. Уже механизм знает, знает, как искоренить желание, проигнорировать его, отогнать от себя так, что уже даже не вспоминаешь. Так что отказ Мегуми не должен стать проблемой. Сукуна смирится, Сукуна продавит своё «хочу», Сукуна… А Мегуми вдруг вздыхает грузно и шепчет: — Хорошо. Давай съедемся. Мысль, вдруг пришедшая Мегуми в голову, оседает на кромке мозга пеплом, и он от чувства морщится. Сукуне важно, что бы было только «его»: квартира, машина. И Сукуна предлагает съехаться — Сукуна впускает, перетаскивает его в «мое». Чтобы он стал частью «мое». У мысли нет как таковых обоснований, на то они и резко приходящие в голову. Панический страх от кого-то зависеть, кому-то доверять — вот причина резко пришедшей мысли. Доверие — уязвимость. Константа мира Фушигуро. Уязвимых ломают, уязвимым протыкают спину топором, уязвимым с характерным хрустом ломают позвонки один за другим. Но Мегуми соглашается, Мегуми учится доверять, учится подставлять спину. Потому что те, кто подставляют спину, кто обнажают ее, исключая любые возможности защиты, любые доспехи и панцири, — те поистине сильны. И это страшно. Невъебически страшно. Но Мегуми всегда упирается пятками в землю и с вызовом смотрит своим страхам в их искривлённые рожи. А в лице Сукуны вдруг проступает тепло, и сколотые черты вдруг кажутся чуть смягчившимися, такими, какими слишком часто в последнее время становятся, стоит в поле зрения появиться одному конкретному парню. Тёплые руки оборачиваются вокруг чужого тела и стискивают Мегуми в объятиях, все ещё не так сильно, лишь обвивая чужую талию. Сукуна всегда даёт возможность от проявления тактильности улизнуть. Сукуна всегда даёт Мегуми выбор, потому что если это не выбор Мегуми — в этом нет никакого гребанного смысла. Мегуми выбрал жить с ним сам — эта мысль оседает на рёбрах теплом, и дышать становится проще и легче, и каждый вдох чистый и выверенный, и Сукуна шепчет точно в ушную раковину: — Спасибо, я могу помочь с перевозкой вещей. — Я могу перетаскивать их частями, — произносит Мегуми спокойным и тихим голосом, забредая руками под чужой водолазкой к спине и обнимая Сукуну в ответ. Объятия не должны были стать привычкой Мегуми. Мегуми абсолютно не тактильный, он отворачивается от любых прикосновений, даже самых осторожных и легких, даже самых мягких и случайных. Он выползал из всех попыток Сатору его обнять, уворачивался от рук Юджи, и вот. И где сейчас Мегуми? В привычных объятиях Сукуны. Когда те стали привычными, Мегуми не очень хочет вспоминать и как-либо анализировать. Возможно, Мегуми стал чуточку сильнее, поэтому позволять другим себя касаться — не так сложно. А может, Мегуми наконец в обучении доверию каких-то успехов все же достиг, и теперь может доверять настолько, что бы дать к себе прикоснуться. И они стоят так ещё мгновение, маленькую вечность, совсем крошечную, но вечность. А потом наконец разуваются, потому что напрочь забыли это сделать, пока были заняты друг другом, и вешают скинутые на пол вещи. Спальня встречает их темнотой ночи и расстеленной кроватью, и Сукуна расспрашивает Мегуми о первом дне в вузе, а тот принимается рассказывать. Не особенно заинтересованно, потому что день прошёл скучно-никак, если не считать последние его часы. Сукуна кидает на кровать оставленные когда-то Мегуми вещи — спортивные штаны и затасканную футболку, а тот благодарственно кивает и тут же принимается стаскивать с себя одежду. Сукуна, следуя примеру, тоже переодевается и следом ложится на кровать, потому что несмотря на то, что Мегуми послушать невероятно хочется, устал он не меньше. Когда Мегуми упоминает про какого-то парня, у Сукуны плохая память на имена, взгляд его уловимо нет, не смягчается, не теплеет, нет… Сукуна не может разобрать, что именно меняется в бледном лице. Все варианты кажутся дотошно неправильными, кажутся полнейшим бредом и иллюзией собственного ревнивого мозга — Сукуна знает, что ревнив, что на это есть ряд весомых причин, но он никогда не дает этому вылиться на поверхность, так что проблем быть не должно. Но в глазах Мегуми с рассказом о художнике действительно загорается интерес, и голос его становится чуть-чуть, едва уловимо, но мягче. И теперь это не сухая констатация фактов, чем являлся пересказ всего дня, теперь это заинтересованность. Сукуна отмахивается, потому что, блядь, Мегуми теперь друзей не заводить что-ли? Мегуми нашёл единомышленников — это важно и ценно. Приобрёл тех, с кем движешься в одном направлении — плыть куда-то вместе гораздо легче. Уголки губ разъезжаются в разные стороны: один вверх, второй вниз. Потому что Сукуна действительно рад. Потому что Мегуми достоин всего мира и чего-то куда большего всего мира, и Сукуна отдал бы ему все; потому что наконец-то Мегуми жизнь стала отдавать по существу, по заслугам, потому что Мегуми обрёл тех, с кем может куда профессиональнее и практичнее обсудить то, чем живет. И это ценно, это важно. Если это делает Мегуми счастливым, то Сукуну это счастье тоже касается. То Сукуна тоже счастлив, за Мегуми счастлив. А потом, когда рассказ заканчивается, когда обмен восторженными репликами заканчивается тоже, Мегуми упоминает Сатору. И Сукуна тоже немного заканчивается. Потому что о произошедшем двух недельной давности Мегуми все ещё не знает, и, вообще-то, обязан знать. Но это не то, что говорят по телефону в коротких, пятиминутных разговорах. Это не то, о чем пишут в сообщениях. Особенно, учитывая желание Мегуми все контролировать. Контроль позволяет тебе не быть уязвимым, успеть вовремя закрыть брешь. А в тот единственный день, когда Сукуна имел возможность рассказать, они были на выставке, у Мегуми были экзамены, и это определённо не то, что стоит слышать перед важным событием. Сукуна себя оправдывает. Потому что при большом желании сказать можно было, при большом желании можно было найти время. Но у Сукуны не было на это сил. У Сукуны не было на это мужества. Потому что фраза «я пил с твоим отцом две недели назад» звучит, в принципе, нормально. Если она не адресована Мегуми. Потому что у Мегуми желание проконтролировать доходит до апогея. Потому что Мегуми важно, чтобы рассказывали. Неважно что именно от него скрывают, но если скрывают — проеб доверия. Сукуна знал это, и все же. И все же… — Подожди, мне нужно кое-что сказать, — вдруг начинает он, и голос звучит непривычно ломким, сиплым и зажатым. Мегуми с фразой невпечатленно дёргает бровью. — Я виделся Сатору две недели назад, до твоих экзаменов. Спустя секундную долю тишины, прежде чем Мегуми успевает как-то стреагировать и что-либо сказать, Сукуна продолжает — и в этот раз голос его сквозит усталостью, монолитной заебанностью, которая, вообще-то, Мегуми знакома, но все равно звучит непривычно и даже незнакомо. — Мы пили вместе. Я не мог тебе сказать, не потому что есть какие-то супер веские причины, просто… Просто это не то, что ты мог бы проконтролировать, а я не хотел тревожить тебя до экзаменов. Да уж. Звучит как ебаное оправдание. И, вообще-то, Сукуна не сделал ничего такого, за что тут нужно стократно вымаливать прощение. Но это Мегуми. И для Мегуми важно — говорить. Для Мегуми молчание сродни предательству. Тишина повисает в воздухе, давит трёхтонным грузом на позвонки, и если бы Сукуна не лежал на матрасе — сломался. И тишина сгущается, забивается в глотку, встаёт поперёк неё ножом — режет. И душит. Душит. Душит. Душит так, что Сукуна вдыхает полной грудью в попытках воздуха хоть немного добрать, но получается куда паршивее, чем он надеялся. Надежда. Такая типичная человеческая ошибка. И Сукуна надеялся, что Мегуми отмахнется, что это не станет чем-то значимым. Но надежда все ещё — самая тупая человеческая ошибка. И значимым это становится. Потому что тишина все ещё висит в воздухе, и, кажется, скоро так же виснуть будет уже Сукуна. Где-то территориально… под потолком. Сукуна знает: таким мудакам, как он, счастья не положено. Тем, кто всю жизнь корчил из себя мудака, кто стал мудаком, — не положено тем более. Тем, кто выступает бракованным оригиналом, тем, у кого есть рядом улучшенная копия, — не положено вдвойне. И Сукуна почему-то решил, что мудачье искоренил, что оно ушло вместе с появлением Мегуми в его жизни. Что Мегуми — плата за многочисленные страдания. За двадцать пять лет существования. За двадцать пять лет выживания. Мир Сукуны изменился. В нем появился Мегуми. И обстоятельства поменялись. Но нутром Сукуна тот же. А мир существует изнутри наружу. И теперь Сукуна пожинает плоды своего закостеневшего ублюдства. Если Мегуми его пошлёт, если накричит и уйдёт — это будет ожидаемо, это будет справедливо. Того, кто является ублюдком, из ублюдства не вытащишь. Из легких Мегуми вырывается шумный затяжной выдох, и Сукуна успевает заметить, как в сизых глазах мелькает боль. Пусть и мелькает всего на мгновение, на долю секунды, но этого хватает, чтобы Сукуна понял, насколько он проебался. Потому что за толстыми слоями вольфрама, за стальными доспехами, за черепашьим панцирем, сотнями оков и дверей, Мегуми скрывает из хрусталя сделанное сердце. И тем, кто обходит всю защиту, кому Мегуми позволяет ее обойти и коснуться сердца, — разбить его, хватает и одного неосторожного касания. Спустя еще секунду, — кажущуюся вечностью, — давящей, вспарывающей брюхо тишины Мегуми шипит зло: — Чего ещё я не знаю? Фраза не должна бить, у Сукуны попросту нет никакого ебаного права боль чувствовать, когда именно он — тот, кто все испортил. Кто раз за разом проебывается. Кто никогда не позволяет себе забыть, насколько хрупкое у него в руках. Но мир работает изнутри наружу. А изнутри Сукуна мудак. — Это единственное, что я не сказал. Чёрные брови дергаются в нарочитом, саркастичном удивлении, и Сукуна вновь улавливает оттенок горечи на дне радужки. Он отогревал этот взгляд месяцами. И позволил ему обрасти льдом всего за секунду. — Встреча с Юджи тоже была единственным, о чем ты мне не сказал, — выплёвывает Мегуми и после фразы стискивает челюсть и сводит брови к переносице. И это не обыкновенно хмурые брови. Их уголки ползут наверх, и Сукуна видит — это боль. Это попытки эту боль за слоем стали в сжатой челюсти скрыть. Сукуна хрипит: — Мне сложно говорить тебе о том, что тебя расстроит. Но есть вещи, которые я должен делать. Выходит так вымученно и виновато, что желание болезненно заскулить приходится изрядно контролировать. Но Сукуне нужно было отдать Юджи деньги, Сукуне все ещё нужно как-то налаживать отношения, когда до этого он вёл себя исключительно по-ублюдски. Нужно было поговорить и с Сатору, потому что тот Сукуне не доверяет, едва ли после встречи больше стал доверять, но все же. Но Сукуна попытался, пытается налаживать что-то, пытается так, как никогда в своей жизни, в которой приходилось только рушить. Обрубать мосты. Рушить. Уходить. Сжигать мосты. Рушить. Сбегать. А теперь. Восстанавливать дощечки. Собирать по кусочкам. Зализывать раны. Пытаться вызвать доверие. И это сложно, у Сукуны никогда не было в этом опыта, поэтому выходит изрядно паршиво. Сизые глаза убегают, устремляют взгляд куда-то в лежащее рядом одеяло, прикрываются. Челюсть сжимается сильнее. И Мегуми, наконец сжав ее почти до хруста, разжимает и раздраженно шипит: — Я понимаю. И злюсь не за то, что ты делаешь, а потому, что ты ничего не говоришь. Цепкие пальцы с силой сжимают ткань одеяла, и Мегуми ещё раз грузно выдыхает, прикрывая глаза, и произносит следом: — Я злюсь на тебя. Ты ничего не говоришь, а последствия нам разгребать вдвоём. Дополнительные проблемы — непосильная для меня ноша. Кулаки жгутся желанием Сукуне въебать, но Мегуми давно вырос из этого способа решать свои проблемы. Когда ты в средних классах, избивать школьных мудаков, скрываясь за кодексом справедливости — кажется не таким уж несправедливым поворотом событий. Когда ты в средних классах, так можно оправдывать неспособность грамотно проживать эмоции. И хватит с Мегуми даже той пассивно-агрессивной попытки сделать Сукуне больно, когда он вдавливал в гематомы кусок замороженного мяса. Сукуна бил словами — Мегуми вдавливал холод сильнее. В общем, они друг друга стоили. Но Мегуми все ещё чувствуют вину за это. Он цепляется взглядом за виноватое лицо Сукуны, что, вообще-то, злость нихуя не уменьшает, скользит взглядом выше. А там, в брови, сквозит шрам, оставленный Юджи. Этот шрам никогда не перекроет тот, что оставил Сукуна Юджи. Не перекроет то, насколько Сукуна исполосил маленькое детское сердце. Но этого шрама недостаточно, чтобы боль, принесенную Сукуне родителями, оправдать. Мегуми слышал обрывками о детстве Сукуны, тот упоминал, что его скинули сразу на дедушку, что родители никогда не появлялись в его жизни. Мегуми знает, как тепло Юджи отзывается о родителях. Сложить два и два и понять, что родители были включены в жизнь лишь одного ребёнка — совсем не трудно. Понять, насколько брошенным себя чувствовал маленький Сукуна, Сукуна, вдруг понявший, что, оказывается, родители не ко всем так равнодушны. Что кому-то они все же готовы дарить заботу и любовь. Понять, насколько тяжело было маленькому Сукуне взращивать себя в гневе и зависти. Насколько тяжело в таких чувствах вырасти хоть чем-то на человека похожим. Насколько сложно выкорчевать из себя зависть, откинуть гнев, начать жить так, как считаешь нужным ты. Не цепляться за то, что тебя предали. Да, бросили. Да, брату доставалось в тысячу, в миллионы миллиардов раз больше. Потому что между ничего и хоть что-то великая пропасть. Да. Такова реальность и этого не изменить. Поэтому нужно собирать себя самому, вставать раз за разом, потому что не на кого положиться, потому что у тебя есть только ты и твоя сила. Потому что после переломов, коими награждает тебя жизнь на пути, нужно продолжать вставать и шагать, опираясь на переломанные конечности. Превратить открытый перелом в трость. И шагать, шагать, шагать. Когда все лавры достаются братцу — это больно. Ощущать себя покинутым, брошенным, отвергнутым — страшно. Это сложно искоренить, сложно убрать, но возможно. И Сукуна понемногу старается, маленькими шагами, опираясь на сломанные косточки. Да, шагами не самыми правильными — как шагать не заваливаясь, когда из голеней торчат кости, — не совсем в ту сторону, но, возможно, это откроет новый путь. Может, тот шаг, который ты думаешь, что делаешь не в ту сторону — становится шагом, направляющим тебя к истине. Может, когда ломают кости ног, когда припадаешь к земле от боли — открываешь новый путь, тот, что не доступен взгляду, устремлённому вперёд и вверх. И больше всего Мегуми злится не на Сукуну, поломавшего Юджи, не на Юджи, неспособного свою злость выражать более гуманными способами. Мегуми злится на их родителей-мудаков. На родителей, неспособных взять ответственность за своих детей. Мегуми это как никому другому знакомо. Злость немного затихает, но не проходит полностью, потому что… Стоп. Блядь. Ну да. Гулкий смех вырывается из легких, когда в голове Мегуми собирается пазл из нескольких составляющих. — Так значит, ты был там в тот день, — усмешка в конце фразы звучит совсем болезненно и надрывисто. — Я реально думал, что поехал крышей, когда почувствовал запах твоих сигарет на кухне. Мегуми вдруг вспоминает, что Сукуна больше не курит. Горечь оседает на языке пеплом. Сукуна ничего не говорит. Слов в голове попросту не находится, поэтому он позволяет Мегуми прозлиться. Он позволит себя ударить, если это будет нужно. И откуда в Сукуне столько жертвенности? Столько агрессии, направленной на себя? Столько желания подставиться под оплеуху, если это будет означать, что Мегуми все равно что-то к нему чувствует. Ненависть лучше, чем ничего, — думает Сукуна. Но Мегуми не испытывает ненависти, Мегуми говорит: «я злюсь», Мегуми стискивает в руках одеяло, чтобы эту эмоцию куда-то деть. А потом проходит секунда. И мгновение, в которое, казалось бы, все начало становиться на свои места, рушится. Обваливается. И вдребезги. В сизых глазах что-то меняется, и сидящий на кровати Мегуми весь зажимается, замирает, хмурит брови. Потому что ещё один пазл сложился в голове. Не самый приятный пазл. И если Сукуна не делал вид, что ничего не было, если сказал сразу, как только речь зашла о Сатору… То Сатору спросил Мегуми, когда он приведёт домой Сукуну. То Сатору сделал вид, что с Сукуной не встречался. И хуже молчания только одно. Ложь. Хриплая, надломленная усмешка слетает с сухих губ, и следом Сукуна слышит тихое, разочарованное: — Сатору спрашивал, когда я тебя приведу, — проходит пару секунд, прежде чем Мегуми чуть спокойнее продолжает: — Он сделал вид, что встречи не было. Ох. — Блядь, — вырывается из легких Сукуны, и он тут же вспоминает слова Годжо о том, сколько мудацкого тот в своей жизни делал. Что ж, либо из мудацкой солидарности, либо из чистого желания, Сукуна проясняет: — Скорее всего, это была проверка, рассказал ли я тебе. Когда я уходил, Сатору спросил, знаешь ли ты о том, где я сейчас. И, когда Сукуна замечает, что Мегуми хмурит брови сильнее, добавляет: — Годжо было важно увидеться со мной один на один, потому что он мне не доверяет. И вот теперь из легких Мегуми вырывается шумный, долгий выдох. И Мегуми расслабляется. Потому что он тоже знает это. Потому что Сатору на похоронах задавал сотню вопросов, потому что было видно, как Сатору переживает из-за выбора Мегуми но все равно ничего по этому поводу не говорит. А вот разобраться со всем самому — очень в духе Сатору. Что ж, Мегуми все равно с Сатору об этом поговорит. И теперь, с пониманием и сжатым в руках одеялом, злость утихает. Потому что сейчас, когда она прожита, когда они с Сукуной поговорили словами через рот, — что является очень искусной техникой, обычно неподвластной Мегуми и Сукуне, — злость приходится только отпустить. И Мегуми произносит: — Пожалуйста, говори мне даже то, что меня расстроит. Молчание и ложь расстраивают меня сильнее. Сукуна наконец осмеливается поднять взгляд, а в чужих глазах все ещё раздражение, но еле уловимое, почти незаметное, и он тихо-тихо, будто боясь спугнуть, говорит: — Хорошо, обязательно. Ты все ещё злишься? — Немного. — Могу я тебя обнять? И голос звучит до того тихо, надломленно, что Сукуна сам этого пугается. Такой слом — непривычно. Сукуна всегда — ядовитость, сарказм и надменность. А теперь… А Мегуми, шумно вздохнув, отвечает: — Можешь. Сукуна осторожно привстает с кровати, опираясь на локти, и обхватывает Мегуми руками. Все ещё давая возможность вырваться. А Мегуми обхватывает Сукуну в ответ осторожно и бережно, и тянется вперёд, заставляя того вновь лечь обратно на кровать. И утыкается холодным носом в чужую шею, делает голубой вдох, заполняя истосковавшиеся легкие знакомым запахом. Теперь в нем нет табака, и Мегуми вдыхает охотнее. А Сукуна поглаживает чужую спину сквозь затасканную футболку, осторожно и бережно. Потому что Мегуми — сокровище. Сукуна уже дважды эту драгоценность чуть не потерял, чуть не сломал. И это, вообще-то, для людей характерно — проебываться. Главное эти проебы обсуждать, за проебы просить прощения. И исправляться. Пытаться менять что-то внутри, чтобы изменить что-то снаружи. А Мегуми вдруг прижимается сильнее и мягко, почти ласково шепчет: — Я соскучился. Со словами в груди что-то падает, разбивается самым лучшим, самым истинным образом, и Сукуна выдыхает хрипло, болезненно и бодается виском в висок Мегуми, бредёт носом по волосам, забываясь в них, вдыхая чужой запах, до отказа заполняя им легкие, бодается виском ещё раз, как истосковавшаяся псина. Да плевать как. Сукуна всегда готов побыть кем угодно, хоть псиной, если хозяином будет Мегуми. И он шепчет куда-то в ворох темных, мраком покрытых волос: — Я тоже соскучился, очень соскучился, Мегуми.