Умереть бы под его пальцами

Мегуми обещает себе оставаться собранным и спокойным, и, вообще-то, это никогда не было проблемой, потому что спокойствие и собранность — естество Мегуми. Ну, или не совсем. Или так было до появления одного, очень, блядь, конкретного человека в жизни. И теперь, он смотрит на Сукуну, который впервые за все время их знакомства откровенно его не замечает, потому что занят, по-видимому, охуенно важным делом: скачущим перед ним сайгаком Псом. У Мегуми не получается оставаться спокойным. Не получается быть невпечатленно-никаким. Не получается оставаться привычным Мегуми, что хмурость и серьёзность. Тепло за рёбрами опаливает сердце, и у Мегуми нет сил противиться, нет сил — и желания — тепло за искусственным холодом прятать. Особенно, учитывая, что тепло за рёбрами, видимо, охуительно занятое, потому что захаживает к Мегуми редко, настолько, что для подсчета всех визитов хватит пальцев двух рук. Так что Мегуми принимается в тепло с головой окунаться, чтобы пропитало, чтобы осталось в нем пусть и воспоминанием, но согревающим, но таким, что он сможет воспроизвести, когда до костей продрогнет, и тепла в теле совсем не останется. И, вообще-то, это идея самого Мегуми — пойти гулять с Псом в парк. И предложил он потому, что Сатору пару дней назад около часа в своей воодушевлённой и взвинченной манере драматично рассказывал, какой сэр Пёс предатель, как вопиюще несправедливо обошёлся с Сатору, примкнув к ногам Сукуны, да и еще, о Боже, посмев положить морду на чужие колени, а Сукуна, к огромному удивлению Сатору, оказывается, собак не то что любит, обожает. И ещё около сотни фраз о предательства сэра Пса и мягкости Сукуны, что задумчиво зарывался пальцами в шерсть пса. И если что-то эгоистичное в Мегуми с рассказом просыпается, если внутри обнаруживается что-то очень похоже на зависть к Сатору, что видел Сукуну таким… То это так. Исключительно случайность. Но Мегуми все равно зовёт Сукуну пойти с ним. И Псом, куда же без главного звена! Зимний парк встречает их тонкой прослойкой хрустящего снега под ногами, укутанными деревьями и солнцем, что отражается на снегу мягким, совсем не рябеющим светом. Пока они идут в тишине, совершенно приятной и такой нужной тишине, позволяющей вдохнуть полной грудью и наконец отдохнуть: от работы, от учебы, от проблем и съедающих мыслей. Мегуми вдруг ловит себя на мысли, что никогда прогулку как отличный способ времяпрепровождения даже не рассматривал, что он вообще не особый любитель прогулок, что куда охотнее посидел бы дома и просто с Сукуной поболтал. Но Пса все равно выгулять нужно, а Мегуми и так в последнее время этим совсем не занимается, перекидывая все на Сатору. И, вообще-то, Сатору отлично с поставленной задачей справляется, настолько, что и Пёс, и Сатору после прогулки абсолютно убитые расходятся по комнатам, не желая видеть друг друга примерно… до следующей совместной прогулки. И вот, Мегуми решил заявится на порог с целью все-таки хоть раз за неделю пса выгулять, а Сатору тут же навалился с расспросами, потому что уж очень давно сына не видел. (По меркам главного и самопровозглашенного короля-драмы-Сатору-Годжо не видеться четыре дня — не видеться вечность) Так что приходится улизнуть от тонны вопросов фразой, что он приехал с Сукуной, и тот ждёт его, чтобы они пошли гулять. А Сатору не отступает. Бросает: «так заходи с Сукуной». На что Мегуми только надевает на Пса ошейник и отвечает, что, конечно, Сукуне предложит, что, может быть, они зайдут через пару часов, как приведут Пса. А теперь, остановившись рядом с Сукуной, что стоит посреди заснеженной дороги, будто в землю впаянный, и следя глазами за крутящимся вокруг них псом, Мегуми замечает, каким взглядом Сукуна смотрит на Пса. Замечает, сколько в этом взгляде мягкого, настолько тёплого, что у Мегуми невольно жмётся сердце, и он вынужден отвернуться, но спустя секунду все равно взглядом к Сукуне возвращается. Отказываться от такой картины добровольно Мегуми явно оказывается не готов. И Сукуна ничего с Псом не делает, только наблюдает, пока тот возбужденно наворачивает круги, однозначно радуясь новой встрече с недавним, но охуительно хорошим знакомым. Мегуми вдруг абсолютно не понимает, а нахуй он тут нужен. Ну держит он эту игрушку, так Пёс все равно на неё не реагирует. Пес все равно нашёл себе занятие поинтереснее и теперь мельтешит вокруг Сукуны щенком воодушевлённым и обрадованным. А Сукуна стоит точно таким же щенком, всматривается в Пса глазами светящимися и ужасно мягкими, и на точеном лице тянется осторожная, едва заметная улыбка, от которой что-то внутри Мегуми рушится, и сердце сжимается трепетом и пронзённой мышцу нежностью. Возможно, Сукуна не верит, что кто-то может к нему хорошо относиться, поэтому так ярко реагирует на особый интерес со стороны Пса. Может, любовь к Псу и псам в целом обусловлена необходимостью тепло и любовь отдавать, но, вместе с этим, боязнью получать что-то в ответ. С собаками хорошо, когда любишь ты, тебе оказывается достаточно и односторонней любви, и ты не требуешь чего-то взамен, потому что требовать от животных в принципе бессмысленно. И Мегуми высматривает тянущуюся к холке крепкую татуированную руку, что тут же в шерсть осторожно зарывается, и треплет ее мягко, а Пес на касание гавкает звонко и радостно, требуя еще больше ласки, и Мегуми тут же кидает взгляд на татуированное лицо. А в нем с гавканьем что-то меняется, и уголки ползут в разные стороны куда охотнее и быстрее, чем раньше, и их больше не сковывает собранность и нарочитое невоодушевление. Улыбка тянет собственные губы ответно, и Мегуми старается отвернуться, но не выходит, потому что он все ещё от Сукуны не отворачивается. Даже в таких мелочах. Не может отвернуться. И Мегуми тут же заставляет Сукуну на секунду от Пса оторваться, когда с теплой усмешкой в хриплом голосе произносит: — У нас с Псом одинаково хороший вкус. А Сукуна тут же голову вскидывает и сначала хмурит брови крайне задумчивым жестом, — Мегуми буквально может видеть, как в этой макушке заводятся шестерёнки, — а потом вдруг взгляд его проясняется, и Мегуми уверен, что в бликах света замечает снизошедшее до Сукуны озарение. И Сукуна вдруг опять тянет губы в разные стороны — один краешек вверх, второй вниз — но теперь улыбка неловкая, явно смущенная, и Мегуми застывает. Потому что да, Сукуне всегда неловко принимать комплименты, даже завуалированные в шуточную форму, но сейчас улыбка смущенная, и это ярче, чем все остальные реакции на все остальные комплименты. И Мегуми замирает, потому что не может насмотреться. Потому что жадно глотает взглядом знакомое татуированное лицо, но теперь видит его совершенно иным, видит смущенным и мягким, и Мегуми желает запомнить каждую деталь, каждую мелочь. Потому что это очередное тепло, которое Мегуми прячет себе за ребра в сокровищницу, а достаёт лишь иногда, когда становится невыносимо морозно. Из секундного оцепенения двоих вытягивает звонкий лай. Ну да, что-то они совсем забыли о главном зачинщике торжества. Ох, как же тут без ежесекундного внимания к неебической личности охуительного сэра Пса! И теперь они вынуждены с места сдвинуться, пойти вслед за псом, торжественно и величественно ведущим их в глубь парка. И Сукуна наконец начинает диалог, спрашивает про учебу, про ребят, имена которых не запомнил, ну, вернее, запомнил только Юту и Чосо, потому что Мегуми упоминает эти имена куда чаще других. Второй в рассказах стал фигурировать намного чаще первого, потому что это единственный человек из всей группы, с которым Мегуми общается. А Юта все ещё в разговорах мелькает, потому что у него с Мегуми совпадает «окно», и они часто сидят где-нибудь вместе. И Мегуми светится, когда рассказывает об учебе, конечно, не без разочарований в лице изъебистых преподов и таких же изъебистых заданий, но Сукуна замечает короткую, осторожную, едва уловимую улыбку на чужих губах, и тает. И, Боже, он так за Мегуми рад. И Мегуми рассказывает, а Сукуна вслушивается, с неподдельным интересом задаёт уточняющие вопросы, пытаясь понять дисциплины Мегуми, названия которых Сукуне говорят абсолютное нихуя. И Сукуна язвительно комментирует запросы одного крайне доебчивого профессора, замечая на лице Мегуми ответное раздражение поведением преподавателя. И Сукуна рассказывает о работающих на него людях, которые иногда, кажется, забывают на кого они работают, потому что иначе объяснить их резкость в общении попросту невозможно; Мегуми закатывает глаза, говоря, что на месте Сукуны на неуважение тоже бы рявкнул, так что он, в общем-то, абсолютно его поддерживает. (Взгляд Сукуны все равно иногда тянется к Псу, важно возглавляющему шествие из двух человек) А потом Мегуми вдруг рассказывает про то, что должен доделать за полторы недели, вернее, за оставшиеся четыре дня, и упоминает наброски обнаженки, которые немного являются проблемой, потому что те не должны быть просто обнаженкой, но Мегуми ещё не нащупал, что именно хочет передать. И вот тянет же Сукуну за язык что-то. Возможно, разочарование тем, что ни разу не видел Мегуми рисующим. Может, зависть к тем, кто видел. Может, желание просверлить взглядом Мегуми работающего, Мегуми заинтересованного и вдумчивого, потому что сосредоточенный, тяжелый взгляд всегда притягателен. Сосредоточенный, тяжелый взгляд от Мегуми притягателен в сотню, в тысячу раз больше. В общем, что-то Сукуну определенно за язык тянет, когда тот бросает: — Можешь рисовать меня. И проходит секунда. Вторая. На третью Сукуна о сказанном начинает сожалеть. Проходит четвёртая секунда гребаного молчания — Сукуна готов отыскать способ вернуться в прошлое и заткнуться раньше выброшенной фразы. На пятую Мегуми наконец выдыхает: — Ты не против? — Я буквально предложил, — бросает Сукуна, все ещё маскируясь за искусственно выстроенным спокойствием, пока сердце откровенно сбоит. Вдох сделать не получается, выдох тоже не поддаётся лёгким, и Сукуне не ясны причины, ему и разбираться в них не хочется, у него нет времени на этот обыск и нахождение причинно-следственных связей. Но мысль о том, что Мегуми будет всматриваться в него, пока рисует, что Мегуми будет сосредоточенно всматриваться в него абсолютно обнаженного, лижет изнанку, и заставляет сердце обрушится, упасть в низ живота и отбивать сбившийся ритм там. Сукуна встряхивает головой, как мокрая псина, в надежде мысли отогнать, потому что нахуй. Об этом он подумает потом. Перед ними оказывается пустырь, Сукуна не может вспомнить, когда они успели до конца парка дойти — в его поле зрения и поле мыслей были куда более значимые вещи, чем отслеживание пути. А Мегуми напоминает спокойным и уверенным голосом: — Ты всегда можешь отказаться. — Я помню, — хрипит Сукуна, все ещё цепляясь за Пса взглядом, но теперь, как за единственную возможность мысли к чему-то притянуть, чтобы отогнать ненужные из них. Мегуми перемену в Сукуне замечает, конечно же, он замечает, и тут же переводит разговор, невпечатленно, но с долью мягкой усмешки в голосе говорит: — Если ты кинешь ему кольцо, он сойдёт с ума, — передаёт игрушку Сукуне, а тот, явно воодушевленный перспективой побеситься с сэром Псом, тут же кольцо хватает. Сам на щенка похож, — думает Мегуми. И тянет уголки губ в полуулыбке. Когда игрушка очерчивает в воздухе полуокружность и приземляется в траву, Пёс тут же бежит ее искать. И это типично-псовое, настолько привычное для Мегуми, что он не придаёт игре такого значения. А вот Сукуна… Ох. Мегуми замечает, сколько заинтересованности, какой-то неподдельной радости в глазах всегда спокойных и уверенных. Подмечает, как чужие уголки губ тут же, как по команде, дергаются в разные стороны, — Мегуми никогда не мог противостоять этой улыбке. Ну, не то чтобы Мегуми пытался. Честно сказать, он даже не пробовал. Сдался сразу же. Сукуна улыбается одним уголком вверх, вторым вниз, так, как Мегуми никогда ни у кого увидел. Одной показанной улыбки было достаточно, чтобы захотеть увидеть ее снова. Чтобы Мегуми оказался сейчас там, где находится: рядом с Сукуной. Сукуной, что сейчас искренне бесится с псом, что сам больше пса напоминает. И вот, Пёс привычно приносит игрушку точно в руки, даёт возможность за неё ухватиться — Мегуми знает, что это уловка. Об этой уловке Сукуна ничего не ведает, поэтому поддаётся. А Пёс игрушку из цепких зубов не выпускает, Сукуна предполагает, от кого тот мог этой хватке научиться. (Не раз на собственной коже чувствовал чуть иные цепкие зубы) Ну, или кто у Пса этой мертвой хватке научился. Тут, смотря, кто для кого учителем был. И Сукуна тянет игрушку на себя — Пёс мотает головой в разные стороны, пытаясь кольцо забрать. Что-то вроде перетягивания каната, — понимает Сукуна, продолжая играть по правилам великолепного сэра Пса. А Мегуми смотрит, и смотрит, и смотрит, и жадно под рёбра себе прячет такого Сукуну: по-детски радостного, пытающегося забрать у Пса игрушку и хмурящего брови в сосредоточенности, все лицо которого отражает желание непревзойденного Пса победить. Тихий одинокий смешок вырывается из гортани, и Мегуми сглатывает второй, потому что не хочет разбить момент, не хочет спугнуть. Сукуна всегда напоминал Мегуми хищника, озлобленного на весь мир, недоверчивого и ощетинившегося. Теперь Сукуна похож на пса, вот примерно такого же, как крутящийся Пёс рядом. Сукуна вдруг похож на щенка, и сердце с появлением мысли синхронно щемит, и Мегуми блокирует желание грудную клетку кулаком растереть, проверить, что так сильно болит, но болью исключительно сладкой и приятной. Сукуна до трогательного мягкий, сосредоточенный на гребаной игре с псом, и это невозможно. Боже-блядь-какой-Сукуна-невозможный. Мегуми молчит, потому что боится спугнуть, потому что Сукуна до того уязвимый сейчас, до того настоящий, что это больно, что Мегуми едва ли его таким видел, что видел в те разы, когда они лежали вдвоём в ванной, когда просто болтали, прерывая нить разговора бесконечными саркастичными шутками и язвительными комментариями, когда грела вовсе не вода, а ощущение чужого-родного тела на собственной коже. Когда Мегуми поднимал голову, и встречался с мягким, ужасно нежным взглядом Сукуны… И задыхался. И дышал полной грудью. И никогда не чувствовал себя настолько нужным. Настолько живым. И сейчас, когда Сукуне все же удаётся забрать игрушку, он победно хмыкает, — Мегуми сглатывает очередной мягкий смешок — бросает кольцо дальше, перед этим пытаясь Пса обмануть, сделав вид, что бросок уже сделан, но Сукуна явно недооценил способности своего оппонента. Потому что Пес в ответ на выходку смотрит лишь каким-то абсолютно невпечатленным взглядом — Боже, у них вся семья так смотрит? — и брови шерстяные вскидывает в жесте, что вопит: «ты сейчас серьезно?». Что ж. Сукуна явно забыл, в какой семье Пёс воспитывается, да и однозначно недооценил способности сэра Пса, которому во всем собачьем мире явно нет равных. (Во всем людском тоже, если не считать Мегуми, — мысленно заключает Сукуна) Мегуми все ещё только наблюдает, не решаясь в процесс вмешаться, лишь смотрит, даже когда Сукуна приседает, и черное пальто активно вбирает в себя снег, пропитывается им и становится ещё темнее, но Сукуне нет до этого дела. Сукуна даже, кажется, и не замечает вовсе. Зато Сукуне есть дело до носящегося рядом Пса, которого он треплет уже двумя руками, которого прижимает к себе бережно, но крепко, которому кидает кольцо, кажется, уже в сотый раз, и с которым после, в сто первый, играет в перетягивание каната-кольца. Мегуми не разрешает себе вмешиваться, не тогда, когда Сукуна, кажется, счастлив настолько, что в это неебически сложно поверить. Что это кажется миражем. Что Мегуми на мгновение думается: он тут явно лишний. Но наблюдать с расстояния, из тени — Мегуми не то чтобы против. Особенно, когда воодушевление Сукуны отражается своим собственным, обращённым к несвойственному поведению Сукуны. Когда восторг Сукуны отражается восторгом собственным, но направленным исключительно на самого Сукуну. Сукуна, кажется, счастлив. Блядь. Мегуми соврёт, если скажет, что пытается собственную искреннюю и широкую улыбку скрыть. Мегуми обещал себе оставаться спокойным и сдержанным. В итоге улыбается так, что скулы с непривычки ноют. Что хриплый смех выходит изнутри сам, совсем разрешения у Мегуми не спрашивая. (Вопиющей наглости смеху не занимать) Но Сукуна слишком увлечён Псом, чтобы замечать хриплый смех или искреннюю широкую улыбку, которой не было на остром лице, кажется, с самого рождения. Это тепло. Смотреть на такого Сукуну: радостного, по-детски улыбающегося, с глазами ясными, светлыми и добрыми, осторожно касающегося мокрой от снега шерсти влажными, от этой же шерсти, ладонями. Это до болезненного тоскливо. Понимать, что такими же мягкими, невероятно теплыми глазами он смотрит и на тебя, и смотрит с куда большим теплом, что такими же осторожными касаниями, хранящими в себе нежность, проводит и по твоей коже, и мягкости в них куда больше. Мегуми чертыхается себе под нос: не привык к накатившейся волнами нежности. И когда Пёс несёт игрушку в сто четырнадцатый раз, — Мегуми не совсем уверен в правильности подсчетов, потому что мысли отвлекало что-то куда более важное и ценное, — то Мегуми наконец в игру вмешивается, тихо, но уверено командует: «ко мне». Пёс тут же меняет траекторию — бежит к Мегуми в руки. И даже не играет в это вечное перетягивание каната-кольца, а сразу игрушку отдаёт. Сукуна удивляется. Мелкий собачий паршивец. Но это ладно, но то, что удивляет Сукуну куда больше, что, если быть совсем честным, заставляет впасть в полнейший ахуй и сразу же подняться с корточек, так это тихий выдох, из которого следует: «хороший мальчик». И Сукуну не удивляют слова, обычное обращение к животному, но Сукуну вводит в ступор голос, которым Мегуми говорит. Потому что Сукуна в принципе не знал, что Мегуми умеет так говорить, что спокойный и хриплый голос может звучать на пару тонов выше и звонче, настолько ласково-звонким, нежно-мягким, что Сукуна. Ну, в ахуе. Конкретном таком. А Мегуми тут же разворачивается, чтобы передать Сукуне игрушку обратно, потому что все же хочет посмотреть на такого Сукуну еще немного, хотя солнце уже скрылось за деревьями, и их освещает лишь одинокий фонарь, но Мегуми встречается с явно ошарашенным лицом, с поджатыми широкими бровями и распахнутыми глазами. Брови на собственном лице непроизвольно хмурятся. Мегуми не совсем понимает природу этого искреннего удивления на чужом лице, но Сукуна даже сейчас выглядит до того на щенка похожим, что Мегуми не выдерживает. Сукуна вообще сегодня до невозможного невозможный. Какой-то комплекс парадоксов. И Мегуми подходит ближе, оставляя между ними ужасно мало расстояния, тщательно стараясь высмотреть в лице Сукуны причину удивления. Зарывается длинными, цепкими пальцами в чужие мягкие волосы, ласково треплет макушку так же, как Сукуна трепал шерсть пса пару секунд назад, и тут же, расплываясь в какой-то незнакомой улыбке, о существовании которой сам узнал всего пару минут назад, заключает голосом, в котором мягкой усмешки и нежности поровну: — И ты хороший мальчик. Сукуна охуевает сильнее. Конкретнее. И со словами, звучащими хрипло и низко, спокойно и уверено, сердце Сукуны бьется об костлявые оковы с такой силой, что сносит к хуям клетку из рёбер, что Сукуна не выдерживает — обваливается. Внутри зарождается новое, абсолютно неизвестное Сукуне чувство, и он не понимает его природу и суть, не понимает… Ну как. Вернее, очень даже понимает, чем чувство вызвано. Но Сукуна никогда не находил в себе желание быть кому-то кем-то даже около «хорошего мальчика». Это чужеродное, это абсолютно неизвестное и пугающее. И смущающее. И Сукуна готов провалиться под землю, вырыть себе яму до ядра Земли, вылететь наружу и сдохнуть в космосе — все, что угодно, лишь бы скрыть это гребаное-нахуй-блядь смущение со своего лица. Какого хуя Сукуна вообще смущается? Какого хуя от этого Сукуна смущается? И просто: Какого хуя? У Сукуны никогда во всей его гребаной жизни не было даже намёка на желание кому-то «хорошим мальчиком» быть, в какой-либо форме, даже в шуточной, но… Блядь. … Дважды блядь. Приходится себе напомнить, что рядом с Мегуми внутри Сукуны в геометрической прогрессии растёт что-то абсолютно новое и неясное. И это, вообще-то, не новость, далеко не новость. Сукуне приходится вспомнить, что желание подчиниться Мегуми, с его глазами-преисподними и властными, жадными касаниями и поцелуями, за последнее время проросло в груди так основательно, что теперь не выдрать, что не извлечь даже хирургическим путём. Сукуна никогда это желание вдоволь не исполнял. Теперь вдруг хочется. А ещё больше Сукуне хочется выдрать гребаное-блядское смущение со своего гребаного-блядского лица. А Мегуми смотрит на Сукуну все тем же изучающим взглядом и вдруг цепенеет, потому что ожидал саркастичной насмешки и упрёка, ожидал язвительного отпора, но точно не отведённого неловкого взгляда и смущенной улыбки. Бля-я-дь. Приходится напомнить себе, как дышать. Приходится напомнить, что это реальность, что смущающийся Сукуна — не выворот сознания. И блядь. Сукуна смущается чего? Стоп. Дайте Мегуми секунду. Ладно, возможно пару секунд. Потому что в голове совершенно не укладывается весь образ дохуя серьёзного, сарказмом набитого взрослого мужчины, что неловко отводит взгляд при фразе «хороший мальчик». И это до ужаса забавно и до того же ужаса тепло. Это затапливает внутренности талой водой, что образовалась от всех выстроенных ледников внутри Мегуми. И когда для всех Сукуна лишь первая часть образа, Сукуна для Мегуми — радостный, мягкий и падкий на ласку щенок. И Мегуми вспоминает про время, про свои слова Сатору и тут же бросает саркастично и спокойно, но все равно смущаясь всей однозначно странной ситуации: — Пошли, хороший мальчик. И отворачивается к Псу, цепляя поводок за карабин и тут же отдавая поводок Сукуне, как сегодняшнему главному хозяину и однозначному фавориту сэра Пса. Сукуна вновь отводит неловкий взгляд, блокируя что-то неясное внутри. Хочется все-таки сдохнуть в космосе. Или все же немного побыть Мегуми… Нахуй эту мысль, нахуй.