Умереть бы под его пальцами

Когда на обратном пути Мегуми говорит о предложении Сатору зайти, то Сукуна явно стопорится, но соглашается. И они немного спорят, что именно купить, потому что с пустыми руками заходить ну, как-то совсем не очень. После недолгого спора и основательного выдоха общим решением объявляется кондитерская. Купив моти, тех самых, что Сатору просто обожает, — Сукуна соврёт, если скажет, что не засматривался на Мегуми, который так тщательно среди, кажется, тысячи моти искал те самые, — они возвращаются на дорогу, ведущую к теперь знакомой квартире. И, перейдя очередной пешеходный переход, Мегуми останавливается. Сэр Пёс недоверчиво вскидывает морду на Сукуну. Оба молчат. Сукуне вдруг кажется, что это молчание похоронит его бетонными плитами, пригвоздив к земле, потому что, ну, блядь, скажите уже что-нибудь, а. Сукуна даже не понимает, почему эти двое остановились. Сукуна вообще нихера не понимает. А потом Мегуми все же отмирает, Сукуна реагирует на это явно облегчённым выдохом, а после и сам хмурится, когда слышит задумчивое: — Ты всегда на середине дороги меняешься местами? Вопрос звучит утверждением, и Сукуна сдерживает болезненный выдох стиснутой в капкан челюстью. Потому что да, он всегда меняется местами, всегда именно себя под машины подставляет, но Сукуна об этом успел позабыть, Сукуна не ходил с кем-то важным через гребаный пешеходный переход уже вечность и попросту забыл, что существует такая привычка. А болезненным выдох становится от осознания, почему стал так ходить. Кто послужил причиной. Юджи. Маленький и нескладный, вечно не сидящий на месте и с полным отсутствием инстинкта самосохранения. Сукуна всегда менялся местами на середине пути. Сукуна, казалось бы, отвык. А привычка оказалась сильнее Сукуны. Бессознательное в Сукуне всегда будет тщательно стараться сохранить самое ценное, что у него есть. Был маленький Юджи, которого хотелось сберечь от всего мира, чтобы хоть один из них вырос непорушенным. Теперь Мегуми, которого не хочется терять, хочется сохранить живым и целым, даже ценой собственной жизни, даже ценой всего гребаного мира. Так уж получилось, что Мегуми на чаше весов давно стал переваливать, когда на второй стоит весь мир. И Сукуна тихо выдыхает: — Всегда. И Мегуми не спрашивает, почему. Не спрашивает, зачем. И так понятно. Мегуми вместо вопросов вдруг смотрит на Сукуну привычно серьезно, но вместе с этим так ласково, что сердце Сукуны не выдерживает и лихорадочно бьется об кости. Да блядь, он уже не подросток, чтобы от одного только взгляда плавиться. Даже очень ласкового, что от Мегуми получить редкость, даже от такого мягкого, что тот давно стал величайшей ценностью в жизни… Да блядь! А потом непослушное сердце в своей дерзости доходит до абсолюта и решает, что отличной идеей будет клетку из рёбер все же разбить, совсем позабыв, что вместе с этим обваливается и сам хозяин. Ну, или не совсем забыв. Ну, или просто решив этим знанием пренебречь. — Не знал, что тебе присущи мазохистские наклонности. Голос Мегуми хриплый и спокойный, и в лице он абсолютно серьёзен, но иронию во фразе выдают чуть дергающиеся в разные стороны уголки губ — Сукуна на них засматривается, не может не, — и поднятые чёрные брови, и Сукуна на фразу тихо и хрипло смеется. Мегуми знает, почему Сукуна так делает. Знает, зачем. Нет смысла задавать вопросов, когда заведомо знаешь ответ на них. А в груди что-то жмётся с осознанием. Он Сукуне дорог. И это, блядь, вообще-то не новость, давно новостью перестало быть. А каждый раз все равно как в первый. Каждый раз не новость, но теплое-тёплое напоминание, что заставляет сердце жалобно скулить. Что ж, идиллия мягкого, беззлобного сарказма и хриплого смеха заканчивается, стоит переступить порог квартиры. Сатору тут же разрушает ее одним лишь выражением лица, потому что улыбается он все ещё арлекински, но выжидающе, и смотрит он все ещё мягко, потому что рад Мегуми увидеть даже на часок, но есть в этом взгляде что-то чернеющее, интересующееся. И Мегуми понимает: он попал. И следующие пару часов его ждут мастерские подъебы от Сатору, на которые он самовольно согласился. И Сукуну он самолично привёл в руки-капкан Годжо. Что ж, может быть, Мегуми потом попросит у Сукуны прощения, а сейчас придётся работать с тем, что есть, и мастерски отбивать все подъебы Сатору. Ну, хотя бы пытаться. На «добрый вечер» и «давно не виделись» Сатору лишь увлечённо кивает и тут же принимается рассматривать пришедших. Сэр Пёс опять вьётся вокруг Сукуны, ну что за предатель, на Сатору даже не реагирует! А он, вообще-то, теперь почти единственный хозяин! (То, как эта мысль отдаёт горечью, Сатору игнорирует) А потом поднимается взглядом чуть выше и мажет им по руке Сукуны и замечает… Что у Сукуны поводок, вот что он замечает. И Годжо знает: Мегуми хер кому Пса доверит. Но Сукуне доверяет. Выхваченная мозгом и всевидящими глазами деталь заставляет примешаться в шутовскую улыбку что-то тёплое, такое Сатору незнакомое, потому что не привык он на чужое счастье реагировать вот так. И приходится себя от этого чувства отвлечь. — О, вы все же решили зайти, — невозмутимо подмечает Сатору и тут же удивлённо-восторженно охает, когда Мегуми вручает ему коробку с моти; ласково запускает пальцы в темную макушку, когда так же ласково говорит: — Спасибо. А Мегуми не отдёргивается. И ох. Сатору уже и отвык, что его ребёнок с недавних пор почему-то не такой уж нетактильный. Ну, как «почему-то». На это есть очень конкретная причина. И причина эта как раз чуть неловко стоит рядом с Мегуми, прожигая взглядом кисть Сатору, что зарылась в чёрные волосы. Из груди вырывается фыркание. Руку Сатору убирает, заставляет себя убрать, чтобы та не прожглась взглядом Сукуны. Тут же набежавший на ладонь мороз Сатору тщательно игнорирует. Слишком много он в последнее время игнорирует. Пока Сатору занят тем, что вешает верхнюю одежду и тем, что относит моти на кухню и ставит чайник, Мегуми зовёт Сукуну с ним в ванную мыть сэру Псу ноги, ну, то есть, лапы. Сатору все равно украдкой на них смотрит. И видит, как Сукуна тут же послушно кивает и так же послушно за Мегуми следует. Сатору фыркает. Наблюдать за ними определенно интересно. И вдруг накатывается осознание, что все переживания были не то что необоснованными, были откровенно глупыми, потому что… ну кто вообще, глядя на этих двоих, может подумать, что слушается тут Мегуми, когда Сукуна — послушный-кивок и послушное-следование-за-Мегуми? И Сатору вдруг понимает: он вряд ли сможет не подшучивать. Вряд ли сможет себя от подъебов удержать, даже если очень постарается. Ну, не то чтобы Сатору станет стараться. Да, он определённо не лучший отец. Зато лучший в подъебах. К сожалению, большего зрелища выхватить глазами не предоставляется возможным, потому что двое — трое, как же Сатору мог забыть про великолепного сэра Пса — скрылись за закрытой дверью ванной, так что приходится вернуться к скучному завариванию чая. Зато, когда все трое, и сэр Пёс в самых первых рядах, возвращаются на кухню, Сатору не может сдержать ещё одного тихого смешка, потому что замечает, как Сукуна, что один на один показывал зубки сквозь ядовитый оскал и был монолитом уверенности, вдруг растирает большим пальцем запястье, будто не может найти себе места. Это же смешно. Тихий смешок тает в глотке тут же, потому что Сатору выхватывает взглядом и другое. Видит, как и Мегуми тоже замечает состояние Сукуны и тут же на это реагирует: касается чужой руки своей, аккуратно поглаживая тыльную сторону ладони. А в следующую секунду Сатору охуевает. Потому что Сукуна, как по команде, тут же успокаивается. Будто касание Мегуми — панацея. Что ж, Сатору явно сегодня предстоит еще многому удивляться. Поэтому, когда они все же рассаживаются: Сукуна садится напротив Сатору, а Мегуми размещается чуть ближе, но все ещё рядом с Сукуной, то Сатору начинает с дежурных вопросов о том, что за эти чудесные четыре дня у Мегуми такого важного случилось. А Мегуми принимается уже второй раз за день рассказывать последние новости, чуть менее эмоционально, чем Сукуне до этого. Сатору даже не обижен. Ну, почти. Ладно, он не может на Мегуми обижаться, даже если очень захочет. Как вообще можно на этого невозможного ребёнка злиться или обижаться? И Сатору слушает, со всей внимательностью и жадностью, потому что да, ему чертовски не хватало этого давно уже ставшего низким и хриплым голоса, потому что не видеть Мегуми четыре дня для Сатору, что за столько лет привык видеть постоянно, — пытка. Сатору беззлобно подшучивает, аккуратно спрашивает подробности студенческой жизни. Он вообще настолько разговором увлечён, что ох. Что Сатору и забыл вовсе, что на кухне вообще-то сидит ещё и Сукуна, которого вообще-то собирался немного взглядом отслеживать. Да уж, Сатору определенно теряет сноровку. С осознанием Сатору все же мажет взглядом по Сукуне: тот прикован взглядом к сэру Псу, что разместил своё лицо — свою морду — у Сукуны на коленке. Сукуна, кажется, нашёл себе занятие поинтереснее, — думает Сатору. А потом из уст напротив слышит хриплый, тихий и сдавленный смех, даже не столько слышит, сколько видит. Смех появляется с беззлобной шуткой со стороны Мегуми, и Сатору понимает: Сукуна все равно слушает, все равно в разговор включён. Но что еще понимает, замечает Сатору, так это то, как Мегуми с этим хриплым-тихим-сдавленным смехом тут же дёргает уголками губ в мягкой полуулыбке. Собственные губы колет ответной улыбкой. Нет, не привычной шутовской, за которой можно всю ту тьму, въевшуюся стёклами в нутро, спрятать, нет. Улыбкой искренней. И Сатору всегда радовался за Мегуми, но сейчас… сейчас Сатору замечает то, что не видел никогда ранее. Что старался не замечать даже сегодня. Мегуми улыбался так мягко и коротко с одним человеком, если не считать самого Сатору, — с Юджи. Но теперь улыбка другая, в ней больше нежности, чем раньше. Сатору старался не замечать даже сегодня, но в самообман у него никогда не получалось. Мегуми, может, и не всегда улыбается рядом с Сукуной, но Мегуми всегда смотрит, всегда замечает, всегда реагирует. Любое изменение — Мегуми вскидывает вопрошающий взгляд. Любое движение — Мегуми вскидывает взгляд тёплый и ласковый. Сатору никогда такого взгляда у Мегуми не видел. Не знал, что такое вообще может быть. И Сатору оказывается безоружным. Сатору не может выдавить из себя ни единой колкой шутки, потому что… …потому что нутро режет наждаком. Он же и сам когда-то так смотрел. Так же мягко и тепло, будто вся вселенная схлопывается на одном только человеке, отказываясь разрастаться дальше. Сатору помнит: и на него так когда-то смотрели. И ох. Ох… Сатору старается переключиться, он продолжает вслушиваться в рассказ Мегуми, продолжает реагировать на каждую фразу, но чуть рассеянно, насколько Годжо вообще может быть рассеянным, учитывая его всеобъемлющий контроль. Так что никто не должен заметить изменений. И Мегуми не замечает. Ну, или делает вид, что не замечает. И Сатору даже мысленно с облегчением выдыхает, потому что уловка сработала, а потом вдруг снова взглядом цепляется за Сукуну, думая, что сейчас увидит уже ставшую привычной картину: Сукуна и сэр Пёс. Но что-то в привычной картине мира ломается. И Сукуна смотрит точно Сатору в глаза, и по взгляду понятно: заметил. Это раздражало Сатору в ту их встречу, что он организовал сам, теперь это ещё одна встреча, тоже организованная им, и Сукуна все так же раздражает. Раздражает его внимательность. Раздражает тем, что отчего-то понимает Сатору, отчего-то читает его даже в те моменты, когда, казалось бы, заметить подмены невозможно, слишком уж искусный из Сатору актёр. А Сукуна замечает. Может, мудак мудака видит издалека. Быть может, у мудаков маски схожи. Возможно, у мудаков личное коллективное бессознательное. Хер его знает, Сатору не очень хочет об этом думать. Раздражение скапливается в подреберье. Там и остывает: Сукуна тут же отворачивается обратно к Псу и ласково чешет того за бок. Сатору начинает сомневаться, что «встречаться с Мегуми» не было гениальным планом по завоеванию сердца сэра Пса. Все происходящее заставляет забыть первопричину. Едва ли эта конкретная первопричина у Сатору из головы хоть когда-то выходит. Ну это ладно. Это так, детали. С призраками прошлого Сатору разберётся как-нибудь потом, а пока — Мегуми. Он не видел его чертовых четыре дня — не собирается тратить и секунды не-на-Мегуми. И, ого. В разговор даже вклинивается Сукуна, наконец от Пса оторвавшийся. И разговор даже выходит. А Сатору, кто бы вообще сомневался, не может обойтись без подъебов, поэтому тут же интересуется у Сукуны: — В этот раз мне тоже нужно будет что-то рассказать, чтобы ты ответил на мой вопрос? Сукуна на вопрос реагирует хриплым смешком, тут же отвечая с долью глухого сарказма в низком голосе: — Ну, у тебя пару вопросов в запасе осталось. И теперь в разговор вклинивается Мегуми, явно раздражённый тем, что нихуя не понимает. — И о чем это вы? И Сатору хочется отшутиться, вновь парировать сарказмом, и он даже приоткрывает рот в своей привычно шутовской улыбке, только вот Сукуна успевает первым. Сукуна тут же объясняет Мегуми о чем они, спокойно и ровно. Сатору поджимает челюсть, потому что смотреть на этих двоих — тепло, но все ещё, сука, больно. И Сугуру когда-то объяснял Сатору общие с кем-то шутки, объяснял так же тихо и спокойно, а Сатору, блядь, ну блядь же, точно так же коротко кивал, как теперь это делает Мегуми. А потом разговор продолжается, будто подъеба и не было, будто Сатору не рушится тут немного, немного не обваливается. И Сатору даже успевает и сам забыть, что что-то было, увлечённо беседуя и почти наслаждаясь вкусом любимых теперь безвкусных моти. А потом Сатору хочет отследить местонахождение притихшего сэра Пса. Спускается взглядом по Сукуне, потому что Пёс обязан быть где-то там — нового лучшего друга себе нашёл — и Сатору бежит взглядом ниже. И замечает это. Замечает, как рука Сукуны оказывается не на шерстяной макушке, а оказывается размещённой на коленке Мегуми, осторожно большим пальцем ее поглаживая. Ладно. В пизду этих двух влюблённых, Сатору и так слишком много на них сегодня засматривался. Так что да, Сатору не скрывает свое мудачество. Не скрывает и то, как тут же меняет тему разговора, спрашивая немного неудобный вопрос. (Неудобный, потому что личные вопросы задавать Сукуне с Мегуми почти бессмысленно — оба закрытые до ужаса) — Почему вы решили съехаться? С заданным вопросом оба синхронно напрягаются, и Сатору замечает, как рука Сукуны тут же застывает на коленке Мегуми. Ну, это определенно забавно. Сатору даже почти весело. А потом Мегуми все-таки отмирает и заговаривает первым, и в голосе его уверенности столько, что Сатору почти удивляется. Точно удивился бы, если бы не знал, что в Мегуми вообще очень много этой самой уверенности. Уверенности в мыслях, в действиях, в словах, в движениях. Мегуми вообще воплощение уверенности. Эта мысль заставляет иней осесть на и так ледяных легких. Мегуми уверен не сам по себе — обстоятельства заставили его уверенностью обрасти. Если будешь сомневаться — проебешь. Если будешь мешкать — не успеешь поймать. Константа мира Мегуми. — Просто посчитали нужным, — начинает Мегуми, а потом насмешливо добавляет: — И мне надоело бегать туда-сюда. Что ж, ладно, если первый вопрос Сатору мастерски отбили, он подготовил ещё один. У Сатору всегда есть план «Б»! Ну, пришлось всегда иметь, потому что первые планы часто проваливаются, особенно, если направлены они на Мегуми. На слишком непредсказуемо–предсказуемого Мегуми, и в этом парадоксе кроется секрет разбитых планов «А». Краем глаза Сатору отлавливает движение на коленке Мегуми — рука Сукуны тянется чуть выше, все так же осторожно кожу сквозь ткань брюк оглаживая. Ладно, пока допустимая дистанция. Сатору не возмущается, пока что. Но что интересует куда больше — реакция Мегуми. Вернее ее полное отсутствие. Мегуми не из тех, кто что-либо скрывает: в его репертуаре было бы накрыть руку Сукуны своей и продолжать эти неоднозначные поглаживания. Но Мегуми никак не реагирует. И до Сатору доходит. И ох. Ох… Мегуми не реагирует не потому, что хочет скрыть, не для того, чтобы Сатору не заметил. Мегуми не реагирует, потому что не замечает. Потому что привык. А значит, рука Сукуны прохаживается по чужим ногам слишком уж часто. Вряд ли Сатору хотел знать эти подробности их личной жизни, но от его тщательного анализа мало что ускользает. К сожалению, наверное. Миру очень жаль, Сатору, он даже почти раскаивается! И Сатору переключается, тут же вновь натягивая привычную улыбку, и только сейчас с ужасом заметив, что она когда-то успела с лица слететь, и интересуется: — Чья идея была? — Моя, — твёрдо припечатывает Сукуна. Не то чтобы Сатору в этом сомневался. Он силой удерживает глаза от беззлобного закатывания и не совсем понимает, что конкретно чувствует с этим «моя», однако вновь мажет взглядом по ноге Мегуми. И блядь. Ну вот теперь это же возмутительно! Сатору и так никак не реагировал на все эти поглаживания, что насильно приковывают к себе взгляд, но это! Это уже определено перебор. И Сатору специально задерживается взглядом на крепкой руке Сукуны, что теперь забралась на вопиющую высоту и ещё немного — вцепится Мегуми в пах. И Мегуми отмирает. Округляет глаза. Сжимает челюсть. Это подтверждает догадку Сатору о том, что рука слишком часто оказывается на бёдрах Мегуми, раз тот не заметил. А он действительно не заметил. Действительно привык. И Мегуми тут же хлопает ладонью по чужой руке — Сукуна отмирает, тут же руку одергивая. И блядь. Сукуна тоже этого не заметил, и для Сукуны это стало привычкой, так что он не успел отследить, где именно находится, и осознать масштаб всей катастрофы. Не то чтобы это катастрофа реальная, но катастрофа — в количестве шуток Годжо, которые он теперь волен отпускать. А Сатору тут же заливается смехом, мягким и хриплым, не привычно арлекинским, а каким-то тёплым, и говорит с концентратом иронии в голосе: — Я же не запрещаю, продолжайте. Ну Боже, ведут себя как подростки, которых родители застукали за поцелуем. И это вообще Мегуми не свойственно — вести себя как подросток. А потом Сатору охает, потому что нихуя не подростки-которых-застукали. Потому что в глазах Мегуми что-то с фразой загорается, Сатору поклясться может, что видит там отплясывающих чертей. И Мегуми тут же расплывается в самодовольной улыбке, когда говорит: — Хорошо, тогда верни руку, Сукуна. Сатору охуевает. И Сукуна с фразой фыркает, сам расплывается в такой же самодовольной улыбке и покорно руку возвращает. (Слава всем богам, и к огромному счастью Годжо, возвращает он ее всего лишь на коленку) Сатору охуевает сильнее. Конкретнее. И он должен был быть к этому готов, с Мегуми нельзя говорить так: будто уличая его в чем-то. А Сукуна вновь покорно-послушно. Сатору хочется рассмеяться от всех своих червей в мозгу, что кричали: «он может надавить» и «он старше, и волю Мегуми могут продавить». И остаток вечера проходит спокойно, если не учитывать то, как сильно начинает эта маящаяся перед глазами рука раздражать. Сатору не хочет ее замечать, пытается отвлечься, сбежать от неё взглядом. А все равно, блядь, замечает, все равно взгляд бросает, потому что не может не. И к концу вечера Сатору благодарит бога, вселенную, кого угодно, — спасибо, конечно, а можно было раньше осуществить? — за то, что Сукуна все-таки руку убирает. Когда Мегуми накидывает куртку и забирает рюкзак с некоторыми вещами, чувство, что не отпускало Сатору эти четыре дня в аду, вновь приходит. Арлекинская улыбка трещит по швам, Сатору старается подобрать ее осколки и вылепить из них чучело. Выходит паршиво, но вряд ли кто-то заметит. Сэр Пёс, видимо, чувствует то же самое, потому что тут же хватает Мегуми за край куртки и отпускать явно не планирует. — Мне нужно идти, — мягко объясняет Мегуми, присаживаясь на корточки и зарываясь рукой в шерсть. Сэр Пес немного успокаивается, и Мегуми думает, что все закончилось, что его объяснений хватило, и принимается вставать. А потом Пес хватает уже Сукуну за край пальто. И Сатору вдруг смеется почти беззвучно и говорит: — Видишь, Пес слишком умён, и теперь давит на твою слабость, — беззлобный укор. — Конечно, если Сукуна останется, то и ты останешься тоже. Сатору игнорирует желание попросить остаться. Даже двоих, пусть будет и Сукуна тоже, плевать, особенно, учитывая, что они с ним теперь неплохо ладят. Сатору сможет смириться с нахождением Сукуны в этом доме всего на одну ночь. Он сглатывает просьбу остаться. Он не может Мегуми удержать. Взгляд прикипает к рюкзаку на плече Мегуми, и Сатору сжимает челюсть сильнее. Возможно, скоро Мегуми унесёт все вещи. Может, Сатору осталось чуть-чуть времени, чтобы за присутствие Мегуми в этой квартире хвататься, пусть за редкое, пусть за фантомное, но цепляться. А когда вещей не останется, за что цепляться Сатору? Как успокаивать себя, обманывать себя, что не один в огромной квартире? Что не один в огромном мире? И Сатору неохотно отзывает пса от Сукуны, нарочито громко прощается, обнимая Мегуми, захлопывает дверь, чтобы тут же присесть на корточки и просипеть сэру Псу в собачьи глаза: — Я тоже по нему скучаю.