Умереть бы под его пальцами

Стоит двоим выйти к холодному ветру, что мечется в своей предсмертной агонии и обжигает лицо, и чуть приятно согревающим снежинкам, в противовес необузданному вихрю, как Мегуми с неподдельным интересом спрашивает: — Почему ты вообще решил, что вжиматься в мое бедро при Сатору — отличная идея? Потому что сколько бы Мегуми Сатору не дерзил, всем своим видом показывая, что ситуацию контролирует, что нисколько она его не смущает… Рука Сукуны, что так удобно устроилась на его бедре, все равно не совсем входит в разряд достижений, которыми он хотел бы похвастаться своему отцу. А Сукуна возмущённо округляет глаза и застывает абсолютно обескураженный, потому что — ага, вот как оно получается, не заметил и Мегуми, а вопросы к одному Сукуне! Ладно. Ну и пусть. Сукуна героически возьмёт всю ответственность на себя! Так что он вздыхает, по крайней мере очень старается это сделать ровно и слаженно — выходит все равно немного хрипло, немного возмущённо. Прокручивая в голове причину своего действия, Сукуна сжимает челюсть. Ещё одна ситуация, в которой Сукуна выходит перед Мегуми слабым. А Сукуна же не хочет так. Может, он и правда куда слабее, чем о себе возомнил. Может, стоит наконец спуститься с небес на землю — или с преисподней на землю. Второй вариант звучит куда убедительнее первого. Возможно, Сукуне давно пора принять, что он может быть слабым, что может выражать эмоции кроме тех, что отдают спокойствием и нежностью, голодом и жаром. Только вот Сукуна все равно не хочет так. Больше всего на свете не хочет, что бы Мегуми смотрел на него с жалостью, что бы Мегуми знал, насколько много сжирающих мыслей в голове Сукуны, что как гриф клюют в черепной коробке падаль. Сукуна не хочет, но все равно признается. Не может замолчать причину, когда Мегуми открыто о ней спрашивает. Не может Мегуми лгать. — Мне было тревожно. Я положил руку неосознанно. Сукуна грузно выдыхает, не оборачивается. Не хочет в глазах Мегуми увидеть хоть что-то отдалённо напоминающее жалость. Сукуна не смотрит. А в глазах Мегуми нет жалости. Ее там по отношению к Сукуне никогда и не было. Потому что мысли Сукуны, даже самые отравляющее, — Сукуна с ними справляется. Потому что Сукуна борется, несмотря на то, с кем. Всегда сражается. Почти всегда побеждает. И у Мегуми к Сукуне только гордость, только странно-теплое, восхищенное чувство под рёбрами. Не жалость. Только желание сохранить, уберечь. Подставить плечо, когда жизнь в очередной раз перебьёт Сукуне ноги. И Мегуми со словами ошарашено замирает, потому что… …погодите, что? Почему Сукуна нервничал? — Почему ты нервничал? — вторит мыслям Мегуми тихо-тихо, чуть подаваясь к лицу Сукуны так, будто интересуется очевидно секретной информацией, спрашивая у Сукуны что-то очень-очень важное. И на самом деле оно и есть важное: Мегуми не хотел, что бы Сукуне было некомфортно. Мегуми вообще больше всего на свете не хочет загонять Сукуну в обстоятельства, в которых он будет чувствовать тревогу. Слишком много Мегуми знает о том, что было с Сукуной. Слишком много знает о том, через что прошёл Сукуна. Что его раз за разом ломало, заставляя обрастать муассанитовой коркой. Меньше всего на свете Мегуми хочет попробовать каменную корку сломать так, как пыталась это сделать жизнь, меньше всего на свете хочет состояние тревоги усиливать. Тревога не то, что свойственно Сукуне в полной мере, зато вытекающие из неё чувства-последствия — очень даже. Тишина нависает грозовыми тучами, в которых электричество бьется клубками — Мегуми узнает по сопровождающими тишину чужой напряженной челюсти и хмурым бровям, что хмурятся слишком знакомым, зеркальным жестом, который явно неосознанно подхвачен у него самого. Последняя мысль оседает под рёбрами, согревая, но Мегуми запрещает себе в это тепло падать, потому что сейчас важно другое. Потому что Сукуна у Мегуми всегда приоритет. Сукуна сглатывает — Мегуми отслеживает дёргающийся кадык и зеркалит движение. Странная попытка перенять чужие чувства, разделить их надвое: не будет так больно. А потом Сукуна наконец отвечает, и голос его выходит не раздражённым, как думал Мегуми, не поникшим, как мог предположить. Голос выходит ровным, хоть и чуть сдавленным, но в нем нет ни следа тревожности, только какая-то острая обреченность, что режет Мегуми гортань. — Мне непривычно ощущать себя в кругу семьи. И Мегуми замирает. И глаза его раскрываются неосознанно — Мегуми тут же ужас прячет, смаргивая. И непонятно по каким, блядь, причинам забравшийся в глотку ком приходится сглотнуть — получается не с первой попытки. Не со второй. Да блядь. Почему же так, сука, больно? Почему так просто выдохнутые слова Сукуны резонируют у Мегуми под рёбрами ебаным ужасом? У Мегуми нет к Сукуне чувства жалости. У Мегуми только острая потребность всю чужую боль на себя забрать. Взгляд цепляется за татуированное лицо — так уж вышло, что Мегуми теперь хватается за Сукуну раньше, чем успевает это осознать — тем не менее. Сукуна не выглядит разбитым, не выглядит выжатым, он спокоен. Мегуми спокойствию не верит, поэтому пытается уловить брешь. Он слишком хорошо Сукуну выучил, так что знает, где искать. И действительно находит. Отыскивает в едва уловимо напряженной челюсти, что скорее сцепленные зубы, будто Сукуна не успел слова как следует обдумать и теперь жалеет, что сказанное вообще вылетело. Будто не хочет выглядеть перед Мегуми таким, чем бы это «таким» не являлось. И Мегуми не даёт Сукуне ещё больше погрязнуть в собственных сжирающих и явно отравляющих мыслях, так что, все ещё не отводя внимательного взгляда от лица, нащупывает рукой чужую и осторожно переплетает их пальцы. Дожидается, когда Сукуна обернётся на него, и Сукуна действительно оборачивается, но сначала смотрит на сцепленные руки, одаривая их непонимающим, хмурящимся взглядом. Непонимание и хмурость лучше, чем тотальное ничего. Лучше, чем нарочитое спокойствие и вымученная умиротворенность. Мегуми почти успокаивается. Почти, потому что беспокойство за Сукуну все ещё держит глотку охуительно сильной хваткой. Сукуна знает, что обычно Мегуми не держит за руку на улице, не позволяет себя целовать при всех. Не потому, что чего-то боится: вдвоём с Сукуной они выглядят явно несколько угрожающе и безапелляционно способны набить ебало любому, кому мозговой субстанции не хватает, чтобы держать язык за зубами. Мегуми не позволяет, потому что ему неловко. Они говорили об этом, но, к сожалению, признание Мегуми вызвало обратный эффект, пусть Сукуна и придерживается установленной дистанции, и никаких поползновений в сторону Мегуми на людях с его стороны не было замечено, зато желание зацеловать хмурого-смущающегося Мегуми, что и так стабильно на подкорке сознания имеется, возросло до абсолюта, и определенно нагло за него перешагнуло. Не то чтобы Сукуна очень против, разве что это немного проблематично — держать в себе все... Так что он очень рад, что за все время смог набраться терпения, и если раньше бросался зацеловывать Мегуми, как только они переходили порог квартиры или садились в машину, — не столь важно — то теперь выдержки хватает до момента, когда они снимут верхнюю одежду и даже пройдут в комнату, теперь Сукуна может даже подождать пару часов, может дождаться подходящей обстановки и атмосферы, и… Но, чтобы сохранить честность, стоит отметить, что иногда желание зацеловать острые скулы все-таки пересиливает, однако Сукуна ограничивается лишь одиночным звонким поцелуем в щеку, или в прикрытый глаз, или в нос, или в краешек губы, но все же одиночным! (На что всегда получает беззлобно-недовольный взгляд от Мегуми, который беззлобно недоволен тем, что Сукуна не может подождать и пары секунд, но беззлобность и осевшее на радужке тепло выдают абсолютно мягко и даже игриво поднятые уголки губ) В любом случае, обузданием своего желания Сукуна явно гордится! Импульс, переданный сжатием в руку, заставляет вернуться в реальность, и Сукуна осознает: Мегуми держит его за руку. Мегуми. Переплетает их пальцы. Сам. «Так должно стать легче», — проносится в сознании хриплым отголоском. Почему-то тоскливо-больно. Сердце явно сбоит, Сукуне кажется, что вот-вот и оно разобьёт оковы из ребер, прорывая себе путь на свободу, и вполне вероятно, тут же кинется точно в руки тому, кому когда-то жаждало принадлежать, а теперь принадлежит по праву. Но это ладно. Это так, детали. Но Сукуна тут же оборачивается с тем же озадаченным взглядом, но не успевает ничего сказать, потому что его мысли Мегуми прерывает голосом настолько мягким, что Сукуна немного тает, немного подыхает к херам: — Придётся привыкать, ты — ее часть. И с окончанием фразы Мегуми ласково фыркает, и уголки его губ ползут вверх — слишком разрушительно для Сукуны, и просто… Слишком. Сукуна вникает в сказанное лишь через пару секунд, и слова обрушиваются на него ушатом ледяной воды. Он не привык. Он же слишком долго был сам по себе. Слишком долго семьи не имел. И слишком часто задумывался, что это правильно, что не заслуживает он нихера; что тут про нормальную семью говорить, если Сукуна в принципе не знает, как это — нормально. А потом он увидел Сатору. А потом заметил, сколько заботы в его всегда ледышками покрытом взгляде, как только в диалоге проскальзывает знакомое имя, сколько в действиях решимости Мегуми защищать, отгрызть голову каждому, кто пренебрежёт чувствами Мегуми, словами Мегуми, в целом — Мегуми. И пока Сукуна виделся с ними один на один, в груди загоралась вспышка боли, но легко погасимая, неяркая, совсем слабо тлеющая. С этим Сукуна мог справиться даже без особых усилий. Но теперь, когда Сукуна увидел их вместе, когда понял, сколько тепла между ними зарыто… Даже если Мегуми не показывает открыто, даже если скрывается это тепло за сотнями сотней замков и дверей, оно есть. Оно проявляется во взаимных подколах и беззлобных оскорблениях, в мягком-мягком взгляде, в искренней заинтересованности друг в друге, в… Сукуна мог бы назвать ещё тысячу мест, в которых это тепло таится. Однако то, что оставалось неизменным — ранее тлеющая вспышка боли, что вдруг разрослась в геометрической прогрессии, стала напоминать чёрную дыру посреди рёбер. Казалось, Сукуна склеил ее, обеспечил ей изоляцию от окружающей среды, нанёс герметик, даже если им стало бедро Мегуми. А оно как-то не склеилось, как-то не срослось. Сукуна не привык к семьям. К счастливым и тёплым семьям не привык тем более. А боль в груди разрасталась все сильнее, и все сложнее становилось ее игнорировать, даже если загерметизировал, даже если надёжно от самого себя, казалось бы, спрятал. Тогда Сукуна цеплялся за Мегуми, пытаясь успокоиться. А теперь Мегуми осторожно сжимает руку своей ладонью. А теперь Мегуми выдыхает подтверждение: Сукуна — семья. И Сукуна оказывается совершенно к этому не готов, и он обваливается, рассыпаясь на атомы, и в глазах его мешаются вихри боли и реки тепла, разгорается собственная буря. Брови ползут друг к другу, не хмурость — попытка сдержать подступившие к глазам слёзы. Сукуна не может дать им волю. Не сейчас, даже если это самые тёплые слёзы в жизни Сукуны. Губы тянет улыбкой, чуть изломанной, но самой искренней, и вновь уголок — вверх, уголок — вниз. И Сукуна сжимает руку Мегуми ответно, и тут же обнаруживает себя за сделанным шагом в сторону Мегуми. Замирает. Он обещал, что никаких действий с его стороны при посторонних не будет, так что приходится встряхнуть головой, как мокрая псина, чтобы желание согнать. А Мегуми замечает замешательство и кивает, коротко улыбаясь. Разрешает. И Сукуна тут же обрушивается на Мегуми, обхватывает свободной рукой ребра и сжимает с такой силой, что точно должен был сломать парочку, но это же Мегуми, он же сталь и вольфрам, его же так просто не сломаешь. И они стоят так посреди улицы около маленькой вечности, прижимаясь друг к другу, стыкуя сердца вместе во что-то общее и монолитное. Мегуми знает: для Сукуны это важно. Быть частью чего-то. Частью семьи — тем более. И да, Мегуми все ещё неловко обниматься на людях, все ещё неудобно держаться за руки, публично демонстрируя чувства, но сейчас он почему-то не против. Сейчас почему-то даже не получается выдавить из себя никакого комментария, да и не нужно это. Так что из легких следует шумный выдох — Мегуми прижимается теснее, утыкается холодным носом Сукуне в шею и осторожно водит по всегда горячей коже вверх-вниз. Мегуми вдруг задумывается: все его семьи — приобретённые. И от этого они куда ценнее, куда ближе, и Сукуна давно в груди пророс так, что считаться частью семьи имеет более чем полное право. Всю жизнь Мегуми боялся доверять, боялся открываться, и все ещё немного боится, потому что то, что ковал в себе годами, нельзя искоренить за несколько месяцев даже при огромном желании. Но Мегуми старается. Но если раньше мысль о том, что да, он влюблён в Сукуну, вызывала смесь ужаса и чего-то ещё, то теперь… Теперь Мегуми уверен, что то, что чувствует к Сукуне — любовь. Такая, за которую совсем не страшно бороться, и Мегуми отвоевал ее у чувства вины по отношению к Юджи, Мегуми будет за неё сражаться, если в этом появится необходимость. Эта любовь — истина, оглушающая потребность. Ее необходимо отстаивать, чувствовать, проживать, немного тонуть в ней, но всегда всплывать на поверхность, плыть с ней куда-то, Мегуми не совсем понимает, куда именно. Это не так важно. Что куда важнее, так это — любить Сукуну. Любить Сукуну… Что ж, теперь это ощущается самым правильным в жизни, теплом и спокойствием. Это ощущается ещё одним, но очень значимым членом приобретённой семьи. Сукуна выдыхает Мегуми в вихрь темных волос, вдыхая изученный запах, наполняя легкие до отказа, наполняя всего себя только Мегуми. И Сукуна вдруг понимает: он впервые ощущает себя дома.

***

Когда до сдачи портфолио остаётся два дня, тревога ощутимо покалывает внутренности и водит по кровоточащим ранам ржавым гвоздем. У Мегуми нет целого задания, и если вчера он все же отрисовал Сатору полностью одетого, конечно же, подстраиваясь под концепцию своего видения «наготы», то это все ещё не то. До этого все ещё с огромной вероятностью доебутся, не то чтобы Мегуми очень есть дело. Просто портить отношения с профессорами вот так сразу… откровенно говоря, это не очень хорошая затея. Мегуми договорился с Юджи, которому однозначно лучше, то ли потому что таблетки начали действовать, то ли потому что никто больше до Юджи не доебывается — хер его знает. Но обговоренность заключается в оголенном торсе, и это все ещё — не то. Сукуна предложил свою помощь, но после того разговора так и не упоминал договоренность даже вскользь, а Мегуми не может — не хочет — напирать. Может, Сукуна вообще забыл, не придал значения, быть может, это было глупой шуткой, даже если Мегуми переспросил. Может, Сукуна хер на это клал, и это только у Мегуми тут немного конец света, немного разъеб вселенных. И он уже хочет послать все на хуй, и заплатить какому-нибудь студенту, что не прочь выступить обнаженной моделью, Мегуми уже так похуй на идею, так похуй на все, что с этим заданием связанно. Домой Мегуми приходит открыто раздражённым — откровенно заебанным — и стоит переступить порог, как Сукуна тут же подходит, вешает чужую куртку и как бы легкомысленно интересуется: — Ты свободен сегодня? Слова, брошенные с такой легкостью, бьются об раздражённое нутро, которое фонит предгрозовым электричеством — сейчас, блядь, ебнет. Мегуми хмурит брови в непонимании и стискивает челюсть, чтобы не сорваться, чтобы не вести себя как мудак, потому что никто не заслуживает выслушивать безосновательные крики. Сукуна, который так искренне интересуется, не заслуживает тем более. Но Мегуми так хочет побыть один, хочет, что бы все наконец от него отъебались, хотя бы на гребаные сутки. На самом деле Мегуми хочет одного: проблему с портфолио наконец решить. А потом да, что бы от него отъебались на сутки. Если быть честным, то нихуя он не свободен, ему нужно рисовать, нужно привести в порядок остальные работы, нужно сделать-хоть-что-то, чтобы создать видимость занятости, нужно… Мегуми не успевает подумать, что ещё ему нужно. Сукуна продолжает попытку диалога — монолога: — Я мог бы попозировать сегодня, если... — почему-то голос резко обрастает хрипотой, болезненной сиплостью, и остаток фразы съедается, но Сукуна собирается с силами и выдыхает ещё раз: — Если я не опоздал… и… если ты все ещё этого хочешь. Мегуми ощущает, как раздражение скручивается воронкой в глотке, что стопорит каждый вдох, как оно скручивается в отголосок чувства вины, что при взгляде на Сукуну, такого взъерошенного и по-домашнему уютного Сукуну, разрастается, устремляясь куда-то в плюс бесконечность. Мегуми хотел сорваться, хотел сказать пару колких фраз, отбрить вопрос грубостью. Не может. Замирает. И теперь, когда раздражение чуть притупляется, когда заполненные огнём и дымом очи проясняются, Мегуми вдруг видит Сукуну. Он видел всего секунду назад, но не так. Пелена раздражения спадает. Мегуми перестаёт быть ослеплённым своими эмоциями. И теперь замечает сколько усталости в тенях, что обволакивают глаза, сколько какой-то болезненной остроты в лице, и черт. Мегуми видел: когда он ложился спать, Сукуна все ещё оставался работать. Сукуна вообще трудоголик до мозга костей, он давно это заметил, потому что скрытность у этого: уровень постоянно-включённого-ноутбука и непрекращающейся-трели-звонков. То есть никакая. Мегуми знает: под конец месяца у Сукуны всегда завал, всегда вот эти тени под глазами, над глазами, всегда слишком мало еды на кухне даже для подобия полноценного питания, слишком много усталости, въевшейся в скулы. И он все равно хотел сорваться. Да, не стал, да, спрятал свое мудачество поглубже, но все же хотел. Грузно выдохнув, Мегуми старается переключиться, цепляется за сказанное. Осознает, что в низком голосе глухо звучала хрупкая неуверенность, потому что Сукуна слишком любит себя накручивать, — Мегуми вообще водится исключительно с королями драмы, по его крайне достоверным наблюдениям, и Сатору тому явный и очень яркий пример, — так что приходится развеять сомнения и наконец ответить. — Да, я хочу. И я свободен. Не совсем свободен, но хочет быть с Сукуной. А одна бессонная ночь не так сильно скажется на его состоянии, учитывая, что проведёт он ее в компании работающего Сукуны. И Мегуми вдруг осознает, что, вообще-то, Сукуна решил проблему, что въедалась в легкие кислотой последние сутки. Внутри что-то приятно рушится, Мегуми не особенно осознает, что именно. Возможно, раздражение. Может, очередная выхолощенная льдинка. Он не даёт себе времени на подумать, на осознать ещё чего-нибудь. И, не разуваясь, делает шаг вперёд. Еще один. Обхватывает лицо Сукуны морозными после улицы ладонями, притягивает к себе, осторожно прижимается губами к чужим — лёгкое прикосновение. Слишком невинное, чтобы считаться хоть каким-нибудь поцелуем, но это не так важно. Это вообще не важно, если быть честным. Потому что кожа под руками Мегуми шероховатая: челюсть покрыта небрежной щетиной. Вряд ли Сукуна в состоянии ее сейчас сбрить, так что Мегуми не даёт себе времени «на подумать» ещё раз. Сегодняшний день полон иррациональных, крайне необдуманных поступков. Мегуми к этому не привык. И вряд ли привыкать собирается, но он уже выдыхает куда-то Сукуне в губы очередную иррациональную-необдуманную-идею: — Хочешь, я сбрею щетину? Блядь. Это даже звучит странно. Ужасно странно. Но Мегуми не раз отлавливал себя на том, как оказывался припаян взглядом к рукам и лицу Сукуны, когда тот брился. Да, возможно это странно. И Мегуми, как человек, всегда отвечающий за свои поступки и мысли, не собирается свою ебанутость отрицать! Но, отловив себя на залипании на Сукуну уже раз в тысячный, он все-таки решил смириться. И стал специально приходить в ванную, когда Сукуна бреется, специально облокачиваться на дверной проем, специально смотреть на Сукуну и что-то ему при этом говорить. Потому что лицо Сукуны в эти моменты крайне вдумчивое, сосредоточенное, потому что действия рук отточенные, ловкие, почти хищные. И это не может быть незалипательно. Так что прозвучавшая просьба хоть и отдавала спокойствием, привычной невозмутимостью, но на корне языка все равно ощущалась почти молитвой. Позволь мне. А Сукуна почему-то не отшатывается, не фыркает даже — признак слишком сильной усталости. Сукуна лишь заглядывает Мегуми в глаза и выдыхает тихо-тихо: — Пошли. Мегуми ненавидит себя за то, что не успел разуться, за то, что вообще есть такая необходимость — разуваться, потому что теперь он тратит такие ценные секунды на бессмысленное занятие. И их время неограниченно, никто не скажет им «стоп», не выкинет одного куда-то в другую вселенную, но Мегуми не хочет терять время. Даже если неограниченно. Даже если им доступна целая вечность. Чуть больше вечности. Как только Мегуми наконец заканчивает возиться с бессмысленным действием, то есть, заканчивает разуваться, Сукуна осторожно обхватывает чужое запястье, ведёт за собой в ванную. Сукуне кажется: это неебическое доверие. Он доверяет Мегуми настолько, всего себя вверяет — на, держи, только забери. Только пусть я побуду на твоих руках. Под твоими руками. И Сукуна знает, успел, мать его, понять, как сильно любит в Мегуми все, как сильные, худые пальцы не становятся исключением, а являются лишь ещё одним доказательством всеобъемлющего чувства, что теперь, когда Мегуми моет руки и проводит влажными ладонями по чужой коже, готово разорвать ребра в клочья. Сукуна был бы рад и такому исходу. Он был бы не против и умереть под этими пальцами, лишь бы касались. То, что он сказал это вслух, Сукуна осознает лишь после хриплого смеха Мегуми. Тысячелетняя усталость проходит. Внутри тепло. — Не хотел бы, что бы ты умирал у меня на руках, но комплимент засчитан, — выдыхает Мегуми с ехидным смешком, но настолько осторожно, что Сукуна зажмуривается. Откуда в нем кошачьи-собачьи повадки зажмуриваться, когда становится приятно, он не совсем понимает. Они обнаружились с появлением Мегуми, так что отследить причинно-следственные связи не так уж и трудно. Мегуми вообще какое-то изменение всех постулатов жизни Сукуны, сдвижение гребных литосферных плит. Не то чтобы Сукуна против. Сукуна вообще не может быть против, если это касается Мегуми. А Мегуми вдруг колет осознание, что осевшее на рёбрах раздражение ушло окончательно. На его место пришёл несвойственный для хозяина трепет. Когда Мегуми аккуратно надавливает на плечо, усаживая Сукуну на бортик ванной, Сукуне приходится открыть глаза. Он тут же жалеет, что вообще их закрывал, потому что не следить за Мегуми, который сосредоточенным взглядом будто не просто собирается побрить челюсть, а в уме высчитывает значения производных или криволинейные интегралы… (Иначе эту задумчивость объяснить у Сукуны не получается) В общем, не видеть этого — опустошающее и ужасно досадное упущение! …и это определённо стоит того, чтобы смотреть. Немного благоговеть. И Мегуми наносит пену для бритья, и осторожно-осторожно касается пальцами кожи челюсти, корректируя положение головы Сукуны и при этом чуть хмурясь. Прикладывает бритву, начинает движение — Сукуна продолжает в сизые глаза смотреть и падать, падать, падать. Куда дальше падать-то? Сукуна не знает, но, видимо, определённо есть куда. Приходится сдерживать улыбку, чтобы Мегуми не порезал его. Сукуна не боится резкой боли, которая все равно быстро потухнет, не боится ручейков крови, существование которых легко можно стереть водой, но Сукуна не хочет, чтобы Мегуми корил себя за то, что это он порезал. Даже если корил всего пару минут. Так что невероятным усилием воли приходится улыбку сдержать. И Сукуна смотрит, впитывает каждый оттенок вдумчивости в остром лице, каждое секундное изменение, ловит не привычные хмурые, а чуть поджатые брови — один из немногих открытых признаков сосредоточенности. Сукуна соврёт, если скажет, что не наслаждается. А Мегуми вдруг после очередного захода «сполоснуть-бритву-поднести-к-коже-провести» поднимает взгляд с челюсти к глазам Сукуны и ворчит беззлобно: — Если продолжишь на меня пялиться, велика вероятность, что я тебя случайно порежу. Сукуна не может не воспользоваться возможностью без разрушающих последствий и совершенно безболезненно говорить. С саркастичной задумчивостью выдыхает: — Не думал, что ты способен на что-то отвлекаться. Мегуми закатывает глаза совершенно безобидно, даже как-то по-детски, — Сукуна ощущает, как нежность бьется ему в гортань, настолько ее много — и он тут же Сукуну поправляет, фыркая: — На кое-кого способен, — Сукуне кажется, что он никогда не слышал настолько мягкого голоса от Мегуми, даже если тот звучит шутливым укором. — Если хочешь что-то сказать — говори сейчас. Что ж. Сукуна не может проигнорировать ещё одну предложенную возможность и немного вывести вечно собранного Мегуми из равновесия! Тем более, что эта возможность сама падает ему в раскрытые ладони. Так что, смотря точно в сизые глаза, выдыхает как бы невзначай: — Я тебя люблю. И Сукуна ловит, как дергаются уголки губ Мегуми, как вся его невозмутимость трещит по швам, как он продолжает смотреть точно в глаза, абсолютно спокойно, но явно теплее, чем до этого, хотя, казалось бы, куда ещё. Мегуми немного обваливается. Сукуну немного несёт. — Я. Кроет. — Люблю. Сукуна не может остановиться. Не хочет. — Тебя. И он замечает, как с каждым словом Мегуми все старательнее пытается спрятать лезущую наружу улыбку, как у Мегуми совершенно это не выходит, и губы начинают подрагивать, как он с грузным выдохом все-таки даёт ей волю, отпускает на свободу и улыбается. Тепло-тепло. Солнечно-солнечно. Сукуну немного слепит. Факт наличия у Сукуны мазохистских наклонностей никто не отменял, так что пусть слепит. Но Мегуми не был бы Мегуми, если бы оставил все так, как есть. Так что, стоит Сукуне вновь открыть рот в попытке сказать очередную крайне смущающую хрень, Мегуми захлопывает его, давя пальцами на челюсть вверх, и выдыхает полуобреченно, но так, блядь, тепло: — Ты невыносим. А следом совершенно спокойно возвращается к начатому, фиксируя чужую голову пальцами и проводя по коже бритвой, а потом так же спокойно признается, и голос его звучит все ещё хрипло, но мягче и ласковее, чем пару мгновений назад. — И я тебя люблю. Блядь. Это определённо запрещённый приём, полномочия которого точно стоит урегулировать вышестоящими органами, только вот… Кажется, этот запрещённый приём и есть вышестоящий орган. Ну ладно. И да, Сукуна должен был уже привыкнуть. Вроде как. В теории. Но на деле, даже если учитывать, что он не первый месяц в отношениях с Мегуми, они все равно говорят такое слишком редко. Это не является проблемой, потому что оба — люди-действия, люди я-покажу-тебе-свою-любовь-поступками. От этого каждое словесное подтверждение чувств, каждое признание обретают невероятную ценность. И Сукуне вышибает легкие, и сердце сжимается тоскливо, больно-приятно. Сознание обжигает почти биологической потребностью прижать Мегуми к себе, зацеловать его молочно бледное лицо и спаяться атомами, но Сукуна способен только сглотнуть, потому что физически не волен этого сделать сейчас. Потому что Мегуми подвергает его самой упоительной пытке: просто смотреть, без возможности касаться. Сукуне хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Сукуне хочется, чтобы это закончилось побыстрее, потому что так он сможет Мегуми коснуться. Длинные пальцы очерчивают челюсть, задавая направление голове Сукуне, и Мегуми при этом выглядит настолько сосредоточенным, что Сукуна не может жадно не глотать чужое выражение лица. Все-таки, смотреть — единственное, что Сукуне сейчас позволено. Он пользуется этим в полной мере. И какими бы серьезными не были глаза Мегуми, в его касаниях, в том, как он надавливает на бритву, просачивается мягкость. Бережность. Все движения чёткие, стократно выверенные, но осторожные. Но Мегуми очерчивает бритую скулу подушечкой большого пальца и жест настолько благоговейный и ласковый, что все внутренности Сукуны непроизвольно сжимаются. Сукуна смотрит. Сукуна чувствует. Вот Мегуми проводит по коже мокрыми пальцами, смывая пену — и сердце реагирует тем, жмётся просящей болью. Сукуна даже задумывается, а не сделать ли это их рутиной, потому что… ну слишком уж хорошо. Слишком тепло смотреть на такого Мегуми, слишком приятно чувствовать осторожно-выверенные касания. Но с Мегуми всегда так. Всегда слишком. И когда Мегуми заканчивает, когда в последний раз споласкивает бритву, когда смывает с Сукуны остатки пены, то тянется к полке, на которой стоит крем после бритья. Выдавливает на пальцы. Ласково касается чужой кожи, проводит их кончиками по челюсти с такой мягкостью, что нежность в груди Сукуны становится всеобъемлющей. Она точно должна поглотить его целиком, но и пусть. А теперь, когда нет необходимости сосредотачиваться, Мегуми выглядит совершенно умиротворенным, и уголки его губ непроизвольно разбегаются в стороны, и губы Сукуны тянутся так же. Уголок — вверх, другой — вниз. Мегуми внимательно смотрит на знакомую улыбку. Мегуми тут же забирается пальцами по гладкой коже выше, обнимает ладонями скулы и обхватывает нижнюю губу Сукуны, сцеловывая остатки улыбки. Ещё одно не совсем обдуманное действие, но Мегуми так похуй, если честно. Не контролировать хоть что-то ощущается острой потребностью, и Мегуми рад. Рад не контролировать. Рад, что может позволить себе не контролировать ситуацию рядом с кем-то; рад, что это не ощущается чем-то страшным, рад, что ему спокойно рядом с Сукуной, даже когда он отпускает контроль. А Сукуна прижимается ближе — потребность, данность. И у их поцелуя вкус гребного крема после бритья, который, так уж получилось, Мегуми сцепил своими губами, но едва ли кто-то из них обращает на это внимание, едва ли это заставит их друг от друга оторваться. И Сукуна ласково проводит руками по ногам Мегуми, притягивая, прижимая к себе теснее. У их поцелуя вкус пены для бритья. Их поцелуй все ещё совершенный. И они его не углубляют, потому что у обоих нет желания выразить голод и жажду, потому что оба вкладывают в поцелуй подтверждение сказанных слов. «Люблю тебя» оседает где-то на внутренней стороне губ. «Люблю тебя» отдаёт теплотой кожи. И Мегуми разрывает поцелуй первым, упирается лбом в чужой и горячо выдыхает Сукуне во влажные губы: — Пошли? — Пошли, — соглашается Сукуна, запуская руку в чужой загривок и ласково его почесывая; подавляет лижущее изнанку желание продолжить то, чем они занимались только что. Мегуми роется к сумке, доставая скетчбук и карандаши, потому что их ограничили в том, что обнаженка должна быть набросками, видите ли, так сложнее передать что-то кроме обнаженки ради обнаженки. Когда Мегуми наконец поворачивается — Сукуна уже раздет. Глаза оказываются припаянными к чужому телу. Тот факт, что Сукуна очень много усилий и неебических стараний в своё тело вложил, является слишком уж очевидным, потому что тело словно из мрамора высечено: сплошные бугры мышц, осторожно заточенных в кожу, чёткие линии пресса и груди, крепкие плечи и руки, сильные ноги. Вдох. Тело Сукуны — искусство. И свою гедонистическую функцию выполняет охуительно точно. Мегуми выдыхает и на долю секунды зажмуривается, чтобы оторвать припаянный взгляд. Открывает глаза — вновь встречается с искусством. Мегуми корректирует положение Сукуны в пространстве, как делал это пару минут назад в ванной, усаживается на диван, прислушиваясь к играющей мелодии — они заранее договорились, что включат музыку, чтобы Сукуне было удобнее стоять неподвижно (так хоть сознанием можно за что-нибудь зацепиться). Когда Мегуми принимается делать первый набросок, бросает взгляд на плечи Сукуны, сжимает челюсть. Потому что от зорких глаз не скрывается то, что Сукуна напряжен. По каким причинам Сукуна напряжен догадаться охуительно просто. Блядь. — Тебе необязательно это делать, — тихо, но уверенно и твердо говорит Мегуми, поднимая взгляд на татуированное лицо. — Все в порядке, — убеждает Сукуна. — Просто немного смущающе. Мегуми дёргает бровью. — Я видел тебя голым около шестидесяти раз. Сукуна считает в уме. Мегуми в своих подсчетах оказывается охуительно точен. Да, действительно около шестидесяти, учитывая, что лежать вместе в ванной и разговаривать — основа их вечернего времяпрепровождения. Но блядь. Сукуну не смущает факт обнажённости, вернее, не столько он, сколько кое-что иное. Но не может он сказать: мне неловко, потому что ты меня рисуешь. Потому что в принципе до этого при мне не рисовал никогда. Мегуми всегда уходит в зал, когда рисует, всегда делает это за закрытыми дверями, так что это первый раз, когда Сукуна видит. И он не хочет свою, возможно, единственную возможность увидеть Мегуми рисующим проебать. Так что единственное, что он может, пока сердце оголтело бьется в кадык, это выдохнуть полуправду: — Это все равно неловко. А Мегуми вдруг откладывает скетчбук в сторону — глотку начинает грызть страх. Блядь-блядь-блядь. Сукуне хочется сказать, что все нормально, кинуться к Мегуми и остановить его; хочется отмотать время и даже не заикаться о том, что он чувствует; хочется просто стереть из памяти этот диалог. Только пусть Мегуми продолжит рисовать. Пусть Сукуне будет доступна ещё хотя бы одна секунда, во время которой он на Мегуми рисующего сможет посмотреть. Пожалуйста. Но Мегуми понимает слова Сукуны по-своему, у Мегуми вообще на все своё понимание и видение, так что он уже тянется к краю худи и стягивает его с себя. Сукуна думает: просто согрелся. (В сознании истерично звучит шутка про горячечность своей натуры, но Сукуна проглатывает ее) А Мегуми почему-то на худи не останавливается, почему-то стаскивает и футболку, а следом встаёт и принимается расстегивать брюки. Сукуна понимает откровенное нихуя, потому что на место страха пришёл откровенный ахуй, и он не совсем уверен, что ему с ним делать. Но Мегуми продолжает. И после того, как сложил брюки, снимает нижнее белье — Сукуна охуевает сильнее. Основательнее. — Так мы в равных условиях, — поясняет Мегуми, заглядывая в непонимающее лицо Сукуны, и тут же добавляет спокойно и уверено: — Вроде, не должно быть так неловко. Что ж, Мегуми однозначно выбрал охуительно интересный способ успокоения нервов Сукуны… Зато действенный, так что Сукуна не может жаловаться. Потому что Сукуна действительно успокаивается, даже фыркает с облегчением. И понимает, что при взгляде на голого Мегуми в груди уже привычно не разгорается желание, что жажда не тянет тягуче низ живота. Сукуне не вышибает голову фактом обнажённости, никогда не вышибало, если честно признаться, потому что не она тут главная, потому что у Сукуны в приоритетах никогда не настояло — и не стоит — «трахнуть-Фушигуро» или «трахни-меня-Фушигуро». Потому что секс с Мегуми никогда не был фундаментом. Потому что как бы до одури Мегуми не хотелось, во всех гребаных смыслах, те разговоры в ванной, ужины на кухне, ласковые поцелуи, едкие, саркастичные комментарии, улыбки — они на одном уровне тепла. Секс не фундамент, лишь одна из составляющих огромного и монолитного чувства Сукуны к Мегуми, лишь один из способов выразить это самое чувство. Сукуна знает: Мегуми доверяет ему настолько, что может сидеть и вот так, полностью обнаженным, даже если исключительно в учебных целях. Что-то внутри оттаивает. Сукуна бормочет тихое «спасибо» — Мегуми кивает и продолжает рисовать. Переодически он подходит к Сукуне и аккуратно касается пальцами, желая поменять положение. Переодически он спрашивает о том, все ли в порядке, интересуется, могут ли они продолжить. Никто никогда не относился к Сукуне так. Так трепетно. Нежно. Так доверительно. Тепло. Весь гребаный день нежность грозит выбить Сукуне ребра, теперь угрозы звучат слишком правдиво. Слишком обосновано. Ну что ж, если Сукуну ожидают сломанные ребра, он готов пожертвовать и двенадцатью парами. А потом Сукуна замечает себя за рассматриванием лица Мегуми, за поглощением взглядом хмурых бровей и уверенных глаз. Скользит глазами ниже — обнаруживает надутые губы. До того трогательно надутые, что Сукуне хочется тепло-тепло рассмеяться. Мегуми всегда дует их при крайней задумчивости, но каждый раз — дротиком точно в сердце. Сукуна не уверен, останется ли он жив к вечеру с таким Мегуми. Ну и ладно. А потом Мегуми наконец заканчивает и, смотря на наброски, замирает. Сукуна замирает синхронно. Пока просто наблюдает за Мегуми, потому что тот отмирает только лицом: глаза его распахиваются, и брови хмурятся в озадаченности. Сукуна делает шаг. И ещё один. Спрашивает тихо-тихо: — Что такое? — Предполагаю, что это лучшее, что я выдавал, — вздыхает Мегуми полубессознательно, совсем в сказанные слова не веря. Потому что в набросках больше наготы ради наготы. Куда больше той идеи, которую Мегуми закладывал изначально. Мегуми не знает, что это, совершенно, мать его, не понимает, и от этого непривычно, страшно. Оказывается, он умеет и так. Оказывается, умеет выражать то, что под рёбрами, ещё и с помощью набросков. Тепло и гордость царапает ребра, Мегуми хочется зажмурится. Тоже какие-то собачьи повадки. — Я взгляну? — наклоняясь, интересуется Сукуна так осторожно, как только может. — Да, — короткий выдох. И Сукуна смотрит. И охуеваеет не меньше. Во-первых, потому что видеть себя в зеркало — одно. Видеть себя в набросках Мегуми — совершенно, блядь, другое. Сукуна смотрит будто на другого человека, потому что не верит, что тот, кто на набросках — он. Потому что на рисунках Мегуми — совершенство. На набросках Мегуми он не такой, каким видит себя сам. Он лучше. Чище. Дыхание стопорится в районе глотки, сердце сжимается аритмией, больно, но приятно. Сукуне с третьей попытки удаётся вздохнуть около спокойно. Во-вторых, штрихи Мегуми точные, безукоризненные, и это так вяжется со всей личностью Мегуми, с его стойким и сильным характером, с его вечно отточенными движениями. В-третьих, это все ещё первый раз, когда Мегуми рисует при Сукуне. И это все ещё отдаёт осевшей по стенкам груди теплотой. Все ещё сжимает сердце, отказываясь стабильно качать кровь. Стопорит дыхание, отказываясь давать возможность вдохнуть. — Боже, — выдыхает Сукуна, потому что это все, на что хватает его сбитого выдоха и сердца, больного аритмией. А потом ещё: — Это чудесно, Мегуми… И: — Я бы зацеловал тебе руки. Признание. Обещание. Клятва. А во взгляде Мегуми со словами что-то на градус-другой теплеет, и что-то внутри вместе с этим оттаивает, и Мегуми вдруг ощущает столько тепла, на него свалившегося, что этот груз с непривычки давит. А потом он вспоминает, осознает, что Сукуна же никогда и не видел, как он рисует. Потому что Мегуми в принципе сложно рисовать, когда кто-то смотрит. И хоть Сукуна не видел, но это не первый его набросок. Даже не десятый. И Сукуна имеет право об этом знать. Так что Мегуми передаёт скетчбук в чужие крепкие руки, полукомандует: — Листай. Сукуна безропотно слушается. И замирает. И охуевает. И грудь нежностью все-таки пробивает, и больно-больно, но плевать. Но всегда бы так болело. Потому что на страницах между кучи других людей, кистей рук, ступней, элементов одежды, зарисовок пейзажей и животных, мелькает он. Вот он спящий, зарывшийся в подушку носом, с растрёпанными от сна волосами, которые ужасно забавно выглядят. Вот увлечённо смотрящий в ноутбук, со складкой между бровей и поджатыми губами. Вот припаянный взглядом к кухонной плите, и сквозь рубашку виднеются крепкие мышцы. Вот набросок его в машине, сосредоточенно смотрящего на дорогу, крепко сжимающего руль, рисунок явно нарисован по памяти, потому что Сукуна не помнит, что бы Мегуми доставал телефон. И ещё, ещё, ещё. С каждым рисунком зубы сцепляются сильнее, брови поджимаются в болезненном жесте — никто никогда не делал для Сукуны столько. Почему-то больно. Почему-то думается: не заслужил. У Сукуны же с рождения клеймо — мудак. Таким не положено и половины того, что есть у Сукуны сейчас. Таких всегда за углом поджидает смерть, но только для того, чтобы, исключительно из удовольствия наблюдать чужие страдания, переломать косой ноги, перерубить фаланги пальцев. Не смертельно, но жить уже как-то не особенно получается. А жизнь поджидает во втором переулке, в который добредаешь с кровоточащими ранами. И там эта сука подбрасывает ещё парочку испытаний калекам. Сукуна встряхивает головой, пытаясь отогнать такие ненужные сейчас мысли. Мегуми — единственное, что важно сейчас. Сукуна не знает, много ли у него времени ещё в счастье, каким-то случайным образом ему в руки выданном, осталось. Сколько бы не оставалось, хоть гребаные шестьдесят секунд — Сукуна возьмёт все, что позволено. Отдаст все, что может отдать. И он захлопывает скетбчук, осторожно откладывает его на подлокотник дивана, на сидении которого все ещё сидит голый Мегуми. Обхватывает руками чужие запястья, подносит кисти рук к губам. Сукуна не первый раз руки Мегуми зацеловывает, но теперь все иначе. Все куда теплее. Куда ярче. Истиннее. И Сукуну ведет, его кроет так, что он уверен — это сон. Потому что только сон может подарить Сукуне это: теплое, бережное, мягкое. И пусть. Сукуна совсем не против, если это будет всего лишь сном. Пусть будет серым туманом, набежавшим миражем, призрачным оазисом посреди пустыни. Пусть будет сном. Сукуна не против. При одном условии: пусть он никогда не проснётся. Пусть из миража он никогда не выйдет, пусть туман поглотит его целиком, пусть он сойдёт с ума, и оазис будет казаться всю жизнь. И Сукуна зацеловывает Мегуми подушечки пальцев, и спускается дорожкой поцелуев ниже по фалангам, и мягко касается губами ладоней, больших пальцев, тыльной стороны руки. Касается мягко-мягко, потому что благодарность, потому что обещание, клятва. — Ну все, хватит, — вдруг с чередой смущенных смешков выдаёт Мегуми. Сукуна замирает ещё раз, потому что Мегуми смеется. Мегуми. Смеется. Сердце сжимается так, что Сукуна очень близок к смерти. (он все ещё не против умереть, целуя эти руки) — Ты хочешь, что бы я прекратил совсем, или тебе неловко? — уточняет Сукуна, остановившись. Глядит точно в сизые глаза. Он должен удостовериться. Прояснить. — Второе, — на выдохе признается Мегуми. И Сукуна коротко кивает, отодвигается губами от рук и переплетает их пальцы, чуть разворачивает Мегуми и надавливает на руки, заставляя того лечь навзничь. Когда Мегуми касается обнаженной спиной поверхности дивана, когда как-то тяжело вместе с этим выдыхает, Сукуна заваливается на диван следом, ставит ноги по обе стороны от чужих бёдер, придвигается лицом ближе. Шепчет Мегуми точно в губы, не прерывая зрительного контакта, не переставая сжимать чужие руки пальцами: — У тебя замечательные наброски. И признается: — У меня буквально сердце замирает, когда я на них смотрю. Шепчет сбито, будто молитвой, мольбой: — Спасибо, Мегуми. За что именно Сукуна говорит спасибо, Мегуми не совсем понимает. Спасибо, что рисуешь меня. Спасибо, что ты просто есть. Спасибо, что ходишь со мной по одной земле, по одному полу в квартире. Спасибо, что доверяешь. Спасибо, что рядом. За все, Мегуми, Спасибо. Выдохнув и выравнив оголтелое дыхание, Сукуна несколько секунд смотрит точно в сизые, такие нежные глаза. Аккуратно прижимается к чужим губам. Все ещё держит Мегуми за руки. Переплетает пальцы. Поцелуй мягкий и осторожный. Затем ещё один. И ещё. И все поцелуи короткие, но сжимают грудную клетку своей мягкостью так, как не сжимал ни один голодный и жадный. И они становятся частыми, но совсем невинными — простое касание губ. Совсем ленивыми. Потом вовсе сходят на нет. А Мегуми ворчит следом с тёплой усмешкой, дергая уголками губ в разные стороны: — Не знал, что ты такой сентиментальный. — Иди к черту, — шутливо отвечает Сукуна сквозь тихий смех, улыбаясь Мегуми в губы. А Мегуми бурчит, что он уже пришёл, что прямо сейчас находится в его лапах, и он, собственно, совершенно не против перспективы в руках черта существовать, если это очень определённый черт. И в конце фразы Мегуми хрипло смеется, а Сукуна звук подхватывает, чуть громче смеясь в ответ. И теперь это так привычно. Смех. Улыбаться друг другу в губы. Чувствовать всеобъемлющее тепло за рёбрами. Бережно касаться. Чувствовать себя на своём месте. Мегуми уверен: он никогда не был счастлив так, как сейчас. Сукуна думает: если это и есть рай, то он очень близком к тому, чтобы уверовать в Бога.