Умереть бы под его пальцами

Выступать перед кучей людей никогда не входило в круг хобби Фушигуро Мегуми. Как и слушать изъебистые замечания к своим работам, но тем не менее. Но тем не менее, он сейчас здесь: перед толпой однокурсников представляет часть портфолио. Вопросы преподавателей Мегуми мастерски парирует, с точеной легкостью отбривая каждый доеб или нескромный вопрос. Нескромные вопросы набирают обороты, как только Мегуми доходит до наготы, поясняя свою идею. У него четыре модели, не все из них раздеты полностью, потому что иначе это противоречило бы задумке. И он более чем готов ее представить и отстоять. Так что, демонстрируя на проекторе сканы работ и показывая оригинал преподавателям, Мегуми принимается спокойно и вдумчиво говорить: — Мы все можем быть похожи опытом, взглядами, идеями и телами, но то, что скрыто за толстым слоем кожи никогда не сможет найти себе копию. И Мегуми упоминает, что все модели — знакомые и близкие ему люди, поэтому он может вычленить то, что скрыто от всех остальных; начинает пояснять про конкретные наброски — лица некоторых ограничены лишь силуэтом, чтобы обеспечить приватность. Первый из них, одетый полностью, — Сатору. Его нагота — принуждение и обман. За объёмной рубашкой и прямыми брюками совсем не видно тела, а выглядывающие из-под ткани ключицы — та часть, которую он готов показать другим. Которую вынужден показывать, чтобы общество верило остальной лжи. Выдавать подноготную о собственном отце, даже если метафорично и не называя имени, все равно тошно. Все равно скребёт зубчатыми когтями по изнанке. Мегуми глубоко вдыхает и стискивает зубы на мгновение. Вновь искусный отыгрыш невозмутимости. Отыгрыш чего-либо его теперь не особенно смущает: если играют все, а в костюме и парике определенно каждый, то это не мошенничество. Это спектакль. Так что Мегуми позволяет себе отыгрывать невозмутимость, даже если выступать перед толпой — не одно из хобби Мегуми. Далеко не хобби. Но нет, все ещё не страх. И все же. Все же, Мегуми часто кажется: он должен соответствовать, он должен быть лучше тех, кто рядом, чтобы чувствовать себя спокойно. Юджи резко стал сильнее — Мегуми нужно обрасти новым слоем стали. Вечные догонялки с близкими являются причиной не заводить новых друзей. Мегуми знает: он будет конкурировать с каждым. Да, это даст ему масштабную и плодородную почву для улучшения навыков, но к чему приводит вечное самосовершенствование? К разочарованию. Мегуми не интересуют все в этой группе. Мегуми интересует Чосо, который поступает не первый год. Мегуми интересует Юта, который рисует с пяти и третий год учится здесь. Мегуми понимает: у них было объективно больше времени, чтобы научиться, чтобы выковать из себя что-то, что побуждает творить искусство. Мегуми понимает, но, блядь. Но в соревнованиях никогда не учитывается срок подготовки. Так что Мегуми знает: он будет рисовать больше; будет рисовать столько, сколько потребуется, чтобы быть на равных, чтобы обрести спокойствие. Будет рисовать, даже если это будет единственное, чем он будет жить и питаться. Но пока Мегуми где-то в самом начале координат. Где-то в икс нулевом, вроде важно, но на кой черт нужно, если не знаешь икс. Что высчитывать, имея только исходные данные? Мегуми вряд ли ответит себе на этот вопрос в ближайшее время. Возможно, в ближайшую вечность. Ладно. Не похуй, но Мегуми сможет притупить в себе все иголки, обращённые вовнутрь. Вторая группа набросков — Юджи, одетый лишь наполовину. В его наготе стыдливость и боязнь себя показать, запутанность и неясность. Скреплённые в замок напряженные руки. Отведённый взгляд. Поджатые брови. Опущенная голова. Человек с набросков не понимает, а сдалась ли кому-то его нагота? Человек с набросков боится, что все, что он о себе знает — ложь. Как он тогда может показать кому-то наготу, если это лживая пародия того, что было раньше? Человек с набросков теперь не знает себя, и его нагота такая же половинчатая и неопределённая. Половинка старой правды — половинка новой лжи. Баланс сохранен, идём дальше. Следующие наброски уже обнаженка в ее истинном обличии. Тут преподаватели не доебутся точно, ну, по крайней мере, Мегуми очень на это рассчитывает. Сукуна. По орлиному гордо поднятая голова. И напряженные плечи. Раскрепощенная поза. Напряженные руки. Сцепленная челюсть. Чуть сведенные к переносице брови. Нагота Сукуны — выставленное на всеобщее обозрение, сквозь сжатые зубы. Сквозь злобу. Обиду. Страх. Сквозь что-то. Мегуми не уверен, что знает «что-то» полностью. Это все ещё самое правдивое, что рисовал Мегуми. Все ещё самое близкое к тому, что пытается отыскать. Но Мегуми все ещё не уверен, что это то самое, чем бы это пространное «то самое» не было. Он не знает, то ли это на самом деле. То, что он знает наверняка — его нагота. И его выбранными кусочками на бумаге набросанный обнаженный образ неполный, вырванный из общей картины, слишком из неё выбивающийся. Мегуми попросту не готов полностью себя показывать. А в тех кусочках, что представлены, разобрать что-то можно, но крайне сложно — слишком много теней поглощающих. Нагота Мегуми — беспросветная тьма. То, что сам уже готов признать, но то, что не готов показать полностью. И светом в кусочках всепоглощающего мрака является желтоватый лист бумаги. Окружение Мегуми — якорь, заставляющий не заходить дальше того, что таится в нем уже сейчас. Не отплывать на большую глубину, потому что, что именно там, в открытом чёрном океане, скрывается, не совсем понятно. Не совсем изучено. Мегуми тянет в тьму поводком — он пытается перегрызть его хищными зубами. Потому что нельзя на хищника поводок нацепить. Потому что нельзя тому, кто свободен в выборе, что-то трактовать. Но все же… Все же тянет. Все же Мегуми уже головой далеко за своим кораблем, далеко в толще океана, где-то там, в глубине далеких волн, что с каждым рывком только больше на дно затягивают. А на дне: тьма. Мегуми не тонет, он балансирует через тьму на канате из своего светлого окружения. Возможно, когда-то его перестанет хватать, и бесы все же пересилят. Но пока… …пока что Мегуми все ещё балансирует. Все ещё держится. И этого должно хватать. Сказанных им слов хватает, чтобы сидящие преподаватели молчали. Это пугает и завораживает одновременно, потому что в начале они все ещё задавали вопросы, но к концу… Мегуми не слышит ни один, и как на это реагировать ему не совсем понятно. Так что он бессознательно выискивает в толпе однокурсников знакомую макушку с двумя пучками. Чосо, ловя взгляд, улыбается и коротко кивает, в знак одобрения проделанной работы. Мегуми успокаивается. И спокойно заканчивает презентовать портфолио. Облегчённый выдох — ему задают уточняющие вопросы, потом доебываются до техничности некоторых работ и говорят, что в доброй половине прослеживается то, что Фушигуро не знает, зачем рисует. И часть этого правда, Мегуми и впрямь рисует, не совсем осознавая, что именно хочет этим сказать. Слов всегда оказывается недостаточно, и Мегуми не перестаёт искать. Ему кажется, что наброски Сукуны ближе всего подобрались к тому, что он ищет. Но все ещё не то. Не совсем то. В общем, немного, как объективных, так и не совсем, доебок — что-то вроде «худшее, что ты можешь сказать своему ученику: «ты молодец»». Мегуми не особенно удивлён или расстроен, потому что его не особенно ебет мнение по тем вопросам, в которых он уверен. Вернее, его все же ебет, но скорее мнение тех, кто уже мёртв, так что это не так важно. Конечно, Мегуми слушает комментарии, вникает в то, что будет исправлять, а что оставит так, как оно было — потому что оценка все еще субъективная. Мегуми слушает и поддержку, искренности в которой — прищуренный взгляд и выставленные перед собой в каком-то властном жесте руки. То есть, никакой. Так что выходит из аудитории Мегуми спокойный, и, блядь, наконец-то отмучившийся. Это закончилось, это не цепляет карабин на шею и больше не тащит за собой балластом. Мегуми мало-мальски свободен. Примерно, до следующего задания, но все же. Так что, обсудив ситуацию и работы с Чосо и перекинувшись чередой шуток, Мегуми в своё окно приземляется в столовой напротив Юты. Это стало привычкой: просто разговаривать. Пока рисуете, пока едите, пока погружены в свои проблемы. Это стало способом отвлечься. Способом немного сбежать из реальности куда-то так далеко, что даже тени, бешено хватающие Мегуми за ноги, тянут с куда меньшей силой. Так, что даже почти не замечаешь. Почти не придаёшь значения. Это стало привычкой — немного спасаться, находясь рядом с Ютой. Юта всегда — зажженная свеча, и Мегуми мотыльком на свет летит, лишь бы быть поближе. Лишь бы скрыться от теней, что обгладывают косточки, оставляя на их месте огромное всепоглощающее ничто. Но теперь Юта сразу же, как Мегуми обрушивается напротив, бросает на него прищуренный взгляд. Мегуми в отместку хмурится. — Что такое? — Птички в виде преподавателей нашептали мне, что ты был хорош собой на презентации портфолио, — поясняет Юта. Мегуми кажется, что в чужих глазах он видит что-то слишком похожее на воодушевление и радость. Природу этого для себя Мегуми не выявляет, потому что, конечно же, дело тут вовсе не в нем. Конечно же. Они с Ютой все ещё не друзья, хотя планомерно к этому движутся, и контролировать это даже при всем желании не выходит. Мегуми не собирался заводить друзей, и, по обычаю, не отличался тем, что к нему тянутся люди. Все привычное рухнуло, стоило поступить в университет. Теперь мир немного с-ног-на-голову, потому что Мегуми каждую практическую пару проводит за разговором с Чосо, а каждую мало-мальски свободную минуту в университете — за разговором с Ютой. Это никогда не входило в планы Мегуми. Но он все ещё, может быть, даже не против. Может быть, даже рад. Может, рад в большей степени, чем готов это сейчас признать. — Горластые же у тебя птички, — саркастично отбривает Мегуми, опираясь руками на стол. А Юта в ответ хмыкает. Так тепло-тепло, что Мегуми чувствует дежавю. Когда-то так же тепло-тепло хмыкал Юджи, когда-то при каждом таком звуке у Мегуми внутри что-то оттаивало. Теперь они с Юджи по разные стороны карточного домика, а как подобраться друг к другу, не обломив кучу карт, — не совсем понятно. Мегуми хочется тяжело, сдавленно выдохнуть, но он сдерживается. А Юта уже говорит. Говорит с тем же теплом, что и пару мгновений назад. С слишком разрушительным теплом для Мегуми. Потому что Мегуми понимает: в груди что-то оттаивает. Так же, как когда-то оттаивало с одним присутствием Юджи. — Покажешь наброски? Больше всего хороших отзывов я услышал о них. Со словами в груди что-то едва уловимо тлеет — Мегуми дергает уголками губ. Искренняя заинтересованность в том, что он делает, теперь окружает его и обволакивает корочкой света. Мегуми действительно ощущает себя счастливым, и это так, блядь, странно. Но на этом странности не заканчиваются: когда Юта доходит до набросков с обнаженкой, то хмурит брови. Мегуми замирает. И теперь понимает: возможно, Юта ещё не стал для него другом — но это, конечно же, исключительно вопрос времени — но стал лицом, которому Мегуми доверяет в профессиональном плане. В настоящем доверии Мегуми все ещё несоизмеримо плох, так что… Профессиональное доверие, да. Пока что это большее, что он может позволить себе чувствовать. Хмурость Юты. Что-то, чего Мегуми ещё никогда не видел, о чем даже не догадывался, по правде говоря, даже не думал. Однако вот она — хмурость. И Мегуми хочется узнать причину, потому что изнанку волнительно покусывает какая-то крайне стервозная блоха. Юта отмирает. Поворачивает скетчбук лицом к Мегуми. Говорит: — Эти наброски другие. Догадаться, какие именно наброски — «другие», совсем не сложно. Мегуми понял бы, даже если Юта просто озвучил фразу, не показывая ему страниц. Конечно же, это наброски Сукуны. Мегуми тоже заметил: они иные. В них что-то больше. Больше идеи. Больше наброска. Больше рисования и всего в этой гребаной жизни. Они — большее и лучшее, что у Мегуми когда-либо выходило. Он прекрасно это понимает, потому что и сам это заметил. Но то, что это заметил Юта… То, что Юта это понял… Тепло в груди неконтролируемо растёт. Ладно, возможно Юта очень резво и верно движется в сторону отметки «друг», и Мегуми вдруг оказывается совершенно не против. — Да, они другие, — подтверждает Мегуми спокойно и холодно. Он не готов делиться, почему другие. Не то чтобы Сукуна — секрет, нет, если нужно будет, Мегуми расскажет о них всему миру. Это не является проблемой, тем более, что у него весь скетчбук только в одном единственном Сукуне. И Мегуми слишком честный, чтобы скрывать. Слишком упрямый, чтобы скрывать. Слишком… Мегуми. Но он знает: в набросках что-то большее любви. Мегуми не может сказать Юте хотя бы потому, что и сам не до конца понимает, что это. На что похоже что-то большее любви? Значительнее любви? Конкретнее любви? Мегуми не знает. Но Юте, кажется, и не нужен ответ. Юта лишь сдержанно кивает и выдыхает: — Ты свободен сегодня вечером? Мегуми застывает. Ещё один шаг до сражения навыками, до шага прямиком в бездну и на сотню пропастей вниз. До неотвратимой точки, после прохождения которой сотрется все то, что существовало раньше. Но Мегуми почему-то хочется. Хочется шагнуть, проверить себя на прочность и способности. Проверить, насколько темнота бездны — его темнота. Даже если это его в конечном счете разрушит, даже если восстановлению он подлежать не будет — он хочет. — Да. И он соглашается. Почему-то Мегуми ощущает себя проигравшим. Заведомо. Белым флагом без сражения. Почему-то чувствует себя сложённым головой на плаху. Почему-то палачом выступает сам Мегуми. Почему-то… Да поебать почему — Мегуми не хочет об этом думать. Но Юта ему и не позволяет додумать, Юта уже продолжает, и голос его звучит на сотню тонов мягче, чем раньше: — Тогда приглашаю посидеть у меня, — вскидывая голову и растерянно улыбаясь, заключает Юта. Мегуми хочет — да. И Мегуми вновь соглашается. Даже если последствием будет всепоглощающее ничто, мрак которого сожрет нутро и обглодает косточки. Когда Мегуми переступает порог квартиры, то понимает: тут все ощущается живым, отдаёт каким-то странным теплом и уютом. У них нет этого с Сукуной, их квартира — огромные белые стены, выхолощенные потолки и грузная мебель. У них в квартире нет этого «дома», и Мегуми никогда не задумывался об этом, никогда не считал чем-то особенно важным, потому что не обращал внимания, но сейчас… Сейчас Мегуми понимает: в квартире Юты тепло. Он осознает, что никогда не задумывался о тепле в их квартире, потому что почти все время был там вместе с Сукуной, даже если в разных комнатах, наличие Сукуны в квартире это перманентно тепло. Мегуми был один лишь иногда: когда Сукуна пропадает в зале, когда Сукуна выезжает на работу раздать всем пиздюлей и проконтролировать процент и качество выполняемой работы. Мегуми тогда занимал себя работой, учебой, рисовал-рисовал-рисовал. Он попросту не оставался один в квартире надолго, и поэтому не замечал ее мертвенность. Вряд ли Мегуми что-то будет с этой мыслью делать. Он приехал позже, потому что отдавал заказ, так что перейдя порог, застаёт Юту с Чосо за крайне разгоряченным диалогом и не совсем понимает его природу. — О чем вы? — Обсуждаем, кем бы были в прошлой жизни, — тут же, поднимая брови и округляя глаза, поясняет Юта. Мегуми в ответ дергает бровью — он слышал только названия животных. Так, ладно. Выбранное для Юты животное, лемур, и впрямь ему подходит, но бля. — Обязательно быть животным? — сквозь саркастичный смешок спрашивает Мегуми, отдавая Юте куртку. Но Юта не сдаётся. — Да. У тебя типичное поведение горного козла. — То есть, я по-вашему козел? — Есть в тебе что-то козлиное, — крайне задумчиво замечает Чосо. Да. Ладно. Мегуми определенно рад этим придуркам. — Горные козлы охуенные! Это комплимент, — сквозь открытый смех произносит Юта. — Ох, тогда я крайне польщен, — саркастично выдает Мегуми, неприкрыто смеясь и проходя внутрь квартиры. — Кто Чосо? — Общим голосованием было решено, что в прошлой жизни я был барсуком. Мегуми не может удержать смех — он неконтролируемо вырывается наружу, потому что, черт возьми, сравнение Чосо с барсуком действительно одно из лучших, что Мегуми слышал во всей своей жизни. Очень точно. И тонко. Так что со своим гордым званием горного козла Мегуми соглашается без какой-либо сложности. Все-таки горные козлы действительно заслуживают крайне огромного уважения и внимания. И это все же лучше барсука с лемуром. Но в сознании резко всплывает другое; Мегуми уже называли животным. Волчонок. Что-то в подреберье обваливается куда-то прямиком в пропасть — Мегуми не успевает поймать. Тоска забирается в гланды и душит, душит, душит. Потому что Сукуна назвал так единожды. Потому что, возможно, Мегуми хотел бы услышать это ещё раз. Он никогда не находил в себе желание обмениваться глупыми псевдоласковыми прозвищами, но «волчонок», сказанное хриплым, но мягким голосом… …это то, против чего Мегуми не может выстоять, каким бы приторным оно не казалось. Но, блядь, если бы Сукуна назвал его чем-то вроде «котёнок», Мегуми скорее всего бы въебал. Ну, не то чтобы… скорее просто вздернул брови в крайне невпечатленном жесте, так что Сукуна бы заткнулся тут же. Но это не пресловутые псевдоласковые прозвища, это волчонок. Кто-то, кто со всеми ощетинившийся и отстранённый, но с кем-то конкретным просто щенок. Мегуми хмурится. Да, возможно, с Сукуной он куда чаще щенок, чем готов перед собой в этом признаться, особенно, когда после учебы заваливается на их кровать и утыкается виском Сукуне в бок, бедро, руку — куда достаёт. Особенно, когда в эти мгновения осторожно трется головой о чужое тело, как падкий на ласку щенок. Особенно, когда Сукуна с характерным фырканьем запускает руку в его волосы и ласково чешет макушку, чешет загривок, чешет за ухом, осторожно касается горячими пальцами шеи, чуть ли не подбородок Мегуми пытается почесать. Особенно, когда Мегуми иногда позволяет себя отпустить, подурачиться, хотя это ни ему, ни Сукуне несвойственно, дурачиться, когда абсолютно невозмутимо гавкает, просто произнося «г-а-в-ф» по буквам. Когда Сукуна тихо смеется, будто боясь Мегуми спугнуть. Когда хочется и дальше так лежать: минуту, тысячу лет, вечность. Мегуми знает: сколько бы не пролежал, все равно был бы доволен, даже если всю жизнь на это потратит — это будет абсолютно оправданное здравое решение. Сейчас Мегуми сидит на кухне Юты, разговаривает так легко и спокойно, что непривычно — Мегуми не из тех, кто с легкостью заводит друзей. Не из тех, кто легко к себе подпускает. Но сейчас Мегуми чувствует, что, возможно, готов подпустить. Что, может быть, это не повлечёт за собой столько негативных последствий, как он думает. Так что, когда Чосо засыпает, Мегуми и Юта перемещаются на балкон в куртках, точно как в их первую встречу. Тогда Мегуми ещё сомневался в отсутствии напыщенности собеседника, но теперь все тогда посещавшие голову мысли кажутся откровенным бредом. Потому что нет в Юте напыщенности, нет гордыни и огромных размеров эго. Потому что Юта да, возможно, все ещё сложный, но охуенный в своей сложности. Мегуми никогда и не нужно было — просто. А потом Юта выдыхает: — Я собираюсь делать выставку. И Мегуми не очень-то удивлён, потому что Юта уже это проворачивал. Мегуми не удивлён, да, но что-то внутри бессознательно сжимается, что-то слишком отдалённо напоминающее раздражение, и Мегуми пытается это чувство унять, потому что нахуй. У Юты было больше времени, чтобы работать. Мегуми все ещё не знает всю подноготную его пути. Мегуми видит только сцену. Так что нехер тут раздражаться, да, Мегуми, блядь, уйми это чувство нахуй. Но потом Юта поднимает взгляд, и Мегуми не успевает прочесть, что в нем зарыто, не успевает вообще ничерта, потому что тот выдыхает следом: — Предлагаю тебе сделать ее со мной. Мегуми кажется: он в бреду. Во сне. Кажется, что это мираж, галлюцинация, слишком хороший, мать его, сон, чтобы быть правдой. Но Юта здесь, Юта реален, и слова его тоже реальные, не выворот больного сознания. А Мегуми во второе охотно бы поверил, только вот Юта выглядит как-то слишком уязвимо, будто боится отказа, будто и впрямь надеется с ним поработать, будто это для Юты важно, и это приводит в чувства лучше ушата воды. Раздражение смазывается, трансформируется во что-то, что Мегуми не совсем осознает, и он за чувство не цепляется, лишь хрипит в ответ: — Да, давай. Я хочу. Юта вновь расплывается в неловкой, по-детски счастливой улыбке. И что-то в груди Мегуми ответно реагирует дружеским теплом.