Умереть бы под его пальцами

Когда Мегуми говорит, что живет не один, Юта оказывается не особенно удивлённым, хотя бы потому, что снимать квартиру с кем-то в разы дешевле. Когда в квартире Юту встречают огромные белые стены, такая же огромная белая мебель и отсутсвие хоть каких-то признаков жизни, кроме, пожалуй, пары сложенных холстов в зале и некоторых оставленных вещей, он все ещё не удивляется, потому что, вообще-то, подобное это очень в духе Мегуми. Чистота и пустота. Что-то рациональное и легко контролируемое. Когда они размещаются на полу, потому что, конечно же, там думается куда обширнее и продуктивнее, Юта все ещё спокоен. Но когда резкий звонок в дверь бьет в уши… Тогда Мегуми замечает, что Юта вновь дергается, точно как в их первую встречу; тогда Мегуми понимает, что Юта дергается куда чаще, чем он думал первоначально. Потому что да, Мегуми отмечал, что Юта вздрагивает с громкими звуками, но, вообще-то, Юта дергается всегда. Мегуми вдруг вспоминает, что да, Юта вздрогнул, даже когда со стола, блядь, ручка скатилась. Юта вздрагивает и теперь — Мегуми идёт открывать дверь. Мысли о причинах того, почему Юта дергается даже с шорохом, он закапывает поглубже. Потом. И не совсем его это дело. Почему-то хочется, что бы было его. Когда на порог проходит мужчина с татуировками на лице, Юта вот вообще не удивлён. Напротив, он бы очень удивился, если бы Мегуми жил с кем-то другим. На это есть целый ряд причин, важных деталей, которые Юта понемногу с каждым днём выхватывал. Например, когда Мегуми крайне воодушевлённо о чем-то рассказывает, забывая себя контролировать, то в речи пробивается зачастившееся «мы». Юта никогда не спрашивал, кто именно «мы», но на подкорку себе все же закинул. На всякий случай. Или, когда Мегуми приходит сообщение, и он тут же смотрит в телефон и синхронно с движением дергает уголками губ. И это Мегуми, который обычно — невпечатленное спокойное лицо. Не так важно, — думал Юта. Он все равно не собирался Мегуми о его личной жизни расспрашивать, потому что расспрашивать Юта вообще не любит. И сам знает, насколько это дерьмово: будто полиграф проходить. Но вот, Мегуми приводит его к себе в квартиру. Вот, Мегуми приглашает знакомиться с кем-то, кто, вероятно, и составляет это «мы». И теперь, когда Юте предстаёт шанс воочию увидеть, кто же вызывает все эти улыбки в абсолютно не улыбчивом Мегуми, он замирает. Нет, он ожидал увидеть именно этого молодого человека, просто… Просто Юта смотрит, и ему кажется: его взглядом препарируют на живую. Ну, как минимум, сосед Мегуми оказывается не особенно дружелюбным. Как минимум, пока что. — Оккоцу Юта, — спешно бросает, подавая руку вперёд. — Да, я знаю. Наслышан, — передаёт пальто Мегуми, и Юта отлавливает взглядом, с какой нежностью тот проводит по руке вошедшего. Как бы невзначай. Ладно, возможно, Юте сегодня предстоит много чего ещё замечать. Проходит секунда, прежде чем вошедший наконец представляется. И это теперь не кажется Юте недружелюбностью, потому что тот на эту самую секунду зависает на руке Мегуми. Юте огромных усилий стоит сдержать улыбку. — Рёмен Сукуна, — наконец возвращается в реальность вошедший, ответно пожимая руку. Теперь Юте удаётся обдать взглядом всего Сукуну, и черт. Во-первых, Юта думал, что привык встречать в обыденной обстановке тех, кого видел на рисунках. Теоретически, так всегда было. На практике же Юта даже Сукуну не рисовал, но сам факт, что он видел его… Очень много раз и с абсолютно разных ракурсов, в разной степени одетости… потому что буквально весь скетчбук Мегуми в татуированном лице и теле. И это даже преподаватели отметили, Юта попросту не мог проигнорировать. Юте вдруг кажется, что он подсматривает за чем-то ужасно важным и до того же ужаса интимным. Хочется спрятаться. Убежать куда-то на другую планету. Орбиту, в другую вселенную… Не важно. Он даже не сразу замечает, что именно Сукуна сказал, что именно как-то спокойно-недовольно пробурчал. А потом сознание все-таки проясняется и он понимает: Мегуми о нем рассказывал. Мегуми это важно — общение с ним. Так что Юта лелеет отголоски чего-то тёплого у себя в груди и смотрит на Мегуми, а тот, кажется, даже его не замечает. И это, собственно, ещё один звоночек, который подсказывает Юте, что это — ещё одна часть замысловатого, но пиздецки простого пазла, детальки которого оперативно соединяются в единое целое. Потому что Мегуми впаян взглядом в Сукуну, и они этими взглядами определенно молчаливо ведут какие-то безумно важные переговоры. Юта не смеет их отвлекать или вмешиваться, лишь наблюдает. Но Сукуна уже разувается, уже проходит в комнату, и Юта, блядь, видит, как взгляд Мегуми с уходом Сукуны вновь закрывается. Как Мегуми сам закрывается. Это не должно что-либо значить. Но значит. И они вдвоём проходят в зал, чтобы продолжить разговор о предстоящей выставке, потому что к чему-то общему прийти невероятно сложно. Потому что они все ещё охуительно далеки от того, чтобы к этому хотя бы на йоту приблизиться. Выработать концепт не получается. Каждая идея идёт в пизду вслед за предыдущей, что съебала на хуй. Они оба готовы отправиться следом, потому что такими темпами они вполне могут досидеть и до второго пришествия. Не то чтобы встреча с Богом их особенно интересовала, так что в их же интересах закончить придумывание концепта хотя бы минутой раньше. Однако, к большому сожалению, они немного не успевают, потому что антихрист в лице Сукуны уже заходит в комнату. Воцаряется тишина. Юта несколько замирает. Ну, потому что причин как минимум несколько. Как максимум… дохуя. Потому что Сукуна заходит в комнату так тихо, с какой-то хищной грацией, что Юта не замечает его, что даже не дёргается, что осознает, что Сукуна вошёл только потому, что Мегуми замолчал. Потому что Сукуна заходит в свободной майке и спортивках, и Юта действительно на секунду теряется. Невольно припаивается взглядом к рукам, охуительно крепким и сильным. Что ж, он вполне осознает, почему скетчбук Мегуми выглядит как артбиография Сукуны. Нет, чувство не подкрепляется чем-то ещё, остаётся лишь желанием нарисовать, потому что татуированное тело определенно стоит запечатать в странице. Юта даже удивляется, что Мегуми не притащил на просмотр огромный холст, потому что это точно стоит увековечить и там. Но что еще замечает Юта, так это взгляд Мегуми. Потому что глаза Мегуми тут же загораются, нет, не желанием, чем-то около тёплым, на самом дне радужки тлеющим. Таким, что тепло доносится и до Юты, грея кончики пальцев. А потом Сукуна бросает взгляд на Мегуми — в нем ответное тепло. Куда более видимое, замечаемое, чем тепло Мегуми, потому что хоть какие-то перемены во всегда невозмутимом Мегуми вообще сложно уловить. Юте все ещё кажется: он подсматривает за чем-то очень-очень важным. Все ещё кажется: он не совсем здесь к месту. Но Мегуми не даёт этому ощущению расползтись и помножится, тут же спрашивает спокойно и уверенно: — Что такое? Сукуна лишь фыркает в ответ: — Услышал, что вы тут устраиваете диспуты, решил удостовериться, что все целы. — Боишься, что я убью кого-нибудь? — чуть ли не мурлыча, интересуется Мегуми с четко прослеживаемыми вызовом и иронией в голосе. — Не то чтобы, — легкомысленно отмахивается Сукуна, проходят в глубь комнаты. — Просто решил проверить и убедиться, что случайно не обнаружу труп. — Я сделаю вид, что не слышал этого, — саркастично бросает Юта. Что ж, возможно, быть частью этого диалога-вызова-наливного-сарказма — вполне его устраивает. В общем-то, Юта замечает, что Мегуми с Сукуной похожи. Понимает, что сходятся они своей неприступностью, своими телами, обросшими гвоздями в попытке спрятать что-то хрупкое, схожи в наливном сарказме и язвительной иронии. Сукуна с Мегуми похожи. Факт. Данность. А потом сарказм улетучивается так же быстро, как появился, а потом Мегуми абсолютно спокойно просит: — Мы ни к чему не приходим, останься, пожалуйста. Юта никогда не слышал голос Мегуми таким. Таким… Тёплым? Мягким? Ласковым? Юта не совсем может описать, какими оттенками отдаёт чужой хриплый голос. А Сукуна вдруг смотрит с какой-то нежной болью и сразу же устраивается на полу между ними, спрашивая: — И над чем вы ломаете головы? — Тема. Нам нужно сделать так, что бы мы вдвоём смогли сработаться. Сукуна хмурится. Юте кажется: у Сукуны тоже скоро задымит голова, если не уже. Три кострища эта квартира точно не потянет… Ладно. Собрались! Казалось бы, самая легкая вещь, но хер там. Юта и Мегуми слишком разные, чтобы понять, чего они хотят вдвоём и что похожего смогут из себя вытащить и выскребать на холсты. Спустя какое-то время молчания, во время которого Сукуна хмурится ещё сильнее, ещё очевиднее, взгляд его вдруг перестаёт быть зажатым в одной точке, вдруг резко проясняется, когда он бормочет: — Пойдите от обратного: возьмите то, чего у вас двоих нет. И Мегуми, и Юта замирают. Блядь, и как они до этого не додумались? Почему уперлись в очевидную схожесть, если она в различии? Если нужно было всего-лишь капнуть чуть глубже, и ответ бы отыскался на дне. Сукуна же находит его за две минуты. Так, возможно они ещё будут пользоваться этим абсолютно читерским способом… то есть, мозгом Сукуны. — То есть, ты предлагаешь нам рисовать то, чего мы оба не знаем? — уточняет Мегуми. — То, с чем когда-либо сталкивались, но никогда не имели в долгосрочной перспективе. Что-то, что вы оба легко теряете. Так, тогда нужно найти это. Схожесть в том, что неприсуще... — Спокойствие, — стихийно, будто в бреду бормочет Юта. Тишина. — Спокойствие, — вдруг подтверждает Мегуми, не совсем понимая, как Юта смог прознать, что это ему несвойственно. Что ж, призвать своими мыслительными процессами Сукуну было определено рабочим планом и определенно необходимым способом оперативного решения задач. Ох. Мегуми нащупывает внутри какую-то странную гордость за Сукуну и его мозг. Ладно, Мегуми никогда от своей странности не бегал, так что одаривает того благодарственным взглядом и принимается дальше обсуждать предстоящую выставку. Когда Сукуна принимается молчать, лишь слушать почти безумный полушёпот-полукрик двух художников. Возможно, гениев. Может, чуть больше, чем гениев. Пелена сходит с глаз. Туман отпускает сердце. И теперь Сукуна замечает. Он, блядь, предпочёл бы не замечать, не находить нахуй никогда, потому что это — конечная. Дальше только в пропасть, Сукуна. Он стискивает зубы и понимает, что чувствует сейчас, что именно ощущает, глядя на то, как Юту с Мегуми накрывает волной окологениального безумия. Это гребаная ревность. Хочется сбежать. Ну да, в этом же Сукуна неебически хорош, раз смог так искусно бегать от собственной остаточной семьи семь лет! Хочется зарычать — Сукуна стискивает челюсть. Хочется уйти, не видеть того, как смотрит Мегуми на Юту, и это не ревность уровня боюсь-что-мой-парень-уйдёт-к-другому. Это глубже. Это хуже. Потому что Сукуна Мегуми доверяет, больше, чем кому-либо. Возможно, больше, чем самому себе. Да. Больше, чем возможно, больше, чем себе. Проблема не в этом. Проблема, блядь, в том, как Мегуми на Юту смотрит, и насколько Сукуне от этого больно. Насколько хочется весь город — в пепел. Самого себя — в окурок. Мегуми смотрит на Юту глазами горящими, околобезумными, такими, какими никогда на него самого не смотрел. И это хуже. Это глубиннее. Потому что Мегуми только смотрит, только говорит так воодушевлённо, так резко и порывисто, что Сукуну бы в любой другой ситуации накрыло, что Сукуна вряд ли бы смог этот голос вынести. Да, блядь, он и сейчас не выносит. Не вывозит. Потому что. Голос. Обращён. Не. Ему. Потому что Мегуми, всегда пылкий и яростный, с остальными все равно абсолютно, мать его, всегда был гребаной сталью. Сукуне казалось: он больше, чем другие. Может быть, хоть на дюйм больше. Хоть на каплю, блядь, глубже, чем другие. А оказалось… Оказалось: нет. И Сукуне больно. Потому что да, Мегуми никогда не изменит: он слишком для этого честный, слишком справедливый, слишком выше этого дерьма. Сукуну не волнует физическая измена. Возможно, потому что, даже если бы Мегуми на это пошёл, он бы простил. Жалкий. Сукуна не то чтобы очень удивлён. Так что цепляется за справедливость Мегуми, за его безотлагательную честность, за стократно выверенные моральные принципы, потому что это больно. Больно осознавать, что простил бы. Что собой пренебрёг бы. Что себя вот так предал бы. Так что Сукуна отмахивается, закапывает мысли о физической измене поглубже. Сколько там нужно? Три аршина земли, да? Сукуна не уверен, что не сиганёт в раскопанную яму следом. Что не сиганет туда первым. Как говорится: «родители растили меня лидер…» Никем они Сукуну не растили. Ебучая ревность голодно сжирает внутренности, потому что Сукуна не может ее проконтролировать — диких собак вообще вряд ли можно приручить за доли секунды. Потому что Сукуна видит горящие, такие живые глаза Мегуми и не может не думать: А сколько ещё он будет Мегуми интересен? Сколько сможет Мегуми ещё отдать? Хватит ли этого, чтобы оставаться для Мегуми кем-то близким? Хватит ли знаний, умений и характера, чтобы продолжать Мегуми заинтересовывать? Сукуна ответа не знает. И, по правде говоря, очень не хочет знать. Всего, что он и так по какой-то непонятной случайности имеет, должно быть достаточно. Чего Сукуна хочет ещё? Быть орбитой, по которой вращается Мегуми? Привязать его к стулу цепями? Чего ты, блядь, хочешь, Сукуна? Чего ты, блядь, хочешь. Сукуна никогда не лишит Мегуми свободы. Никогда не посмеет. Потому что он всегда должен обеспечивать ему выбор. Он этого хочет. Ему самому это важно. Давать Мегуми выбор. Важно этим оказываться выбором. Приоритетом. И Сукуна всегда знал: ревность у него с самого детства. Не потому, что не доверяет, не потому, что боится предательства. Потому что боится, что не сможет рядом с собой удержать, что не сможет оставаться нужным и интересным. Когда тебя бросают родители, а твоего младшего братца лелеют в тёплых ладонях, читая каждую ночь сказки, невольно задумываешься: не в тебе ли проблема? Начинаешь считать, что это с тобой что-то не так. Что, может быть, это ты недостаточно хорош. Хорош ли он для Мегуми? Достаточно ли хорош? Сглотнув, Сукуна так и не осмеливается поднять озябший взгляд от пола, боясь убедиться: Мегуми на него не смотрит. Боясь найти в этом взгляде подтверждение: есть кто-то интереснее. Кто-то, кто может вызывать в Мегуми почти безумие. Сукуне никогда не было это подвластно. Вряд ли будет. Тлеющая надежда забирается под рёбра, и Сукуна невольно — безвольно — скользит взглядом вверх, к острому выученному лицу, а оно оказывается отвернутым. Оказывается, Сукуна за все время впервые действительно узнает его остроту, впервые полностью, напарываясь на лезвия. Кажется, глоткой. Возможно, (и куда вероятнее) сердцем. Потому что Мегуми смотрит на Юту, и они, кажется, разговаривают о залах и темах — Сукуна давно потерял нить разговора и не то чтобы собирался ее отыскивать и восстанавливать. Потому что, пока Мегуми смотрит на Юту, пока все ледники в нем несоизмеримо тают, Сукуна напарывается на острие точеной челюсти и вдруг, вдруг, разбивается. Вдруг вдребезги. В этом нет вины Мегуми. В том, что Сукуна — еблан с охуенно низкой самооценкой, кроме него самого никто не виноват. Блядь. С ним определенно что-то не так, раз он рушится от одного взгляда. Раз он не может с собой совладать, не может эту боль заглушить и затушить, запрятать, утаить так далеко, чтобы о ее существовании никто никогда не догадался. Чтобы и сам Сукуна никогда не узнал. Потому что, пока не знал, было, блядь, в разы проще. Потому что наебывать себя Сукуна очень умеет, и, если бы были соревнования по наебке… Что ж, у Сукуны был бы гран-при. И пока Мегуми всего лишь разгорячено, ошалело смотрит, пока глаза его всего лишь пылают тем, что Сукуна гребаные месяцы так старательно заслуживал, пока Мегуми всего лишь смеётся так хрипло и громко с какой-то очередной шутки Юты, которую Сукуна, блядь, не понимает, потому что его знания в области искусства ограничиваются одним большим нихуя, пока Мегуми всего лишь откидывается на диван, запрокидывая голову и рассматривая потолок, пока всего лишь… Сукуна ничего не может сделать. Хочется уйти. Уйти. Пронзает лейтмотивом по позвонкам. Уйти. Уйти. Уйти. Сукуна встаёт. Он никогда не был мазохистом, так что воочию наблюдать собственное убийство, блядь, не намерен. Зато он всегда хорошо бегал. Это же проворачивает и теперь. На обеспокоенный вопрос Мегуми Сукуна лишь быстро бросает, что выйдет на пару минут, что пройдётся до магазина, что купит что-нибудь к чаю, что никуда он не денется, потому что ему, в принципе, некуда идти, что вернётся, только дайте пару минут и, пожалуйста, не снесите квартиру. В голосе звучат ноты сиплости. Незнакомо. Слабо. Плевать. Сукуна накидывает пальто на майку, не совсем задумываясь о температуре за пределами квартиры, и судорожно, почти истерично осознавая, что вряд-ли даже самый лютый мороз будет холоднее мыслей о незаинтересованности Мегуми. Так что он проворачивает замок, уже собирается, мать его, сбежать — да, он всегда был трусом и никогда от себя этого не скрывал. Просто дайте уже остаться наедине со своей слабостью и ебаной трусостью, да, большое, блядь, спасибо. Но вдруг. Вдруг Сукуна чувствует цепкую хватку на запястье. Он прекрасно осознает, чью. И тут же покорно разворачивается. — Там холодно, — доносится до него тихий, абсолютно спокойный голос. Мегуми оборачивает руки вокруг шеи Сукуны, накидывая шарф. Осторожно повязывает. Сукуна заворожен. Пленён. Вряд ли хочет с этим что-либо делать. А Мегуми вдруг смотрит, и взгляд его становится мурлычаще-нежным, таким тёплым, что Сукуна обваливается. Рушится до самого основания и ничего не собирается с этими завалками делать. А потом Мегуми, завязав шарф, осторожно, Сукуне на мгновение кажется, что даже заворожено, ведёт рукой выше, забирается по чужой челюсти и мягко очерчивает большим пальцем скулу. Сукуна думает: он никогда не чувствовал себя настолько… Непонятно. Серьезно, Сукуна в душе не ебет, что именно ощущает. Даже изломано улыбнуться не выходит. — Звони, если что, — напоследок тихо бросает Мегуми, убирая руку с чужого лица. Сукуна игнорирует, насколько холодно и зябко стало, стоило Мегуми убрать пальцы. Ему кажется: на щеке определенно остался ожог. (Он бы покрыл этими ожогами все тело) Захлопнув дверь, Сукуна смутно осознает, что шарф-то, собственно, и не его даже. Он понимает это по характерному запаху Мегуми, что тут же цепляет почти хищный нюх, стоит выйти за порог квартиры. Понимает, потому что это запах Мегуми, с которым теперь, и засыпает, и просыпается, и существует где-то поблизости около двадцати пяти часов в сутках при всех возможных двадцати четырёх. По сознанию мажет и еще кое-что. Мегуми надел на Сукуну свой шарф специально. Потому что, ну, шарф Сукуны буквально валялся рядом, сложно было не дотянуться. И блядь. Мегуми сделал это при ком-то, при других коснулся лица, при других позволил в свой голос просочиться целой тонне нежности. Мегуми сделал это, потому что не мог быть рядом буквально, но хотел бы. Причину своего ухода — побега — Сукуна ненавидит с каждой гребаной секундой все сильнее. Что он ненавидит ещё больше, так это то, зачем вышел и куда вышел. Сукуна покупает пачку сигарет. Идёт на пустырь около пруда, который они отыскали с Мегуми совершенно случайно. Нет, серьезно, Сукуна не знал о нем, хотя сколько живет в этой квартире? Года четыре? Да похуй. Сукуне хочется почувствовать тепло, и если это будет гребаный пустырь и сигаретный дым — он не особенно против. А Мегуми, возвращаясь на своё законное место на полу, понимает, что, вряд ли они с Ютой смогут о чем-то толковом поговорить. Благо, достаточно большая часть обговорена, так что это не так катастрофично. При любом другом раскладе Мегуми бы уже как минимум злился, как максимум был бы в ярости. Потому что ебаный контроль, да. И немного разрушенные планы. Но это Сукуна, на Сукуну он не может сейчас злиться, даже если очень захочет. Мегуми не хочет. — Мне казалось, что меня убьют взглядом, — вдруг слышится тихое, немного неловкое. Мегуми сразу понимает, что Юта пытается разрядить обстановку. Хмыкает. Невозмутимо признается: — Сукуна всегда так смотрит. Тишина. Секунда. Вторая. Кажется, Юта прогружается, пытается то ли подобрать слова, то ли понять, уместны ли они вообще. Наконец выдыхает: — На тебя — нет. Констатация факта. Почти аксиома. — На меня — нет, — на выдохе подтверждает Мегуми, невольно дергая уголками губ. Ладно, мысли о Сукуне всегда вызывают в нем тепло. Это уже даже игнорировать абсолютно бессмысленно. Мысли же о том, что Сукуна где-то бродит в мороз, а он бродит, Мегуми уверен в этом на тысячу тысяч процентов… Ошпаривают внутренности беспокойством. — Я пойду, — Юта смотрит на часы и поднимается на ноги, ауч, они затекли за это время. Ладно, нужно приспособиться к атрофированным конечностям. — Все в порядке, тебе не нужно сразу же куда-то бежать. А вот голос Мегуми словам совершенно не соответствует, его тянет куда-то в болезненную хрипотцу и… И слишком много бегунов вокруг, — думает Мегуми. Мегуми не из тех, кто сбегает, но он прекрасно понимает, почему другие это делают. Осуждать их? У Мегуми на это даже гребаных сил нет, не то что желания. — Когда ты понял? — сквозь тишину интересуется Мегуми, потому что стоит вообще осознать, насколько он очевиден в своих чувствах. Сколько там потребовалось Юте времени? Пару часов? А Юта вдруг в лице меняется, и в нем читается абсолютная оскорбленность тем, что Мегуми вообще мог допустить, что Юта не понял! Ещё друг, блядь, называется! Ну что за сомнения в сверхдедукции Оккоцу Юты? — Когда увидел твой скетчбук, — выдыхает тот, пролезая рукой в рукав куртки. Ох. Ну да. Грузный выдох вылетает из легких — Мегуми не успевает это проконтролировать. Юте понадобилась гребаная секунда, чтобы понять. Ладно, возможно, маскировщик из Мегуми так себе. Очень так себе. Ну, и не сказать, что он скрывал, просто не говорил. Это вообще не совсем то, что можно сказать при первых встречах. — Точно. По нему видно, что меня не особенно интересуют первичные и вторичные половые признаки. Смех заливает комнату: Юта, конечно, ожидал какого-то подобия каминг-аута, но такой… Мегуми не перестаёт его удивлять. Раз уж они говорят об этом, Юта хочет сказать и то, что ещё заметил, что понял, как только Сукуна в квартиру прошёл. — Но по нему видно, что тебя интересует кое-кто особенный. Мегуми застывает. Тихо коротко улыбается. Да, Сукуна особенный. Когда Мегуми сажает Юту в такси, то тут же набирает Сукуне. В ответ получает тихое нихуя. Ладно. Нихуя не ладно. Беспокойство лижет изнанку, грызёт внутренности так, что Мегуми хочется сжаться, никуда не идти, вернуться в гребаную квартиру, пойти искать Сукуну… Мегуми много чего хочется. В полубреду он добредает до того самого пустыря, который они откапали в одну из последних совместных прогулок. И блядь. Конечно же, он находит там Сукуну. А Сукуна стоит к замёрзшему пруду лицом, и выдыхает… Мегуми видит сигаретный дым. Беспокойство смазывается разочарованием. Нет, Сукуна не обещал бросать, Мегуми отдает себе в этом отчёт, как и в том, что Сукуна вправе сам решать: курить ему или нет; и Мегуми не может ничем ему помешать, не может запретить. Но… То, что Сукуна не курил, означало: он не хочет заставлять его терпеть что-либо. И Мегуми подходит ближе, ни издавая ни звука, сохраняя ту странную умиротворенную тишину, которая повисла вокруг Сукуны, и опускается на корточки рядом, и смотрит в паутинку льда, покрывшую пруд. А Сукуна вдруг оборачивается, наконец замечая Мегуми, и тут же наклоняется в попытке затушить сигарету об снег… — Докуривай. Если тебе это нужно, то все в порядке. Сукуна выпрямляется и делает затяжку. Он осознает, что сказанное Мегуми больше из вежливости и честности, перед собой в первую очередь, но не может заставить себя бросить сигарету после сказанных слов, после почти прямого разрешения. Сукуна бы выкинул всю пачку, если бы Мегуми попросил. Но Мегуми не просит. Лишь продолжает падать взглядом в глубину корки льда, присыпанного снега… Сукуне хочется позвать Мегуми и удостоверится: он будет смотреть так же на него. Хочется прижать к себе Мегуми так близко, чтобы друг с другом спаяться. Хочется… Мало ли что Сукуне, блядь, хочется. Очередная затяжка. Сукуна курит быстро, слишком расточительно и раздраженно, слишком очевидно пытаясь затолкать сигаретным дымом ебучий фарш из чувств поглубже. Слишком. — Я могу не приводить друзей к нам, — вдруг прерывает тишину Мегуми, продолжая прожигать взглядом снег на противоположном берегу и корку льда. Хоть Мегуми и не смотрит на него, Сукуна все равно ощущает, что Мегуми слишком заглядывает внутрь. Снег и паутинка льда. Сукуне хочется взвыть: Мегуми не должен отказываться от чего-то, только потому что это он тут не справляется. — Все в порядке, это не связано с тем, что ты приводишь друзей. Почти правда. Потому что действительно не связано, потому что это связано лишь с Сукуной и его ебланско низкой самооценкой. Мегуми шумно вздыхает. Сукуне кажется, что он все испортил. Не то чтобы Сукуна очень удивлён этой мыслью. Потому что мудак — естество, уклад жизни, клеймо, данное при рождении. Не первый раз Сукуна ловит себя на мысли, что его высокая миссия в этой гребаной жизни: рушить все созданное. Точно не последний. Рушить Мегуми… Сукуна не хочет этого. Никогда не хотел. Никогда не захочет. Но так уж получается, что тут, кажется, желания Сукуны вот вообще нахуй никому не нужны. Ну, потому что не учитываются нисколько. Потому что Сукуна продолжает все портить, хотя, блядь, не хочет. Не хочет же. А потом вместо того, чтобы подняться, чтобы съебать от Сукуны, как это сделал бы любой другой адекватный человек, — Мегуми придвигается ближе и утыкается виском Сукуне куда-то в ногу. У Сукуны немного сбой сердечного ритма, немного цепочка ожогов, поднимающаяся по ноге — тепло-тепло. И в это же мгновение наконец до конца походит масштаб всей ситуации — он впервые курит при Мегуми. Впервые себе это позволяет. И делает это, когда сказал, что бросил, когда пообещал, что Мегуми больше не будет что-либо терпеть. Уровень мудачизма растёт в геометрической прогрессии и доходит до… до преисподней. А Мегуми все ещё не уходит, все ещё прижимается виском к ноге и выдыхает почти шутливо, настолько тоскливо, что это резонирует собственной болью в груди: — У волчонка давно появился один единственный хозяин. Волчата вообще очень преданные. Первая реакция: хмыкнуть. Сукуна это и делает и только следом осознает, как именно Мегуми себя назвал. И… Что? Он был уверен, что Мегуми не послал его на хуй с «волчонком» чисто из вежливости, в крайнем случае — из уважения к чему-то там в Сукуне обитающему. Сукуна не уверен, что в нем вообще можно отыскать то, за что даже в теории можно уважать, но все же. Но Мегуми вдруг называет себя волчонком, почти разрешая, почти напоминая Сукуне, что вот, да, ты именно так меня и назвал. И внутреннее разочарование в самом себе тлеет под напором чего-то тёплого… Блядь. Осознание смысла сказанных слов бьет по голове обухом — Сукуна начинает быстрее, чем осознает. Раньше, чем понимает до конца, что именно делает и говорит. Раньше, чем осознает вообще что-либо. Раньше, чем понимает — он собирается признаться в том, что обещал запрятать в себя глубоко и спрятать за семью замками. — Мегуми, стой. Я не сомневаюсь в тебе. Я доверяю тебе, блядь, ты никак к этому не причастен, — голос сбивается в хрип, очень жалкий и болезненный, такой, что в любой другой ситуации Сукуна бы уже заткнулся, но это Мегуми, а Мегуми заслуживает знать правду. Потому что Мегуми всего блядского мира заслуживает, и всей вселенной, и всех вселенных, и… — Никто не виноват в том, что я боюсь быть тебе неинтересным. Мегуми молчит. Молчит. Молчит. Сукуна наконец опускается затушить окурок, и мозг охватывает паникой, потому что теперь не за что зацепиться, нечем занять мысли и руки, которых теперь слишком много, которые теперь слишком некуда девать. И Сукуна с ужасом ждёт, что Мегуми пошлёт его. Тот факт, что он не сделал это куда раньше, уже пиздецки удивляет. Но Мегуми вдруг, вдруг, поднимает взгляд, Сукуна не столько видит, сколько нутром чувствует. И Сукуна опускает голову, и смотрит, потому что не может не смотреть, потому что это почти впервые за весь вечер, когда Мегуми действительно смотрит только на него. А взгляд у Мегуми хмурый, почти стеклянный, почти глыбы льда — Сукуне никогда не было так холодно. И Мегуми не встаёт, только смотрит. Смотрит. Смотрит. Наконец выдыхает: — Я бы очень хотел, чтобы ты посмотрел на себя моими глазами. И следом: — То, что ты не разбираешься в том, что мне нравится, это нормально, Сукуна. И я, по правде, не смог бы встречаться с тем, кто разбирается: начал бы конкурировать в знаниях и умениях. Мегуми всего несколько раз говорил Сукуне, что любит его. Все эти разы Сукуна чувствовал, что не заслуживает. Мегуми говорит сейчас, и это не признание, но Сукуне становится так спокойно. Так правильно. Потому что знание о том, что Мегуми соперничал бы, что другой исход был бы невозможен, успокаивает куда лучше пары скуренных сигарет. И Сукуна дергает уголками губ, как всегда в разные стороны — один вверх, другой вниз. И запускает пальцы в чужие волосы — те привычно мягкие, привычно ласковые, чуть холодные и мокрые, от температуры воздуха и едких снежинок, но Сукуна едва ли это замечает. Какими бы холодными волосы Мегуми ни были, Сукуне всегда тепло. — Извини, волчонок. Мегуми прижимается теснее, ближе и прикрывает глаза — Сукуна еле сдерживает подступившую и непонятно откуда взявшуюся слезу. Хо-ро-шо. С Мегуми всегда именно так.