Умереть бы под его пальцами

Теперь, когда Мегуми почти не появляется дома, постоянно таскаясь по делам, связанным с предстоящей выставкой, у Сукуны оказывается охуенно много свободного времени, которое таковым не совсем является, потому что время-то появляется, только тратит он его на работу, работу и… Работу. Да. Иногда на походы в зал. Возможно, немного на мысли о Мегуми. Ну, потому что не думать о Мегуми в принципе невозможно. Может, немного на мысли о второй попытке наконец поговорить с Юджи. Последняя — не из самых приятных. Да, Сукуне ебануто страшно, потому что вероятность, что он похерет все, неебически велика. Учитывая, что Сукуна в двухсот из ста возможных процентов мудак, вероятность возрастает в геометрической прогрессии. Вроде рушить-то и нечего, Сукуна тут уж как следует постарался, чтобы это «ничего» создать своим уходом семилетней давности. Вроде-то и нового создать не успел, потому что всего лишь швырнул пачку денег на обучение, потому что заявился на порог, когда не ждали, потому что всего-то вытерпел пару-тройку ударов и заработал заслуженный шрам на брови. Нечего рушить-то. Потому что Сукуна никогда и не вкладывался в это достаточно, чтобы что-то построить. Даже если на самом деле все подростковые отголоски чего-то тёплого подарил маленькому Юджи, безвозмездно отдал их тому в крохотные ладошки на личное пользование в неограниченный срок. Даже если, переходя дорогу, всегда менялся местами. Даже если на первые заработанные деньги, ни секунды не думая, купил Юджи поезд, который тот так хотел. Даже если потратил на это все гребаные деньги. Даже если потом об этом никогда не жалел. Даже если и мысли не было — жалеть. Сукуне кажется: он ничего не создал. А, оказывается, рушить все равно есть что. Все ещё можно что-то разбить, даже если казалось, что нечего там разбивать, если казалось: и так постарался, чтобы разбить все вдребезги и не оставить ни крошки стекла. Сукуна все ещё может что-то разрушить. Возможно, надежду на его прощение. Может, Юджи. Может, дружбу Мегуми с Юджи, и так ужасно хрупкую, почти хрустальную, о чем он узнал из монологов Мегуми. Крайне тоскливых монологов. Ужасно больных монологов. Монологов Мегуми, который в принципе не любитель говорить. Сукуна может разрушить, потому что имеет к Мегуми прямое отношение, потому что невольно может у Юджи с Мегуми ассоциироваться, потому что теперь, учитывая в каких они отношениях, его слова и поступки можно на Мегуми проецировать. Мысль о том, что он своим неосторожным действием может лишить Мегуми чего-то безумно важного, забирается во внутренности и проверяет их на прочность ржавыми гвоздями, тыкая во влажную оболочку. Больно. Мерзко. Сукуна не хочет забирать у Мегуми друга. Он вообще не хочет чего-то Мегуми лишать. Особенно, учитывая, что Мегуми сейчас — роботизированная конструкция, работающая на сваренном с утра Сукуной кофе и рисовании. Ну, потому что Мегуми буквально все время рисует, от чего очень редко появляется в квартире, а если и появляется, то только под ночь, сразу же стягивая с себя шмотки и отрубаясь на кровати рядом с Сукуной. Сукуна знает, что одну часть бесконечно долгого времени Мегуми проводит в университете. Знает, что вторую — дома у Юты. Сукуна не ревнует. Даже когда Мегуми зачастил ночевать там, даже когда после Мегуми приходит абсолютно не выспавшийся и сразу же отрубается на кровати. Приходится каждый раз прокручивать в голове слова Мегуми. «С тем, кто разбирается, не смог бы». Сукуна вдыхает. Сукуна выдыхает. И накидывает на спящего Мегуми одеяло. А в те редкие моменты, когда они в квартире вдвоем больше, чем несколько часов утром и ночью, Мегуми пишет картины в зале, а Сукуна там же, сидя на диване, работает. Они всегда включают что-то на фон, часто чередуя песни из плейлистов друг друга, чтобы было справедливо. Идея Мегуми, кстати. Кто-нибудь вообще удивлён? И в такие моменты Сукуна украдкой на Мегуми поглядывает, потому что не смотреть на Мегуми не получается. Сукуна даже рассматривает перспективу всю жизнь за рассматриванием Мегуми провести. И при таком раскладе он ни о чем не пожалеет. Потому что Мегуми охуенно сосредоточен, и движения его чёткие и стократно выверенные, и челюсть его сжата, охуительно сжата, и каждый взмах руки — что-то, от чего у Сукуны замирает беспокойное сердце. Еще недавно Мегуми никогда не рисовал при нем. Теперь Мегуми рисует при нем все их около свободное время и около времяпрепровождение вдвоём. Сукуна не может не смотреть. Не может не благоговеть. Не хочет. И иногда они обмениваются усталыми репликами, иногда Мегуми спрашивает, все ли нормально, что сейчас он ничерта не готовит, что скинул это все на одного Сукуну, у которого работы не меньше, а Сукуна отвечает, что все в порядке, что ему не в тягость и до этого всегда готовил Мегуми, пока Сукуна под конец месяца задыхался от воображаемой петли, смотря на количество работы. Иногда они улыбаются друг другу в губы и мягко целуются перед сном. То, что они проводят куда меньше времени, чем обычно, вернее, если быть совсем честным, что их совместного времяпрепровождения за день часто может и не быть или, если все же имеется, то обычно не превышает лимит в несколько минут, Сукуна воспринимает как данность. Они оба невъебически заняты. Поэтому Сукуна решает разобраться с насущной проблемой и, собрав по крупицам остатки сил и решив все же попробовать с Юджи встретиться, он уведомляет об этом Мегуми. Обещал говорить. И, получив согласие Мегуми, пишет Юджи о встрече — первая попытка заканчивается откровенным игнором. Ладно. Сукуна должен был этого ожидать. Вторая попытка — такой же абсолютный и беспросветный игнор. Не то чтобы Сукуна хоть сколько-нибудь удивлён. Третья попытка чуть удачнее, Сукуна даже переступает порог чужой квартиры, только вот не задерживается там. Юджи говорит, что сегодня не сможет спокойно его слушать. Сукуна уходит. Да блядь. Четвёртая попытка опять же — исключительно инициатива Сукуны, но он помнит слова Сатору, — о Боже, до чего Сукуна докатился и чьи слова, блядь, вспоминает, — о том, что Юджи нужно подтверждение: он не уйдёт. Сукуна помнит, что должен доказать серьёзность своих намерений. Ну, потому что уебану, который однажды молча ушёл и теперь решил вернуться спустя семь гребаных лет, не особенно веришь. Так что четвёртая попытка ограничивается околомолчаливым диалогом, который нихера не проясняет и состоит из оскорблений Сукуны. Вполне заслуженных. Вполне объективных. Ладно. Пятая попытка случается ещё через пять дней, потому что Сукуна физически не может встречаться чаще — гребаная работа. И теперь, переходя порог чужой квартиры, — Сукуна каждый раз напоминает себе, что именно чужой. Сколько бы лет он здесь не провёл, — он привычно считывает лицо Юджи… И не находит там привычной злости. Сукуна всматривается внимательнее, пристальнее, пытаясь выхватить причину изменений. Ничерта не находит. Зато находит в Юджи другое; отыскивает непривычную, какую-то несвойственную старому Юджи-мальчишке сталь, за которой волны, океаны усталого разочарования. Сталь — не была близка тому бойкому Юджи, которого помнит Сукуна. Да и, блядь, Сукуна помнит-то одиннадцатилетнего мальчишку, чего он вообще ожидал? Возможно, не хотел видеть сталь там, где раньше — чистые лесные рощи. Где раньше — лазурное свежее небо. На месте которого теперь только выхолощенные тучи. И сырой взгляд. Вот какой Юджи теперь. Что-то в нем изменилось, краем глаза Сукуна пытается отыскать, что еще, но не может найти. Слишком мокро, слишком устало-разочарованно. У одиннадцатилетнего Юджи были силы бороться. Есть ли они у Юджи, который сейчас стоит перед Сукуной? Вряд ли Сукуна тот, кто может дать ответ. И он хмурится, только через мгновение осознавая, что делает это очень Фушигуровским жестом. Очевидно Фушигуровским. Черт, Мегуми слишком в нем пророс. Давно и основательно. Чёртовы корни в Сукуне пустил, и теперь тот вынужден дышать почками-ветками-листьями. Больно ли деревьям, когда они дают жизнь чему-то новому? Больно ли деревьям, когда приходится вновь возвращаться к той же системе, которой всегда следовали, но по осени отказались? К тому, с чего начинали? К тому, что отбросили, как изжившую себя структуру? Является ли возвращение к этому регрессом? То, что Сукуна сейчас делает, как называется? Едва ли хоть кто-то сможет дать чёткий ответ хоть на один прозвучавший немой вопрос. И диалог начинается так же неловко, как и обычно — когда обычным-то успеть стало? — усталая череда приветствий. А потом Сукуна наконец набирается смелости и сипло, от сухости во рту задыхаясь, разрубает нарастающую тишину предложением: — Ты можешь высказать мне все, что хотел за эти семь лет, — сглатывает и вдруг режется об вшитые иглы в глотке, но продолжает, и голос его звучит до страшного сипло, когда он добавляет: — Или за восемнадцать. В сиплом голосе все равно звучат нотки ровности и спокойствия — Сукуна даже удивляется, насколько он может сохранять самообладание, когда каждый шаг — над пропастью. Когда каждый шаг — над ебучей беспросветной бездной. Разрушить то, что ещё тонет, барахтается. Разрушить то, что планомерно опускается на дно у Мегуми с Юджи. Каждый шаг — дорога в ад. Там, кажется, Сукуне самое место. А Юджи в ответ поджимает тонкие губы, как-то раздраженно и слишком импульсивно. Черт. Сукуна помнит, как маленький Юджи делал точно так же, когда был чем-то озадачен и хотел скрыть накатившие чувства. Что-то все же остаётся неизменным, сколько бы Сукуны здесь не было. По существу, ничего особенного в Юджи не поменялось, да — стал сильнее и взрослее, да — стал острее и утомленнее, но в остальном он все такой же, каким его запомнил Сукуна. Ничего в действительности не меняется, сколько бы Сукуна не отсутствовал. Ничего не меняется, если Сукуна есть или если Сукуны нет. Это не должно быть больно. Когда ты, блядь, перманентный мудак, — где-то на подкорке нацарапано лезвием одиннадцатой заповедью, — то не заслуживаешь, чтобы твое присутствие или отсутствие на ком-то сказывалось. Оно и не сказывается. Вот, Юджи эту сталь от Мегуми подхватил, всего-то. Точно. Не все же вокруг Сукуны и его ебланского ухода крутится. Воспоминания о старом, маленьком Юджи, у которого глаза ещё искрились, ещё жили, ещё не были заколочены гнилыми досками и не были покрыты усталой сыростью, это явно отравляющее дерьмо, бороться с которым абсолютно нет смысла, потому что уже не забыть, не вытащить, не выкорчевать. Сукуне теперь с осознанием умерщвлённого Юджи в голове как-то существовать. Вдох. Выдох. — Хорошо. Сукуна замирает. Ожидал, что пошлют очень далеко и очень надолго, примерно… как в прошлый раз, то есть — на хуй. Туда Сукуна, к большому сожалению, пойти сейчас не сможет: он даже не уверен, что Мегуми дома. Другой член в своей заднице Сукуна не рассматривает. Так что Сукуна разгоняет пелену очень ненужных сейчас мыслей, собирается и следует за проходящим в зал Юджи, который отказывается садиться на диван — не хочет, что бы Сукуна хоть на секунду смотрел на него свысока. Что ж, Сукуна не против и постоять. Так что, облокачиваясь на разместившийся в уголке стол и замечая абсолютную, беспросветную и всепоглощающую отчуждённость в ореховых глазах, начинает первым. — Я мудак. Кажется, это словосочетание Сукуна говорит слишком уж часто. Возможно, следующей его татуировкой на лице, желательно сразу на лбу, хотя там, к сожалению, мало места осталось, будут именно эти два слова. Ну, чтобы лишний раз не повторяться. А на лице сразу все написано — воспринимайте, как хотите. И Юджи реплику подхватывает, тут же отбривая ее, но так устало и заебано, что это остаётся лишь странной попыткой парировать: — Мудак — мало сказано. И вновь тишина. Очень неуютная, крайне сгущающаяся тишина, заставляющая отчего-то вздрогнуть. Сукуна не знает, чем ее разбить, разрезать и надколоть, чтоб, блядь, не душила так. Не знает, что сказать, чтобы это не звучало едко и не отдавало дерзостью. Он пытается: — Тогда скажи мне, кто я. Настолько спокойно, насколько может — на выходе все равно чувствуется желчью. Хочется тут же отмотать время и попытаться ещё раз, но едва ли Сукуна справится со второй попытки. Зато эта желчь вымывает из глаз Юджи часть сырой усталости, и на ее место приходит что-то отдалённо напоминающее стылую злость. — Ты — полнейший мудак. Почему ты вообще молча ушёл ночью? Чем я, будучи, блядь, ребёнком, заслужил к себе такое дерьмовое отношение? Чем дальше Юджи заносит, тем громче и грубее становится его голос, тем меньше сырости в его чутких глазах, тем больше откровенной обиды, мешающейся с тихой яростью. Пока что тихой. Сукуна обещал быть честным, самому себе в первую очередь, так что он шумно вздыхает — будто надеясь, что воздух прибавит ему сил. — Ничем. Ты ничем не заслужил к себе такое отношение. — Тогда какого хера ты так себя вёл? — взрыкивает Юджи и тут же складывает руки на груди — защита, попытка себя в этих самых руках удержать, не сорваться, остаться спокойным и не дать Рёмену почувствовать самодовольство от ошалело кричащего мальчишки. Сукуна молчит. Потому что да, он обещал себе быть перед Юджи честным, потому что иначе нет никакого гребаного смысла что-либо налаживать. Но говорить правду, которую не говорил семь лет (или все двадцать пять), неебически тяжело. Потому что прятал, таил в себе как что-то сокровенно-мудаческое, такое, что вряд ли кто-либо захочет слушать, вряд ли кто-либо захочет знать. И Сукуна не хочет говорить. Не потому, что в нем переваливает ублюдство. А потому, что пока Юджи уверен, что Сукуна был таким всегда, Сукуна знает и другое. Знает те моменты, когда часами качал маленького Юджи на качелях, потому что тот не хотел слезать и идти домой. И Сукуна терпеливо ждал, ворча что-то около недовольное себе под нос. Знает те моменты, когда помогал Юджи с математикой, потому что у Сукуны она всегда шла хорошо, в отличии от гуманитарно настроенного Юджи. Сукуна знает. Сукуна все эти воспоминания себе под рёбра надежно спрятал. И пока для Юджи он — сплошь ублюдство. Сплошь ебланство. То внутри тлеют воспоминания о том, что так было не всегда. О том, что он пытался — пытался в неуклюжую заботу, в какое-то подобие братской любви и тепла. И раз для Юджи этого нет, то и Сукуне нужно забыть. Сукуна пытался все семь лет. Правда пытался. Чем сильнее Сукуна пытался забыть — тем ярче воспоминания въедались в мозг. И он говорит раньше, чем осознает, что именно из уст вылетает. Раньше, чем мог хотя бы попытаться себя остановить, раньше, чем смог бы сделать хоть что-либо: заткнуться, въебать себе по лицу для пущего эффекта, хотя бы захлопнуть рот, подумать, ответить Юджи на вопрос, а не мучить его какой-то непонятной информацией, которую вообще не собирался говорить. Не собирался — не хотел — на плечи Юджи наваливать. — Я не всегда был таким. Молчание. Сукуна тут же о сказанном жалеет. Молчание. Молчание. Молчание. Но потом Сукуна видит это. Мгновение. Всего лишь на долю секунды изменившийся взгляд Юджи, в котором вместо набежавшей злости, вместо сухого разочарования, вместо пассивной ярости… Откровенная боль. И Сукуна вдруг осознает, что и для Юджи это было. Был другой Сукуна. Сукуна, который технически не был ублюдком, в котором было чуть больше тепла, чуть больше какой-то нежности, неуклюжей и неуверенной, но нежности. И Сукуна закрывается. Потому что, если и для Юджи это тоже было, если и Юджи сохранил в себе воспоминания о старом Сукуне, маленьком, глуповато пытающимся проявить заботу и откровенно не понимающем, куда себя деть и как вообще обращаться с детьми… То Сукуна не знает, как дальше себя вести. Как отыгрывать спокойствие и незаинтересованность. А Юджи уже синхронно закрывается, и боль из его глаз уходит, вновь меняясь местами с раздражённостью и злостью. — Да, не всегда, — речитативом подтверждает Юджи, сжимая ладони в кулаки. — Большую часть времени. Это все ещё не та ярость, которая позволит Юджи накричать, выругаться, отпустить все то, что в груди слишком долго горело, а теперь лишь зябко тлеет. Сукуне нужно эту злость из Юджи достать, чтоб та вырвалась наружу и прогорела наконец. Чтоб Юджи смог хоть на каплю отпустить, потому что, пока держишь что-то на цепи и охраняешь трехглавым цербером, это все ещё якорем на дно тянет. Цербер все-таки достаточную массу имеет. Трёхглавый Цербер — тем более. Сукуна хочет эту ярость достать, но не понимает, как. С перманентно невпечатленным Мегуми это сделать и то куда легче, блядь. Возможно, дело в таблетках — Сукуна слышал от Мегуми, что Юджи теперь на антидепрессантах. И Сукуна знает, насколько они расщепляют чувства, делая из человека эмоционального калеку. Знает, как притупляют и злость, как тяжело из себя кроме пресловутого ни-че-го хоть что-то достать. Может, дело в той стали в глазах, которую Сукуна сегодня обнаружил. Может, в гнилых досках, за которыми теперь что-то так отчаянно скрывается. Может, в самом Сукуне и нежелании Юджи что-либо ему отдавать даже эмоционально. Поэтому Сукуна провоцирует. Да, он пришёл исправлять предыдущее мудачье новым. Клин клином, хули! — Я не хотел быть таким с тобой. Почти ложь. Почти правда. Сукуна ведь действительно не хотел Юджи осознанно рушить, но ебучие обстоятельства и крайняя стадия мудачизма, терминация жизни за которой следует почти безотлагательно. Это не снимает с него ответственности, он прекрасно отдает себе в этом отчёт. Сукуне нужно вывести Юджи на эмоции, которые теперь в дефиците; нужно, потому что, только прожив их, тот сможет стащить с плечей непосильную для них ношу. И Сукуна выводит. И видит, как со словами «не хотел» в Юджи что-то загорается с новой неистовой силой, как сложённые на груди руки напрягаются, как ореховые глаза заливает свинцом. — Не хотел? — с ужасно страшной иронией в пустынном голосе озвучивает мысли Юджи, тут же продолжая: — Ты, блядь, не хотел? Ты относился ко мне, как к гребаной ошибке в своей дохуя логичной жизни! Юджи несёт. Он не успевает профильтровать слова, не успевает обдумать, прийти хоть к какому-то подобию умозаключения; его накрывает так, как никогда не накрывало уже очень долгое время. Возможно, месяцы. Может, годы. — Я ничем не заслужил к себе такое отношение, потому что был гребаным ребёнком! Ты не всегда был со мной ублюдком? Да, что ж, я застал этот момент, когда мы жили порознь! И то очень немногое из этого окрашивалось ебучей радостью! Знаешь, твои драки с папой и разборки с мамой, когда мне маленькому приходилось попытаться защитить родителей, несильно радости и спокойствия прибавляют. Но стоило родителям сдох… — Юджи впервые прерывает себя, потому что не может он так сказать. Потому что любил — и любит — родителей, сколько бы лет с их смерти не прошло. А Сукуна секундной остановкой пользуется. И продолжает неозвученную мысль Юджи. Что ж, ему тут некого любить и нет никакого ни смысла, ни желания дохуя проникаться уважением. Ему его родители — никто. И никогда в его жизни они не участвовали. Сукуне не по кому тут скоробить, некого жалеть, поэтому он продолжает и договаривает несказанное Юджи, потому что у него чуть больше смелости. Или отбитости. Или злости. Вероятно, всего вместе. — Когда родители сдохли, то что? Обида, которую Юджи так долго пытался схоронить внутри себя, оказывается живее самого хозяина и модифицируется во что-то иное, куда более масштабное и глубинное. Так пренебрежительно брошенное «сдохли» оседает на глотке копотью. Горчит. Юджи не может себя сдержать. — То ты стал наглухо отбитым, то стал обращаться со мной как со скотом, то стал постоянно доебываться и не давать мне продыху, то стал огрызаться с дедушкой, единственным, кто у нас тогда остался! У тебя охеренно огромный выбор, что именно ты хочешь обсудить? Сукуна молчит. — Может, как раз обсудим причины твоего непрекращающегося ублюдства? Или причины моей немного порушенной жизни? Или почему я боюсь гребаных криков? Почему вздрагиваю каждый раз, когда кто-то вокруг смеется громче обычного? — задыхаясь, произносит Юджи с такой горечью в голосе, что она сдавливает горло удавкой. И Юджи на мгновение останавливается, наконец давая себе выдохнуть, и в глазах его столько усталой боли — моря, океаны; глаза его — целые уставшие вселенные. — А может, обсудим, почему я теряю единственного друга, лучшего друга, потому что он теперь встречается с тобой? Почему должен выслушивать его оправдания, когда замечаю чертовы засосы, которые ты так собственнически решил оставить на его шее? Почему из всех чертовых людей на этой планете он выбрал именно тебя? И контрольный. — За что тебя вообще можно любить? Бах. Что-то внутри разбивается, Сукуна не уверен, что именно, да и как-то глубинно похуй, потому что осколки все равно задевают нутро и вспарывают все жизненно важные органы. За что его любить? Сукуна и сам не может ответить на этот вопрос. — Не знаю, за что меня можно любить. А Юджи вдруг сникает весь, и Сукуна поклясться готов, что видел, как и в глазах напротив что-то разбилось следом. Будто Юджи не хотел говорить этого, будто сразу же пожалел, будто на дне радужки осела едва видимая вина. За что Юджи вообще ее чувствует? Сукуна не успевает подумать и прийти к маломальски сносному и удовлетворяющему его умозаключению, потому что вина из глаз вымывается так же быстро, как накатила — думается, показалось, — и весь Юджи тут же наливается свинцом, покрываясь сталью, и едко, раздраженно бросает: — Серьезно, ты только это услышал? Сукуне на секунду кажется, что в голосе звучит разочарование. Юджи, кажется, это важно. Сукуна ведь даже не знал, что тот дергается от криков, что повлиял на Юджи так. Он не хотел рушить что-то, возможно, когда-то неосознанно все же хотел, потому что это было слишком простым способом «отомстить» за своё сиротство при обоих живых родителях. Даже если Юджи к этому никак не причастен. Мертвым не предъявишь претензию. Мертвым вообще хуй что скажешь. Так что Сукуна говорит с живыми, оставшимися от когда-то существующей семьи. И Сукуна услышал все, что сказал Юджи, все, что прокричал отдалённо яростно. Осознал каждый вопрос, который один за одним прибивал ему гвозди в крышку гроба. — Нет, не только это, — опровергает чужие доводы Сукуна. — Тогда, может, ответишь хоть на что-нибудь? Уже ближе к злости, вытащить которую Сукуна пытается клещами. Он молчит. Предательски молчит. Потому что, с чего, блядь, вообще начинать этот монолог? Сукуна не намерен оправдываться. И признается. Честно. Странно. Топорно. — Я был ублюдком, потому что пытался защитить то, что во мне разрушили родители, которые не принимали никакого участия в моей жизни. Настолько спокойно, что Сукуна и сам удивляется — может же, когда хочет. Или, когда не хочет. Не хочет выглядеть жалко — только не перед Юджи. Не хочет выглядеть глупо. Как-либо кроме «спокойно». — Я был глуп и эгоцентричен, обижался на родителей, а срывал всю злость на тебя. Они участвовали исключительно в твоей жизни. Мне жаль, что я повлёк за собой столько последствий. И тихо, виновато: — Извини меня, Юджи. Впервые, когда Сукуна называет его по имени. За все гребные семь лет. Юджи хочет возразить, поставить Сукуну на место, накричать, но тот не даёт ему и секунды на осуществление задуманного, тут же продолжая: — Выбор Мегуми — его выбор. Ты никак не можешь на него повлиять и не должен его за него осуждать. Мегуми и так несколько месяцев не выходил из перманентного состояния вины перед тобой. Выходит злее, чем Сукуна рассчитывал. Потому что он не может слушать, как Мегуми в чем-то упрекают. Пусть винят его, это он мудак, а Мегуми здесь никаким боком не причастен. Мегуми и так слишком многое на своих плечах нес из-за сложности выбора собственного охуенно непослушного сердца. Сукуна это видел, это знал — и знает. Он не может позволить Юджи относиться к этому так легкомысленно. И теперь, когда накатившаяся злость выплеснута, сознание проясняется, и сказанное Юджи наконец запоздало доходит до тормозящих шестеренок мозга. Последний вопрос. Сукуна же помнит, как Мегуми пришёл, явно поникший, абсолютно рассредоточенный на окружающем, слишком задумчивый даже для постоянно думающего Мегуми, помнит, как от привычного приветственного поцелуя увернулся. Помнит, как попросил не заходить дальше поцелуев, пока он не разберётся со всеми сжирающими его мыслями. Тогда Сукуна абсолютно спокойно согласился — он не хочет Мегуми к чему-то принуждать, а его спокойствие в разы важнее чего-либо. Теперь Сукуна знает причину. Что ж, он догадывался — сложно было не догадаться. А Юджи с подобием монолога закрывается ещё сильнее, но становится только очевиднее. Потому что нарастающая открытая злость, она всегда очевидная. Ярость вообще самая легкочитаемая эмоция, раскрывающая всю подноготную. Именно поэтому Сукуна остаётся спокойным. Потому что вот, он дал слабину, зло отбрил слова Юджи про Мегуми, и это выдало его отношение. А Юджи закрывается, потому что видит, как Сукуна к Мегуми относится. Он уже наблюдал похожее у самого Мегуми: какое-то осторожное тепло, лежащее на дне радужки. Но Сукуна говорит о Мегуми, зло и раздраженно. А слова его звучат так мягко. Так тепло. И имя из его уст звучит до жути ласково. Любяще. Юджи, вероятно, таким Сукуну никогда не видел. А Мегуми… А Мегуми видит постоянно. Видит ласкового Сукуну, тёплого-тёплого Сукуну, нежного Сукуну. Юджи никогда не видел и крупицы этого. Возможно, — вероятно, — никогда не увидит. И от этого больно, чертовски, блядь, больно. И Юджи обваливается под гнётом этого незнакомого тепла, ему совершенно не обращенному. Потому что все — Мегуми. Все — для Мегуми. У Мегуми больше любых сокровищ сознания Юджи, воспоминаний Юджи о старом мягком Сукуне, больше любых детских грёз, больше самых лучших надежд, больше… Всего, что когда-либо было у Юджи. Когда-либо будет. И Юджи, наконец, срывается. И слова Сукуны о причинах кажутся абсолютно логичными, понятными, но Юджи не хочет их понимать, воспринимать, принимать. Не хочет. (Хочет…) И Юджи кричит зло, яростно, так, как очень долгое время не кричал, потому что нужно же было быть хорошим мальчишкой, чтобы не быть, как ебанутый брат. Хорошим мальчишкам не должна быть знакома злость. А теперь она знакома. — Пытаешься оправдать своё поведение? Как жалко выходит, — про самого себя, про себя, про себя. — Что ж ты решил прийти? Чего ты от меня хочешь? Что ещё хочешь из меня достать? Чего хочешь лишить? Юджи несёт. Он не может остановиться. Не хочет. — Извинения? — Юджи настолько глухо и горько смеется, что от этого резко становится невыносимо зябко. — Ты испортил мне жизнь, Сукуна! Ты заставил меня бояться громких звуков и драк, искать подвох во всех моих знакомых! Ты сломал меня, блядь, сломал! Истошный крик пробивает Сукуне барабанную перепонку — почему-то, по чистой случайности, конечно же, боль резонирует где-то в районе сердца. Сукуна спокойно спрашивает: — Можно я тебя обниму? — Нет! Все такое же истошное, злое. — Хочешь добить меня? Давай, вперёд, раз я и так существую только на ебаных таблетках! Ещё раз. — Можно я обниму тебя? — Нет! Злее. Острее. Жёстче. И пока голос Юджи с каждым повтором затачивается, взгляд — рушится. Во взгляде начинает отражаться то детское, забытое, когда-то — слишком рано — утерянное. Похороненное рядом с могилой родителей детство. Которое Юджи пытается обратно спрятать, заколотить досками, гнилыми и почти прозрачными. Которое запрятать не получается, сколько бы Юджи не кричал. Сукуна пытается ещё раз: — Можно я тебя обниму? И правильного, нужного «нет» не следует. И Юджи вдруг отводит взгляд, в котором детская обида начинает переливаться за край, и вдруг опускает будто обессилившие руки, и сжимает челюсть сильнее, то ли не давая себе это глупое «нет» сказать, то ли не давая расплакаться. Сукуна все ещё не двигается. Отсутсвие ответа для него не согласие. Никогда им не было. Молчание. Молчание. Тихое, сдавленное, отчаянное: — Да… И Сукуна не скрывает распахнутые глаза, и тут же в два шага сокращает расстояние между ними, и обхватывает Юджи руками, сжимая в охапку. И прижимает к себе так сильно, как только может, потому что — доказать, что рядом, что не уйдёшь, что готов что-то делать, чтобы эти отношения наладить, хотя бы попытаться. А Юджи сжимается, напрягается — Сукуна чувствует, и это больно, но терпимо. Но Сукуна заслужил. И Сукуна неподвижно стоит ещё пару секунд прежде, чем осторожно, до жути ласково провести ладонью вдоль чужой напряженной спины, утешая. И вдруг чувствует, как Юджи отмирает, как плечи его начинают едва уловимо подрагивать, как тонкий свитер под его головой начинает сыреть. Сукуна продолжает утешающе поглаживать спину. — Я ненавижу тебя, — хрипит сквозь плач Юджи, задыхаясь то ли от слез, то ли от того, что попросту не понимает, что чувствует. Юджи кажется, что он себя предаёт, что не должен прощать, он же и не прощает, правда? Кажется, что Сукуна слишком мало настрадался, что ему самому же было в разы хуже. Юджи Сукуну ненавидит. Юджи хочется, что бы эти объятия никогда не проходили. Потому что и раньше Сукуна был большим и взрослым братом, в руках которого Юджи всегда, всегда, без единого исключения чувствовал себя защищённым. Теперь Юджи вновь в этих объятиях, впервые за очень-очень долгие годы. И он сам стал сильнее, взрослее, но и Сукуна стал ещё больше, массивнее, крепче. И руки его стали увереннее, и движения стали чётче — что случилось, что Сукуна так изменился? Юджи не знает. Ему хочется вырваться — хочется никогда не вырываться. Он чувствует себя так же, как многие годы назад. Защищённым. От всего мира отгороженным. Способным этим рукам довериться. Расслабиться в них и дать слабину. Маленький Юджи часто плакал. Взрослый Юджи плачет ужасно редко, за последние годы это всего второй раз. И плачет он в крепких руках старшего брата. Юджи задыхается, он не знает, что чувствовать теперь, что вообще говорить, нужно ли что-либо говорить. Сдавленная ярость, обида, тепло — все бьется в кадык. Юджи задыхается. И вдруг слышит, как вдохи Сукуны становятся громче и чётче. Как с каждым вздохом все больше напоминают метроном. Юджи знает, что Сукуна делает это нарочно. Чтобы он, сбившийся с ритма и безнадежно задыхающийся, смог подстроится под чёткие вдохи и выдохи. И он подстраивается. И дышит. Дышит. Дышит. Сукуна всегда был внимательным. Всегда знал, как и когда помочь. Юджи не прощает Сукуну, на это нужно очень много времени, очень много желания. Юджи даже не думал о том, что когда-либо снова попадёт в эти объятия. Юджи не… Не… Юджи так соскучился. Соскучился по крепким рукам, осторожно поглаживающим спину, соскучился по непроницаемому взгляду Сукуны, соскучился по его хриплому — уже тогда — голосу, по его едким, но беззлобным шуткам, которые когда-то слышал, по тихому, сдавленному смеху и осторожной большой ладони в своих колючих волосах. И Юджи только теперь понимает: он так, блядь, соскучился.