Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

Пост закончился, и холодная зима дрогнула, а затем ушла. Имперская столица, три месяца пребывавшая в тишине, вновь ликовала песнями и плясками под тёплыми хлопковыми занавесями, в свете, что струился над рекой Ваньюэ. Вечерний весенний дождь смыл остатки холода. Аромат цветущего абрикоса был густ, промокшая одежда не казалась мокрой, а зелёная, дымчатая дымка окутала ветви ив, и повсюду распускались цветы. Путники, проходившие у подножия столицы, приходили и уходили, не в силах противиться опустошению своих мыслей. Отказываясь думать о чём-либо, они лишь поддавались тёплому ветерку и нежным ивам, предаваясь лени, слушая чистый голос неизвестной женщины и пьянея без вина. Вся столица погрузилась в невероятно умиротворённую атмосферу. После нескольких месяцев поста, Хэ Ляньпэй, казалось, вздохнул с облегчением. Его пристрастие к роли «блистательного монарха» прошло, и он отказался вставать среди ночи, в пятую стражу (3–5 утра), для заседания. Естественно, у второго принца тоже не было сил поднимать шум. Хэ Ляньчжао и наследный принц, в свою очередь, словно соревновались в том, кто скромнее, отказываясь слово лишнее сказать и, следуя примеру своего отца, бесцельно проводили дни. Будто перед штормом, когда море затихает, они ждали ровного грома. И гром этот грянул, когда в апреле исчезли ароматы людского мира. Неизвестно, откуда появился этот человек и какие обиды терпел, но он написал балладу под названием «Семь Страхов, Восемь Смятений», и она разошлась по улицам, копии неустанно переписывались и рассылались; лишь когда они дошли до Двух Ху (1), местные чиновники их обнаружили. Под псевдонимом «Гость бури» (2) в балладе один за другим были изображены облики монарха, генералов и канцлеров при дворе, с такими подробностями, будто в тронном зале пряталась пара незримых глаз, наблюдавших, как все прыгают с балок и притворяются мёртвыми. (1) «Две Ху» - имеются в виду две отдаленные от столицы северные китайские провинции Хунань (湖南) и Хубэй (湖北). (2) 风暴的客人 (fēngbào de kèrén), буквально «Гость бури». Никто не знал, откуда эта чепуха хлынула, но казалось, что за одну ночь о ней узнала вся страна. Хэ Ляньпэй недавно получил пощёчину по левой щеке, и его гнев ещё не утих, как из ниоткуда обрушилась ещё одна — по правой, от чего он пришёл в ярость. Полагая, что эта мятежная баллада затронула множество сфер и, несомненно, вовлекла множество сообщников, он затаил в сердце тревогу. Ему и в голову не приходило, что среди простого люда найдётся столь отчаянный смельчак, который осмелится так нагло обругать его. Позже, не в силах сдержать ярость унижения, он вновь разразился гневом и поклялся вырвать с корнем эту крамолу и уничтожить её до последнего ростка. При дворе и без того могли подняться трехслойные волны даже без ветра, что уж говорить о наличии переменной в виде такого громкого происшествия. Лян Цзюсяо, привыкший бродить по улицам, раздобыл копию баллады — неизвестно где — и, не смея показать её своему неулыбчивому шисюну, преподнёс сокровище «просвещённому князю» Цзину Ци. Лицо Цзин Ци омрачилось, и он тут же отчитал его: — Ты что притащил? Добиваешься, чтобы тебя обыскали всей имперской армией? Лян Цзюсяо смутился и почесал нос. Он и сам не понимал почему, но в присутствии этого главы поместья его неизменно охватывало чувство, будто он провинившийся младший, не смеющий поднять головы. Он полагал, что это из-за той случайной попытки убить его, за которую ему до сих пор стыдно. Потирая нос, он пробормотал: — Взгляните, ваша светлость… автор ведь правду говорит. Цзин Ци схватил первую попавшуюся книгу и треснул ею Лян Цзюсяо по голове, будто заменяя Чжоу Цзышу в его воспитании. — Лян Цзюсяо… Ты и вправду «Бестолочь Лян»! Невообразимый гнев Его Величества заставляет молчать всю столицу и забиться в страхе по углам, опасаясь, что и у стен есть уши, а ты осмелился притащить это сюда?! Ты что, завидуешь нашему с Цзышу долголетию?! Вон, вон, вон отсюда, не мозоль мне глаза этой дрянью! Увижу тебя — отлуплю половником! Повара в поместье Наньнин славились мастерством — раньше они служили в императорских кухнях. С тех пор как Лян Цзюсяо прекратил поститься, он то и дело наведывался сюда поживиться угощением, так что подружился с Цзин Ци. Хотя он безмерно уважал князя, но страха не испытывал и продолжал препираться: — Разве здесь есть посторонние?.. Цзин Ци проигнорировал его, обратившись к соболю у себя на руках: — Завтра будешь караулить у ворот и не пускать Бестолочь Лян. Если войдёт — фас. Понял? Соболь тут же ощетинился, выставил когти и язвительно сверкнул глазами в сторону Лян Цзюсяо. Когда «Бестолочь Лян» впервые появился в поместье, он счел зверька милым и подло ухватил его за хвост, нажив себе врага навеки. С тех пор при встрече соболь рвался в бой, как будто Лян убил его отца, — гнался, царапался и непременно пытался укусить. В итоге все запасы противоядия, которые хранил Цзин Ци, кончились, и Лян Цзюсяо пришлось идти в шаманское поместье к У Си просить новую порцию. У Си подошел к решению вопроса с присущей ему прямотой. Он просто велел подать небольшой флакон и сообщил, что противоядие можно использовать только один раз. Лян Цзюсяо скорчил кислую мину: — Юный Шаман, этого недостаточно! Он кусает меня каждый раз, как только увидит... — Это природная сущность зверя. Я не властен над ним, — бесстрастно ответил У Си. — Раз так, можешь просто не появляться в Наньнине. И потому, когда соболь снова встал на задние лапы в угрожающей позе, «героический дух» Бестолочи Лян тут же наполовину улетучился. — Г-г-глава поместья... Может, не надо? — залепетал он. — Юный шаман сказал, что в следующий раз противоядия не даст... А-а-а! Не успев договорить, он увидел — то ли Цзин Ци намеренно ослабил хватку, то ли нет — как соболь стремительно вырвался из его объятий и яростно бросился в атаку. Лян Цзюсяо взвизгнул, отказался от рукопашной схватки, побросал доспехи и без оглядки пустился наутек из поместья. Цзин Ци взял копию «Семи страхов, восьми смятений», внимательно прочел от начала до конца и рассмеялся: — Талантливо. Очень талантливо. Закончив читать и вдоволь посмеявшись, он снова положил книгу обложкой вниз и поднес к свече, наблюдая, как та сгорает дотла. Когда от нее осталась лишь горстка пепла, он, никого не позвав, собственноручно смел следы. В мыслях он уже решил, что когда-нибудь надо будет хорошенько проучить Чжоу Цзышу, чтобы тот лучше присматривал за своим бестолковым шиди. Цзин Ци не понимал: у них один учитель, так как же его ученики могли вырасти настолько разными? Ситуация выходила из-под контроля. Расследование, начатое среди простолюдинов, постепенно повернулось в сторону самого двора. Цзин Ци предвидел это: император дважды потерял лицо и теперь всерьёз искал возможность взять реванш. Атмосфера сгущалась, становясь невыносимо гнетущей. Те, кто обладал тонким нюхом, начали тайно сжигать у себя дома экземпляры баллады и прочие протестные сочинения. Само собой разумелось, что всё это скоро окажется под запретом. Если выражаться ещё проще — начиналась охота на писателей… Теперь уже не имело значения, кто на самом деле написал ту балладу. Любое неосторожное слово могло стать уликой, а шутливый стишок — доказательством заговора. Старый император всё же оставался императором и отличался от княжеских отпрысков, которые лишь строили мелкие козни. Возможно, он был неспособен на многое, но когда брался за такое дело, то действовал с размахом, потрясающим основы. Ни один из тех, кто вместе с Цзян Чжэном подавал жалобы на второго принца, не уцелел — все были «улажены». Принцип «не карать толпу» изначально был лишь пустыми словами. Желающих занять чиновничьи должности всегда хватало, и никто не был незаменим. Кроме, разумеется, самого Цзян Чжэна. Хэ Ляньпэй, будучи необычайно искусным в самообмане, искренне считал себя мудрым и скрывающим свою истинную силу правителем. Ему казалось, будто никто не понимает, что подобными действиями он методично готовит возмездие. С начала и до конца он будто бы нацеливался на Цзян Чжэна, но при этом так и не тронул его, чем лишь изводил старика день за днём, пока тот в конце концов не слег от страха с тяжёлой болезнью. Но беда, как известно, не приходит одна. На второй день постельного режима Цзян Чжэна в задний двор семейства Цзян проник «вор». Странность заключалась в том, что вор ничего не украл, зато намертво свернул шеи нескольким сторожевым псам и убил молодую служанку, поднявшуюся среди ночи. Как на беду, другая служанка заметила это и своим криком подняла на ноги весь дом семьи Цзян, после чего злоумышленник в панике скрылся. Обычные воры крадут добро, а не затевают кровавые разборки. Настоящий вор просто усыпил бы псов снотворным — но это был не вор, а убийца. Неизвестно, кто осмелился покуситься на жизнь чиновника прямо у ног Сына Неба. Даже Хэ Ляньпэй был потрясён происшествием. Он немедленно распорядился начать расследование, выделил несколько десятков гвардейцев для охраны дома Цзян Чжэна и отправил Хэ Ляньи посетить поместье от своего имени. Хотя наследный принц ранее позволил Лу Шэню подставить Цзян Чжэна, теперь он проявил необычное великодушие, отбросив старые обиды ради общего врага. Он вызвал Чжоу Цзышу и приказал ему тайно взять защиту поместья под свой контроль. Кого именно прогневил Цзян Чжэн и кто любил прибегать к столь грязным методам, было очевидно. С этого момента над столицей сгустился ещё более плотный, непроницаемый туман. У Си, не обращая внимания ни на что, кроме своего намерения доказать Цзин Ци, что не отступится, сосредоточился на «зарабатывании приданого». Чжоу Цзышу, пользуясь своим положением и зная о его хороших отношениях с главой поместья Цзин, действовал под вывеской «Долины Шаманов» за пределами столицы. Постепенно, через Чжоу Цзышу, некоторые воины Наньцзяна, до этого бездельничавшие в поместье Синьцзяна, незаметно покинули город, отправившись в другие земли. Естественно, Чжоу Цзышу не стал бы скрывать свои действия от Цзина Ци. Тот понимал: юнец взрослел, и ум его тоже развивался. Прожив столько лет в Великой Цин, он не мог войти в чиновничью среду, а потому желание оставить свой след в речных и озёрных просторах было разумным… Конечно, Цзин Ци делал вид, будто никогда не слышал глупостей вроде «боюсь, что тебе потом достанется из-за меня», просто закрывая на это один глаз. Поскольку Чжоу Цзышу получил приказ тайно охранять поместье семьи Цзян, Лян Цзюсяо наконец-то обрёл занятие. Он считал эту миссию невероятно почётной — он слышал о господине Цзян, и тот был хорошим чиновником, а значит, это защита преданного подданного империи. В итоге он усердно кружил вокруг поместья семьи Цзян, и у него наконец-то не оставалось времени на то, чтобы слоняться повсюду и сеять хаос. Это принесло облегчение и его шисюну Чжоу Цзышу, который постоянно за него беспокоился, и Цзину Ци, которого он так часто раздражал, что тому не было покоя даже в собственных мыслях. Однако неожиданно настал день, когда у Бестолочи Лян вновь появилось свободное время. Вспомнив о тайных запасах хорошего вина в поместье главы Наньнина, он возжелал его и отправился туда. Радостно следуя за Пин Анем в сад, он вдруг увидел мелькнувшую тень — и тут же почувствовал смутное предчувствие. Осознав, что веселье вот-вот обернётся печалью, он резко отпрыгнул назад. Но даже несмотря на его проворство, на тыльной стороне ладони остался след — соболь поцарапал его. Лян Цзюсяо вдохнул сквозь зубы, быстро перекрыл несколько важных акупунктурных точек на руке и с гримасой боли обратился к соболю, который, свернувшись на пороге, с огромным удовольствием вылизывал лапы: — Великий предок, неужели и мои мольбы тебя не тронут? Какая же между нами вражда, что ты до сих пор её лелеешь? Пин Ань, который привёл его, поспешил известить Цзин Ци. Тот, едва услышав, мрачно спросил, потирая лоб: — И зачем он снова здесь?.. Затем он пошёл за противоядием, не нашёл его и вспомнил, что уже давно позволил Бестолочи Лян выесть все запасы, словно конфетки. Не видя иного выхода, он сказал Лян Цзюсяо, чья рука беспомощно свисала: — Ступай к Юному Шаману и попроси у него. Лян Цзюсяо скривился: — Ваша светлость, Юный Шаман в прошлый раз сказал, что больше мне не даст. — Хм. Тогда потерпи. Яд на когтях соболя не так силён, как на зубах. Думаю, ты продержишься пару дней, прежде чем умрёшь, — произнёс Цзин Ци, и его голос прозвучал, как ледяной ветер. — Ваша светлость, ради ничтожного меня, всегда готового исполнять ваши приказы, не дайте мне так просто умереть! — жалобно взвыл Лян Цзюсяо. Цзин Ци закатил глаза. — Надо было сразу дать тебя укусить, чтобы ты поскорее переродился и избавил меня от этих хлопот, — с этими словами он взял соболя за шкирку, поднялся и направился к У Си. У Си встретил его с радостью, но, увидев надоедливую фигуру, следовавшую позади, сразу понял причину визита — его лицо тут же потемнело. — И зачем он опять здесь? Цзин Ци подумал про себя, что питомцы действительно похожи на хозяев: У Си и его соболь смотрели на Лян Цзюсяо с практически одинаковым выражением лица и морды. Увидев умоляющий взгляд Лян Цзюсяо, У Си фыркнул и выбросил из рукава маленький флакон. — Противоядие. Бери и уходи, — пренебрежительно бросил он. Даже не взглянув на него, он повернулся к Цзин Ци, и его лицо сразу смягчилось. — Я постоянно хожу к тебе. Ты давно не приходил, останешься сегодня на ужин? — спросил он, увлекая гостя внутрь. Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Сейчас сезон роста и увядания растений — время для тонизирующих средств. Нужно следить за питанием, укреплять печень и кровь. Я приготовил лечебную пищу. Зная, что ты не любишь резких вкусов, я специально сделал её пресной. Попробуй. Поняв, что Юный Шаман тоже не желает его видеть, Лян Цзюсяо тактично схватил противоядие и помчался в княжеское поместье — поживиться вином. В нём ещё оставалась капля хитрости: он знал, что глава поместья бессовестен, но главный управляющий Пин Ань наверняка будет чувствовать себя виноватым. Он подготовился как следует, чтобы не быть там лишним. Цзин Ци ничего не оставалось, кроме как позволить У Си утащить себя. Кто бы мог подумать, что за этим ужином его действительно ждёт несчастье?