Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

По правде говоря, внутренний двор поместья У Си нравился Цзин Ци — здесь было много занятного и диковинного, и он часто заглядывал сюда, чтобы поживиться угощением. Однако с того самого случая, когда У Си, перебрав вина, обнял его, разрыдавшись, в сердце Цзин Ци затаилась досада. Раньше он всегда считал У Си упрямым и невежественным ребенком. Кто бы мог подумать, что спустя столько времени в том проснется такое влечение? Когда смятение в душе улеглось, Цзин Ци решил разрубить этот запутанный узел и просто перестал встречаться с ним, надеясь, что со временем тот повзрослеет и переосмыслит свои чувства. Эти юношеские, несбыточные грезы должны были растаять, как утренний туман. Но в ту снежную ночь его холодное и твердое, как железо, сердце, на мгновение дрогнуло. Одно за другим происходили разные события, и в конце концов он не смог позволить себе оставить юношу за воротами поместья. Порой он задумывался: когда состарится и начнет вспоминать былые привязанности и обиды, сколько же из этих «былых привязанностей» останется с ним? Глава Наньнина обладал богатством, властью, умением пленять сердца — всё в его жизни складывалось как нельзя лучше. Но когда в глухую полночь он возвращался из мира снов, то просыпался с пустотой в груди, не находя в памяти ни одного по-настоящему дорогого образа. Он вкусил все страсти этого мира, спустился на три чи в Желтые источники, видел и прекрасное, и безобразное Поднебесной — а потому хорошо понимал, что есть истинное благо. И раз уж понимал, тем сильнее цеплялся за этот крошечный лучик света. Он не был Чжоу Цзышу. Ему не дано было обрушиваться на всё с решимостью небесного рока — когда он слишком много размышлял, слишком глубоко анализировал, выводы давались ему с трудом. В прошлой жизни он считал несправедливым погибнуть от руки Хэ Ляньи лишь из-за того, что тот опасался его. Ведь император действительно высоко ценил его, тогда как сам Цзин Ци прекрасно знал, чего он стоит — вечный никчемный интриган, советник при главнокомандующем, от природы не способный вершить судьбы или определять путь Поднебесной. Из-за этих невыразимо сложных раздумий он уже больше года не появлялся в поместье Юного Шамана. Отступить из мягкосердечия — одно дело, но Цзин Ци, обдумав всё несколько раз, понял: с таким упрямцем, как У Си (который, не ведая страха перед неудачами, порой становился совершенно глух к доводам), уговоры бесполезны. А сам он, вечно колеблясь, не мог проявить твердость. Оставалось лишь притворяться непонимающим и надеяться, что с годами юношеский пыл остынет, свернет с дурного пути и обратится к должному — и тот займется тем, чем и должен был. И всё же У Си, казалось, видел его насквозь — время от времени он с пугающей прямотой напоминал ему об этом. Цзин Ци делал вид, что не слышит, или отшучивался, но в душе его росло тревожное предчувствие. Он обманывал себя, уверяя, что всё это не всерьез, но в глубине сердца знал: слова У Си были истиннее, чем твердость лесного ореха. Едва войдя в маленький сад У Си, он заметил на большом баньяне несколько веревок, свисающих на разной высоте, с привязанными к ним деревянными табличками не шире ладони. У Си всё это время глупо улыбался, наблюдая за ним, и Цзин Ци, чтобы отвлечься, потянулся к одной из табличек. — Для чего это? Едва он успел договорить, как У Си резко схватил его за руку и оттащил на шаг назад. В тот же миг с верху капнула киноварная вода, как раз на то место, где он только что стоял. Подняв голову, Цзин Ци увидел, что на верёвке балансирует блюдце, покачивающееся на ветру. Задев табличку, он нарушил хрупкое равновесие, и жидкость пролилась. — Не дай ей попасть на одежду, — предупредил У Си. — Изначально это было для тренировки лёгкости шага. Нужно наступать на таблички так, чтобы не расплескать киноварь. Правда, мне это уже не нужно. А Синьлай баловался здесь, но он слишком громоздкий для "лёгких искусств" — каждый день уходит с лицом, красным, как пион. Цзин Ци мысленно вытер пот со лба. Хорошо, что в тот день Пин Ань и Цзи Сян отвлекли его от схватки с этим чудаком — иначе его почтенному лицу было бы некуда деться от стыда. Двор и вправду был необычен. Сбоку стояло оружие на подставке, а рядом — несколько пеньков от сливовых деревьев разной высоты. Место больше напоминало тренировочную площадку тайной секты, чем поместье Юного Шамана Наньцзяна. У стены располагался кабинет; пользуясь солнечным светом, у входа расстелили циновку с разложенными для просушки книгами. — Посиди здесь, — снова заговорил У Си. — Я проверю цветочную пасту, что вымачивалась в сиропе. Как раз собирался отослать её тебе, когда будет готова, а ты сам пришёл. Этот парень всегда действовал быстрее, чем говорил. Не дав Цзин Ци возможности отыграть свое церемонное "благодарю, не трудись", он уже скрылся внутри. Весна давно вступила в свои права в столице, наполняя город праздничным оживлением, но казалось, будто этот маленький дворик остался в стороне от всеобщего ликования. Посреди него возвышался древний баньян, чей возраст никто не брался исчислить — его раскидистые ветви, казалось, подпирали само небо, а густая тень покрывала землю, лишь кое-где пропуская капризные солнечные лучи. Императорская стража знала о его визите, поэтому не тревожила покой этого места, и оттого во дворе царила странная, отрешенная атмосфера, лишь изредка нарушаемая глухими переливами колокольного звона — чистого, но далекого, будто доносящегося из другого мира. Время от времени по двору неторопливо проползала змея или скорпион, и эти ядовитые твари словно были обучены этикету. Они не приближались к Цзин Ци, а лишь издали бросали на него оценивающий взгляд, после чего спешили удалиться, будто испытывая почтение к соболю, которого он держал в руках. Цзин Ци неспешно обошел двор, затем взял одну из книг, что У Си оставил сушиться на солнце, и начал бегло просматривать. Вскоре он заметил, что на полях каждой книги аккуратным почерком были сделаны пометки — то киноварью, то простыми черными чернилами. Присмотревшись, он понял: красным были обозначены его собственные, небрежно оброненные когда-то замечания, а черным — усердные заметки У Си. Иероглифы выходили неровными, далекими от каллиграфического совершенства, но в них чувствовалась редкая искренность. Тайно восхитившись содержимым, он прикрыл книгу и заметил рядом небольшую циновку, на которой грелась на солнце горстка белоснежного порошка. Не понимая, что это, он приблизился, но не уловил никакого запаха. На солнце порошок сверкал, поразительно чистый и прекрасный. Не удержавшись, он уже протянул руку, чтобы взять щепотку для изучения. Но неожиданно, прежде чем он успел прикоснуться, в помещение вошел У Си и вскрикнул, увидев его: — Не трогай!.. Цзин Ци вздрогнул и обернулся. В этот миг невнимательности соболь, которого он держал и который уже давно рвался на свободу, ловко вывернулся, радостно подпрыгнул и плюхнулся прямо на полувысохший порошок. Зверек двигался стремительно — даже Лян Цзюсяо с его мастерством не мог укротить его — поэтому Цзин Ци, естественно, тоже не успел его поймать. В мгновение ока взметнувшееся облачко порошка окутало его лицо. Он резко отпрянул назад, не зная, вдохнул ли порошок. Увидев, как У Си стремительно приближается, он вдруг почувствовал головокружение — сознание помутнело, будто в полуночном кошмаре, где ум одновременно и ясен, и спутан. Его тело закачалось, пальцы судорожно сжались в воздухе, будто пытаясь ухватиться за что-то. Но прежде чем он осознал, удалось ли ему что-нибудь схватить, сознание полностью оставило его. У Си взглянул на человека, рухнувшего ему в объятия, затем опустил глаза на соболя, который точно так же лежал без движения, распластавшись на земле. На мгновение его охватило сильное желание содрать с зверька шкуру, сварить из него рагу и съесть. С глубоким вздохом он поддел соболя носком ботинка, отбросил в сторону, затем наклонился, аккуратно подвел одну руку под колени Цзин Ци и бережно поднял его, перенеся на свою кровать. Раньше ему казалось, что Цзин Ци высок, строен и полон уверенности, но теперь его тело выглядело слабым и хрупким, когда он сжимался в его объятиях. Он оказался удивительно легким — словно кожа да кости; как при таком истощении трех жизненных начал (1) он умудрялся сохранять ясность ума для шуток и стратегических расчетов? (1) Речь про цзин, ци и шэнь (精氣神; «сущность, дыхание и дух») — важнейшие энергии, поддерживающие человеческую жизнь в понимании даосизма и китайской культуры, где цзин — «питательная эссенция, сущность; дух», ци — «жизненная энергия, жизненная сила; дыхание, воздух», а шэнь — «дух; душа, разум; бог, божество». Когда из-за внезапного происшествия с соболем он потерял сознание, его духам наконец представился покой, и теперь он напоминал обглоданный временем скелет. Тени от ресниц, ложившиеся полумесяцами на бледную кожу, вызывали щемящее чувство жалости. Повинуясь внезапному порыву, У Си достал шелковое покрывало и бережно укутал им Цзин Ци. Затем он встал, налил чашку горячей воды, извлек из резного шкафа фарфоровый пузырек и всыпал в воду противоядие. Подождав, пока снадобье немного остынет, он капнул себе на тыльную сторону ладони, проверил температуру, и лишь убедившись, что не обожжет, приподнял Цзин Ци. Придерживая его спиной к своей груди, он осторожно разжал ему челюсти и влил лекарство. Белесый порошок, сушившийся на солнце, был особым дурманящим зельем. Изначально не имевший названия, он обрел его в народных устах после того, как Чжоу Цзышу пустил его в продажу — "Цзуйси" (2). Чжоу Цзышу как никто понимал людские сердца — выпустив всего пять-шесть флаконов и взвинтив цену до небес, он намеренно прекратил продажи, сделав снадобье легендарным. (2) 醉生梦死 (zuìshēngmèng sǐ) — в анлейте “Dream Stupor”, что-то вроде «Сонный дурман», сократили для упрощенного восприятия. В готовом виде порошок был невидим и не имел вкуса. Подмешанный в питье или рассеянный в воздухе, он оставался незаметным. Достаточно было вдохнуть крупицу — и без противоядия человек погружался в пятидневный сон. Но то был не беспамятный обморок: жертва зелья бредила наяву, видя самые сокровенные желания своего сердца, отчего и пошло его название. У Си знал — даже с противоядием потребуется час-другой, чтобы Цзин Ци очнулся. Склонившись, он нежно вытер влагу с губ бесчувственного, и пальцы его замерли. Мягкость, подобная лепесткам персикового цвета, заставила сердце учащенно биться. Тот, о ком он грезил днями и ночами, безвольно покоился в его объятиях. Кровь ударила в виски, дыхание спуталось. Охваченный внезапным порывом, У Си медленно наклонился, приподнял подбородок Цзин Ци и поцеловал те губы, что обжигали его пальцы. В тот миг воспламенилось не только тело — казалось, сама душа его предалась огню. Цзин Ци бессознательно запыхался под его настойчивым поцелуем. У Си ощущал каждую косточку хрупкого тела, прижимавшегося к нему... но этого было недостаточно. Эта близость, лишенная просвета, все же казалась недостаточной. Внутри бушевала неутолимая жажда, требовавшая большего. С тех пор как У Си в неполные одиннадцать лет прибыл в столицу, жизнь его текла в строгой дисциплине: тренировки тела, изучение трав, чтение книг и наблюдение за проделками Цзин Ци. Он не ведал плотских утех, но сейчас, будто движимый первобытным инстинктом, поднял руку и начал расстегивать застежки на одежде Цзин Ци одну за другой, начиная от ворота. Вскоре перед ним предстала белоснежная кожа изнеженного князя Наньнина. У Си провел ладонью по упругой, теплой талии — сначала осторожно, словно пробуя, затем с возрастающим восхищением, не в силах оторваться. Этот человек напоминал фарфор, но не был холоден, как фарфор, и не жарок, как его собственное тело. Его температура была совершенной — ровно такой, какой должна быть. Каждая деталь его облика была безупречна. Выбившаяся прядь волос мягко легла на ключицу, создавая поразительно красивый контраст черного и белого на фоне постели. У Си почувствовал, как сходит с ума. Все его тело будто пылало, странный жар разливался беспорядочными волнами. Воспоминания о грезах нежности смешались с реальностью. Что-то в его сознании оборвалось, и он, повинуясь инстинкту, склонился ниже... В этот момент Цзин Ци внезапно пошевелился. У Си замер, не в силах сразу осознать происходящее. Однако Цзин Ци не проснулся. Казалось, "Цзуйси" начал действовать — его изящные брови слегка сдвинулись, затем вновь расслабились. В уголке губ дрогнула неуверенная улыбка, но кончики бровей опустились, окутав все его существо едва уловимым флером печали. У Си взглянул на своего спутника с растрепавшейся одеждой — и вдруг очнулся. Румянец сошел с его лица, сменившись мертвенной бледностью. Поспешно поправив полы халата Цзин Ци и застегнув все застежки, он уложил его на постель, накрыл одеялом и выбежал вон, словно спасаясь бегством.