Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

Когда Цзин Ци наконец вырвался из причудливого калейдоскопа грез, навеянных зельем, за окном уже сгустилась ночная тьма. В углу комнаты тускло мерцал единственный фонарь, освещая фигуру юноши, который, казалось, уже долгие часы неподвижно сидел с книгой в руках. У Си мгновенно уловил изменение в его дыхании и поднял взгляд: — Ты случайно вдохнул усыпляющий порошок, — тихо произнес он. — Я дал тебе противоядие. Голова не болит? Цзин Ци не мог понять, померещилось ли ему, но тон У Си звучал странно отстраненно, будто между ними внезапно выросла невидимая преграда. Цзин Ци промычал что-то невнятное, потирая глаза. Сонливость еще не отпускала его, и он чувствовал, будто этот сон был глубже, чем любая обычная дрема. Внезапный стук над головой заставил его поднять взгляд — там, крепко связанное, висело на балдахине тельце соболя. Круглые глазки животного смотрели жалобно, а перевязанные лапки беспомощно дергались. Цзин Ци не смог сдержать смешка. Приподнявшись, он взял зверька в руки. — И зачем ты это устроил? — Навлек беду — понеси наказание, — фыркнул У Си. — Если бы ты его не баловал, он не стал бы на всех кидаться. К этому моменту Цзин Ци полностью пришел в себя и лишь улыбнулся в ответ: — О чем ты? Я — взрослый человек, весящий добрую сотню цзиней. Как я могу всерьез ссориться с этой малюткой, у которой и десяти лянов не наберется? У Си замер, почувствовав странный дискомфорт от этих слов. В снисходительной интонации Цзин Ци сквозило отношение, слишком уж напоминавшее его собственное — будто перед ним был ребенок. Это был тот самый тон, не воспринимающий другого всерьёз... Он сдавленно пробормотал: — Я... не должен был оставлять тебя одного во дворе. Мне следовало предупредить... Цзин Ци меж тем поднялся с постели, небрежно бросив: — Моя неосторожность. При чём тут ты? — Он потянулся, чувствуя необычайную бодрость — долгий сон явно пошёл ему на пользу. — Уже поздно, не буду тебя беспокоить. Возвращаюсь в поместье. Когда он уже собрался уходить, У Си вдруг резко вскочил, будто движимый неведомой силой. — Бэйюань... — вырвалось у него. Цзин Ци остановился, приподняв бровь. На лице юноши читалось странное смятение — будто он и хотел что-то сказать, и боялся, словно провинившийся ребёнок, не решающийся признаться. Цзин Ци замер, изучая его проницательным взглядом. Под этим взором У Си ощутил необычную робость. Он не привык читать по ночам, поэтому свет в опочивальне был тусклым. В этом полумраке обычно мягкие и доброжелательные глаза Цзин Ци казались необычайно отстранёнными. Его взгляд будто обладал физической тяжестью, проникая в самую душу и выворачивая наружу все невысказанные мысли. И эта наигранная растерянность неожиданно стала подлинной. На мгновение он опустил веки, избегая встречного взгляда. Собравшись с мыслями, произнес: — Зелье, которое ты вдохнул... я еще не завершил его приготовление. Оно должно вызывать грезы, но я не уверен до конца... Цзин Ци озарило понимание: — Ты хочешь узнать, каков был эффект? Юноша кивнул. — Малый негодник, — усмехнулся Цзин Ци. — Вот и испытал твое зелье на себе... В забытьи мне действительно привиделся сон. Не тревожься, действует исправно, да и усталость как рукой сняло. — О чем... тебе грезилось? — настойчиво спросил У Си. Цзин Ци замер, изучающе окинув его взглядом. — Разве это можно контролировать? — усомнился он. У Си никогда прежде не лгал. Сам не понимая, почему сорвалась эта фраза, он уже мысленно корил себя. Чем сильнее росло чувство вины, тем явственнее казалось — Цзин Ци что-то знает. Пришлось, собравшись, сделать вид, что все в порядке: — Конечно. Существуют зелья, вызывающие видения демонов и призраков. Со снами иначе — они могут быть и благими, и кошмарными. Так о чем же тебе снилось? Не сведущий в этих материях, Цзин Ци не заподозрил подвоха. Ненадолго задумавшись, ответил: — Ни хороший, ни плохой... Привиделся мне огромный камень у реки, чье дно было устлано шафрановыми цветами без листьев. Увидев ошеломленное выражение У Си, лишь улыбнулся и покачал головой: — Пустяки. Просто иллюстрация из народных сказаний, что мне довелось видеть... Ты ведь встал рано? Не буду мешать твоему отдыху. С этими словами он удалился, неся на руках соболя. — Огромный камень у реки... усыпанной безлистными шафрановыми цветами? — замерший на месте У Си машинально повторил эти слова. Затем ему внезапно вспомнилась печальная улыбка, мелькнувшая на лице Цзин Ци, и он медленно нахмурил брови. Едва улеглись придворные волнения, как поднялись новые. То ли сезонная перемена вступила в дисгармонию с его питанием, то ли многолетние излишества истощили жизненные силы, то ли череда неприятных событий подкосила дух — так или иначе, Хэ Ляньпэй вскоре занемог. Болезнь не казалась опасной, но после нескольких дней питья отваров улучшения не наступало, и стали проявляться симптомы более серьезного недуга. Прошло еще полмесяца — и император уже с трудом выговаривал слова, всем своим видом напоминая готового воссесть на журавля и отправиться на Запад. Из-за этого масштабная кампания против литераторов неизбежно сошла на нет. Дыхание Хэ Ляньпэя стало настолько слабым, что могло прерваться в любой момент, а былые амбиции полностью угасли. Ему уже не было дела до подстрекателей и мятежников — он лишь требовал сменять одно снадобье за другим. Ничто не значило больше собственной жизни: как бы не случилось так, что, вздернув ноги, он обратит в дым все свое величие и славу. Хэ Ляньпэй всегда считал себя великим героем, восседающим на нефритовом троне — мудрым Сыном Неба, пробуждающимся ото сна на коленях у красавицы с безраздельной властью в руках. Как же мог он предположить, что к старости превратится в такого немощного старика? Он ужасно боялся старости и смерти. Когда здоровье не подводило, он предавался удовольствиям, отгоняя прочь тревожные мысли, но теперь болезнь вытащила наружу все его потаенные страхи. Хэ Ляньпэй не желал видеть Хэ ляньчжао — старший сын казался ему слишком жестоким, с каким-то зловещим блеском во взгляде; когда тот являлся, он смотрел не на отца, а на трон под ним. Не хотел он видеть и Хэ Ляньци, второго сына, разбившего ему сердце. Раньше, в гневе, он не замечал этого, но теперь, когда сил злиться не осталось, все встало перед глазами с пугающей ясностью. Землетрясение у горы Тайшань было на самом деле знамением Небес, призывающим его к усердию в управлении государством и соблюдению поста. Сначала можно было избежать беды, но этот непочтительный сын упрямо все разрушил, навлек великое несчастье и сделал его посмешищем при дворе. Еще менее он хотел видеть Хэ Ляньи. Этот сын вел себя безупречно, но стоило Хэ Ляньпэю представить, что вскоре после его последнего вздоха все перед глазами — тронный зал, императорские сады, бескрайние земли, несметные красавицы — перейдут к нему, как сердце сжималось от зависти к молодости преемника. В конце концов он велел позвать лишь Цзин Ци, чтобы тот читал ему и разгонял тоску. Снаружи Цзин Ци демонстрировал такую же "сыновнюю почтительность", как если бы был родным отпрыском, внутри же его ум, естественно, не переставал строить расчеты... Хотя в данный момент он отнюдь не жаждал смерти старого императора. После недавних потрясений многие переметнулись на сторону наследного принца, и теперь численность его сторонников была неясна. Как минимум, он мог теперь дольше противостоять Хэ Ляньчжао. Однако второй принц оставался рядом; хотя и понес серьезный урон, он в любой момент мог, как мертвый пепел, вспыхнуть вновь, и тогда положение при дворе стало бы шатким. Если бы император скончался в этот момент, Хэ Ляньчжао, не колеблясь, первым бы выступил против Хэ Ляньи. Существовало несколько способов справиться с ним, но лучше всего было бы одержать победу без пролития крови. Нынешний император был подобен защитному талисману, отгоняющему злых духов. В это шаткое время все темные силы при дворе начали проявлять беспокойство; если же он действительно испустит дух, разве не перевернется с ног на голову весь небесный порядок? Поэтому Цзин Ци проявлял к нему еще большую преданность. Хотя в сердце у него были свои расчеты, Хэ Ляньпэй не замечал этого и считал его поистине благонадежным юношей, даже заявляя, что у его ложа давно не было столь почтительного сына. Те три непутевых отпрыска, что он воспитал, не шли ни в какое сравнение с одним приемным сыном. Он часто задерживал Цзин Ци, бесконечно рассказывая о событиях своей молодости, а тот ничуть не тяготился этим, лишь внимательно слушал. Это глубоко трогало Хэ Ляньпэя, заставляя осознавать, как плохо он обращался с ним все эти годы. Хэ Ляньи же продолжал исполнять свой долг, добросовестно управляя делами государства от его имени и никогда не принимая решений самовольно. Утром и вечером он с безупречной почтительностью навещал отца (нравилось тому это или нет), докладывая как о важных делах, так и о мелочах, и лишь получив указания Хэ Ляньпэя, отправлялся исполнять их. В нем не было ни тени высокомерия от того, что бразды правления оказались в его руках, ни малейшего уныния от резкого тона Хэ Ляньпэя. Многие хранили молчание, но при виде сего не могли не вздыхать о подлинной стойкости наследного принца, чье спокойствие не поколебало бы даже обрушение горы Тайшань. Теперь стало ясно, что прежде он лишь скрывал свою силу, будучи на деле столь надежным и непоколебимым. В сравнении с ним Хэ Ляньци и Хэ Ляньчжао, все эти годы суетившиеся без толку, и вправду казались утратившими всякое преимущество. «Не сознавая своей зоркости — они видят ясно. Не сознавая своей правоты — они истинны. Не сознавая своей славы — они заслуженны. Не сознавая своего величия — они превосходны. Лишь они не соперничают, потому никто в Поднебесной не может с ними соперничать»... эти строки из канонических текстов все могли цитировать наизусть, но суть этого принципа большинству, пожалуй, так и не суждено было постичь за всю жизнь. Лаоцзы и Чжуанцзы (1) давно покинули этот мир, но если уж люди в нем действительно жаждали соперничества, им следовало хотя бы сохранять видимость его отсутствия. Создавать же видимость тайны там, где все и так очевидно, было верхом глупости. (1) Два известных философа даосизма, написавшие два основополагающих текста традиции — «Дао де цзин» и «Чжуанцзы». Хэ Ляньци покорно предавался самоанализу в своем поместье, но окружение Цзян Чжэна пребывало в напряжении — ни императорские войска, ни Чжоу Цзышу не отступали. Старый император был поглощен сезонной хандрой и не имел времени его тревожить, зато внешне благообразный "Второе Высочество" мог в любой момент состряпать дело из ничего. Образ Второго принца как дьявольского отступника глубоко укоренился в сердцах людей. Лян Цзюсяо, в своем качестве "героя" с обостренным чувством ответственности, не мог оставаться безучастным к поместью семьи Цзян. К тому же, мучимый воспоминаниями о княжеской резиденции, он всецело посвятил себя охране дома господина Цзяна. Он был простодушным и прямолинейным. В свободное время любил поболтать о пустяках и посмеяться без причины, благодаря чему со всеми в усадьбе Цзянов у него сложились прекрасные отношения. Цзян Юйцин особенно ценил таких "героев" вольного нрава — с ними сердце его отдыхало, и вскоре они стали настолько близки, что могли запросто ходить обнявшись. Четырехлетняя дочь Цзян Чжэна, Цзян Сюэ, была настоящим бесенком, способным влезть на крышу и растаскать её по черепице. Как маленькая обезьянка, она целыми днями следовала по пятам за Лян Цзюсяо — большой обезьяны. Слишком юная для интриг, она, пожалуй, была единственной в фамильном поместье Цзян, кто не испытывал ни малейшей тревоги. Лян Цзюсяо, обладая поистине богатырской смелостью, однажды тайком вынес её из поместья, чтобы навестить Чжоу Цзышу и "похвастаться" перед шисюном. Но случайно столкнувшись с Хэ Ляньи, он лишь разгневал Чжоу Цзышу. Обычно невозмутимый мужчина вдруг схватил плеть и гонялся за ним по всей столице. Маленькая Цзян Сюэ, не ведающая страха, тупо уставилась на Хэ Ляньи. После долгих "гляделок" с наследным принцем она вдруг протянула пухлые ручонки, обнажила крошечные молочные зубки и звонко потребовала: — На ручки!