Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

*Имеет место быть конфуцианская отсылка, где "Познать" — означает обязанность подданного изучать волю государя, а "Позволить" — следовать этой воле, даже ценой личных жертв. Едва У Си произнес эти слова, его собственное сердце дрогнуло в смятении. Он и не думал всерьез препираться с Цзян Сюэ — четырехлетним (1) ребёнком, еще не научившимся различать мужчин и женщин. Эти слова были сказаны для Цзин Ци, а также для наследного принца. (1) Вообще ей три, просто здесь используется восточноазиатское летоисчисление, где при рождении ребенка ему уже есть годик. Вы могли видеть подобное в корейской культуре, у них такая система все еще активно используется в народе. Несколько дней назад он получил письмо от Великого Шамана. Тот старел, тосковал по нему и желал передать ему бразды правления Наньцзяном. Если подсчитать, с момента его прибытия в столицу прошло уже почти девять лет. Изначально, учитывая возраст Великого Шамана, между Наньцзяном и Великой Цин было соглашение, что Юный Шаман пробудет заложником десять лет. Боевые искусства он постиг в совершенстве, ученость давалась ему хуже, но все же была сносной. День, когда он покинет эту землю правды и лжи, уже был не за горами. Поэтому он не боялся Хэ Ляньи. Цзин Ци научил его, что такой человек, как Хэ Ляньи, не сможет сделать ничего, что угрожало бы безопасности его родной страны. Он также не рискнет развязать войну между Наньцзяном и Великой Цин, оскорбив единственного наследника тех трех тысяч ли миазматических земель. Его беспокоила лишь реакция Цзин Ци. У Си понимал, что, открыто заявляя такое в подобных обстоятельствах, он оказывает давление на собеседника. Он не хотел этого, но времени, оставшегося ему в Великой Цин, осталось мало. Будь у него выбор, он никогда бы не прибег к этому немного упрямому способу, чтобы принудить Цзин Ци. Хотя глава Наньнина казался податливым — будто бы всем довольным, со всем согласным, кивающим на каждое слово и только отшучивающимся, когда ему что-то не нравилось — у У Си было предчувствие: нельзя преступать черту. И он не знал, где пролегала эта самая черта, но заранее тревожился. Потому что он дорожил им, а значит — боялся потерять. В отличие от потрясенного Хэ Ляньи, Цзин Ци не выказал ни малейшего колебания. Он снял его руку, легонько хлопнул и беззаботно улыбнулся, переводя сказанное в шутку: — Что за чепуху ты городишь? Если смутишь эту юную госпожу, господин Цзян непременно потребует твою голову. Затем он наклонился, снова поднял на руки Цзян Сюэ, взял у служанки кусочек сладости, завернутый в шелк, развернул его и угостил девочку. — Не слушай вздор этого братца, малютка. Все твердишь: «возьму в жены», а как же ты замуж-то потом выйдешь? Цзин Ци совсем недавно предложил признать Цзян Сюэ своей названной дочерью, но стоящий рядом У Си неожиданно превратился в «братца». Хэ Ляньи опустил взгляд, молча сжимая чашу, не удостоив ответом. Он отлично разглядел выражение лица У Си в тот момент, и внутри у него вскипело раздражение, хоть внешне он и не подал вида. А когда увидел, как Цзин Ци — намеренно или нет — демонстрирует свою непричастность, его уверенность лишь укрепилась. Он знал о договоре между Наньцзяном и Великой Цин и о том, что Юный Шаман должен вернуться через год. В душе он усмехнулся — этот южный варвар замахнулся на Бэйюаня, но разве в его положении не проще выловить луну из воды? Хэ Ляньи всегда больше всего раздражала привычка Цзин Ци ежедневно устраивать представления и периодически пропадать в публичных домах. Но сейчас он даже почувствовал нечто вроде гордости. Он был убежден: этот человек от рождения создан для жизни в роскоши, в своих богатых владениях, наблюдая за миром. Разве найдется в бескрайних просторах Поднебесной место, способное сравниться с тридцатью ли столичных красот вдоль реки Маньюэ? «Варвар он на то и варвар — способен лелеять такие пустые мечты». На лице У Си не отразилось ничего. Он всегда был немногословен, и даже взгляд его привычно оставался спокойным, без единой волны. Он лишь молча потер место, куда Цзин Ци оттолкнул его, затем так же безмолвно вернулся на свое место. Он наблюдал, как Цзин Ци весело играет с Цзян Сюэ, и слушал, как Хэ Ляньи время от времени поддразнивает их. Будто превратился в неподвижную, безмолвную, безучастную статую. Он долго был напряжен, но в итоге недооценил умение Цзин Ци виртуозно уходить от ответа. У главы Наньнина действительно была черта, которую нельзя переступать, но он также мастерски умел не давать никому к ней приблизиться. Солнце уже клонилось к закату, когда Чжоу Цзышу появился вместе с Лян Цзюсяо, хмурым и понурым, и лично забрал Цзян Сюэ, чтобы отвести ее обратно в семью Цзян. Лян Цзюсяо понуро опустил голову, точно подмороженный баклажан, и только злобно косился на Чжоу Цзышу из-за спины. Цзян Сюэ, уставшая от игр, не хотела идти сама и, устроившись на руках у Чжоу Цзышу, корчила рожицы Лян Цзюсяо, лежа у него на плече. Хэ Ляньи тоже удалился. Цзин Ци проводил всю эту разношерстную компанию, а когда вернулся во двор, увидел У Си — стоящего прямо, как стрела, и пристально смотрящего на него. Сперва он лишь ощущал легкую боль в руке, которую отдавила упитанная малышка, но, увидев У Си в таком состоянии, почувствовал, как у него разболелась голова — точь-в-точь как у учёного мужа, столкнувшегося с грубыми вояками. Цзин Ци давно должен был привыкнуть. Он всегда считал, что в этом мире существуют слова, на которые можно лишь завуалированно намекнуть, но не произносить в открытую, даже если все всё понимают. Оставляя их невысказанными, можно сохранить пространство для хитрости — зачем же обнажать истину и отрезать пути к отступлению? Его охватило раздражение — все эти годы наставлений оказались подобны игре на цине перед коровой. Не успев он открыть рот, как У Си заговорил: — В чём я недостаточно хорош? Назови — и я сделаю все, что ты пожелаешь. Год за годом оттачивая боевое искусство, он обладал статной фигурой — широкие плечи, узкая талия, благородные черты лица. Детская округлость полностью уступила место чётким, будто высеченным резцом, мужественным линиям, превратившим его в истинного красавца. Цзин Ци, прислонившись к иве во дворе и скрестив руки на груди, лишь покачал головой. У Си беспокойно шагнул вперёд: — Скажи мне правду. Я могу изменить в себе что угодно... Или ты ненавидишь меня? В ответ — снова безмолвное покачивание головой. — Почему ты не желаешь меня? Цзин Ци усмехнулся: — С тех пор как Паньгу (2) разделил небо и землю, начиная от трёх властителей и пяти императоров (3), мужья пашут, а жёны ткут, инь и ян пребывают в гармонии. Таков небесный закон человеческих отношений. Разве мои многолетние наставления прошли для тебя даром? (2) 盤古, Pangu, Паньу — изначальное существо и творец в китайской мифологии и даосизме. Согласно легенде, Паньгу разделил небо и землю, а его тело впоследствии стало географическими объектами, такими как горы и реки. (3) 三皇五帝, Три правителя и пять императоров — мифологические первые императоры Китая. Его взгляд был опущен, черты лица отстранённы, резко очерченный подбородок придавал выражению холодность. — Не уходи от ответа, — настаивал У Си. — Ты же сам говорил Императору, что предпочитаешь мужчин... — Я? — Цзин Ци иронично приподнял бровь. — Всю свою жизнь я полагаюсь на эксцентричные выходки. Мало того, что я заявляю о любви к мужчинам — скажи я, что желаю жить с кошками да собаками, он бы и этому обрадовался. Разве ты не понимаешь, каков я на самом деле? Не дожидаясь ответа, он раздражённо взмахнул рукавом и повернулся: — Мои таланты ничтожны, познания мелки. Столько лет учёбы — а толку никакого. Не трудись приходить сюда более, Юный Шаман. Обрети себе более достойного наставника. Но У Си стремительно, словно молния, сделал несколько шагов вперед и схватил его за рукав — не осмеливаясь прикоснуться к самой руке, лишь кончиками пальцев сжав широкий шелковый рукав. Изо всех сил стараясь сдержаться, он пытался придать своему лицу бесстрастное выражение, но лишь спустя долгие мгновения смог хоть как-то обуздать свои эмоции. Его сознание же оставалось пустым, без единой подходящей фразы. Лишь через долгое время из его горла тихо вырвалось: — Не... не гневайся. Цзин Ци молча смотрел на него. — Не сердись, — глухо повторил У Си. — Я больше не буду так поступать. Только... не отказывайся видеть меня... Его охватила паника — страх, что другой одним жестоким словом перечеркнет все, и тогда пути назад уже не будет. Никогда прежде он не испытывал такого отчаяния и раскаяния. В юности сердце бьется впервые. В юности месяцы и годы проходят в тщетных поисках недостижимого. В юности тонкие струны души сжимает чья-то рука – легчайшее прикосновение причиняет такую боль, что жить не хочется. Но с годами сердце покрывается мозолями, и уже ничто не способно пробудить в душе ту изматывающую страсть. Опыт, приобретенный в бурном море жизни, делает человека равнодушным к ее волнам. Запланированное безудержное пьянство, песни под вино — даже самая крепкая отрава кажется безвкусной. Одежды постепенно становятся свободнее – но в этом нет сожаления, ибо тело чахнет само по себе. (4) (4) Из книги Лю Юна “Бабочки в погоне за цветами”, оставлю ссылку на оригинал в конце главы. Взгляд У Си неожиданно пробудил в Цзин Ци давно похороненные воспоминания. Он вспомнил свои тридцать два года мучительных терзаний, свою одержимость, заставившую его ждать сотни лет у Моста Безысходности. Глубину измождения, на которое обрекает страсть... никто не понимал это лучше него. — У Си, не надо так, — тихо вздохнул он. — К чему все это? Триста лет назад Чжоу Цзышу тоже стоял здесь ночью, хмуря брови: — Бэйюань, к чему тебе все это? — говорил он тогда. Посторонний не поймет этих чувств. Вся гамма человеческих эмоций не находит себе места в этом мире — ему недостает человечности. Его "я" трехсотлетней давности и нынешнее внезапно слились воедино. — Если... если я доживу до дня твоего возвращения в Наньцзян, если в мире будет царить покой и погода будет хорошей, и если мне удастся покинуть столицу живым... — слова вырывались почти против его воли, — тогда, возможно, я смогу провести у тебя пару лет. Глаза У Си расширились. Он смотрел на него, будто понимая каждое слово по отдельности, но не в силах осмыслить их вместе. Спустя долгую паузу он прошептал дрожащим голосом: — Ты... ты обещаешь мне...? Сердце его готово было выпрыгнуть из груди, так что рукав Цзин Ци смялся в его ладони. Цзин Ци горько усмехнулся: — Если такой день настанет, я непременно сдержу слово. Дожить до мирных времён, покинуть столицу невредимым, удалиться на покой с почестями — вот единственная цель, ради которой он строил планы все эти десять лет с момента перерождения. Одно неверное движение — и потеряет не только свою никчёмную жизнь. Разве может всё быть так просто? Лишь неспособность видеть страдания У Си заставила его произнести эти слова — пустые утешения, на которые он обычно никогда не шёл. Но для У Си и этого было достаточно. В тот день он едва касался земли, покидая усадьбу князя, упоённый радостью. Будто от весеннего тепла или по иной причине, но болезнь Хэ Ляньпэя внезапно пошла на убыль. Император переборол недуг и постепенно полностью оправился. Через месяц его щёки вновь зарумянились, лекарства отменили, и он даже смог вновь являться на дворцовые приёмы. Все затаённые надежды придворных вновь канули в небытие. Хэ Ляньчжао, более всех грезящий титулом Императора, несколько дней пребывал в унынии, считая, что старик бестактно затягивает свой уход, разрушая его ожидания. Всё вокруг раздражало его — даже новая наложница стала жертвой его гнева, от испуга потеряв двухмесячный плод, что лишь усилило его убеждённость в неблагосклонности судьбы. Оживший Хэ Ляньпэй, считая себя обласканным Небом, вспомнил о незавершённых делах. При виде Цзян Чжэна на приёме его вновь охватило недовольство. Вскоре он нашёл повод сместить чиновника, назначив его на незначительную должность в пограничном городке близ Наньцзяна — "милость" за многолетнюю службу. Тот край славился сыростью и зловонными испарениями. Цзян Чжэн, уже перешагнувший пятидесятилетний рубеж, после всех потрясений и без того слабый здоровьем, вряд ли перенёс бы тяготы пути в эти гиблые земли. Это был изощрённый способ погубить его вместе со всей семьёй. Бессильный что-либо изменить, Цзян Чжэн был вынужден с благодарностью принять "высочайшую милость". Если другие восприняли это равнодушно, то Лян Цзюсяо был глубоко опечален. Ему нравилась необычная малышка Цзян Сюэ — как, впрочем, и его шисюну, и главе Наньнина, и даже самому наследному принцу. Цзин Ци как-то пошутил, что, глядя на малышку, резвящуюся во дворе, ощущает благословение судьбы — словно у ворот его дома поселились упитанный пёс и круглолицая девочка, сокровище, которое не променяешь и на гору золота. Но теперь этой пухлощёкой девочке предстояло последовать за отцом в далёкие края, покинув столицу. Где же ей теперь найти мягкие молочные сладости, медовые пирожные и съедобные фигурки? Не иссохнет ли она от тоски? Накануне отъезда Цзян Чжэна Лян Цзюсяо явился в Наньнин с понурым видом. Цзин Ци удивился его нежданному визиту. — Какими ветрами занесло героя Лян ко мне вновь? — с улыбкой поинтересовался он. Лян Цзюсяо тяжело опустился на циновку. — Сердце моё неспокойно, господин. Цзин Ци выдержал паузу. — Взлёты и падения судьбы непостижимы. Его Величество и так проявляет великодушие. Нет в Поднебесной циновки, что не истлеет со временем. Быть может, для господина Цзян это станет новым пристанищем. Лян Цзюсяо кивнул: — Мудрые слова, но покоя мне всё равно нет. Не найдя подходящих утешений, Цзин Ци просто посидел с ним молча. Спустя долгое время Лян Цзюсяо немного воспрянул духом: — Шисюн говорил, что у вас есть несколько кувшинов отменного вина, — оживился он. — Сам он занят службой, потому послал меня отведать за него. Не знаю уж... хе-хе. Цзин Ци на мгновение замер, не понимая намёка Чжоу Цзышу. Лян Цзюсяо продолжил: — Эй, знаю, что вы щедры и всегда держите отменные вина, но не бойтесь — много не выпью. Завтра провожать господина Цзян, я обещал Сюэ-эр. Дайте пару чашечек попробовать, чтобы было чем перед старшим братом похвастать... Тут Цзин Ци наконец понял. Сердце его сжалось. С натянутой улыбкой он погладил соболя, сидевшего у него на руках. — Тогда подожди. Вам с ним под одним небом не ужиться. Ещё минута — и он тебе лицо исцарапает... Я лучше отнесу его обратно к Юному Шаману, чтобы избежать неприятностей. С этими словами он поднялся и вышел. Лян Цзюсяо беспечно цыкнул: — Да уж очень Юный Шаман возомнил себя важным, если сам глава Наньнина лично по таким пустякам ходит... Не договорив, он встретился взглядом с соболем, который внезапно оскалился, хотя до этого покойно сидел на руках у Цзин Ци. Лян Цзюсяо поспешно заткнулся. Цзин Ци же, не оборачиваясь, продолжил свой путь. *** (4) Оригинал — https://28utscprojects.wordpress.com/2011/11/10/s039/.