Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

У Си как раз собирался приступить к ужину, когда неожиданно на пороге появился Цзин Ци. — Дашь мне снотворное, которое можно подмешать в вино, чтобы никто не заметил? — без предисловий спросил глава Наньнина, выпуская соболя во двор. У Си слегка удивился, но вопросов не задал. — Ню Хар, — обратился он к слуге, — принеси ему то, что он просит. Цзин Ци вдруг заколебался. — Постой. Осталось ли у тебя то «Цзуйси», которым я случайно надышался в прошлый раз? — Принеси «Цзуйси», — тут же добавил У Си. Ню Хар поспешил выполнить приказ и вскоре вернулся с маленьким флакончиком. У Си взял его, передал Цзин Ци и подробно объяснил дозировку. Князь ответил натянутой улыбкой, поблагодарил и, не задерживаясь, собрался уходить. Внезапно У Си что-то вспомнил. Он вскочил, догнал Цзин Ци и, обняв за плечи, мягко похлопал: — Не тревожься. Это хорошее снадобье. Тому, кто его примет, будет сниться самое заветное. Хоть во сне он обретёт счастье. Цзин Ци усмехнулся, покачал головой и ушёл. У Си задумчиво смотрел ему вслед. — Юный Шаман, что с князем? — не выдержал Ню Хар. — Зачем ему «Цзуйси»? — Он идёт творить зло, — тихо ответил У Си. — Каждый раз, собираясь сделать что-то дурное, он улыбается именно так — пусто. Ню Хар остолбенел: — Уважаемый глава Наньнина... творит зло? У Си вздохнул и снова сел. — Он совершил много дурного, но ни разу — по своей воле. Я верю, что он именно такой, каким я его люблю. Любить или не любить, жить в опьянении или прозябать в забытьи — всё это туманно и неясно. Порой людям приходится проживать жизнь, держась лишь за веру. Если веришь во что-то — значит, так оно и есть. Хэ Ляньпэй редко засиживался в кабинете. Не то чтобы он давно не бывал здесь, но вещи на столе казались ему одновременно и знакомыми, и чужими. Он отпустил слуг, оставив при себе лишь евнуха Си, и вдруг пробормотал: — Порой Нам кажется, что Мы поступили неправильно… Евнух Си почтительно улыбнулся: — Откуда такие мысли, Ваше Величество? Хэ Ляньпэй поднял голову и уставился на него тусклым и безжизненным взглядом. Его волосы уже тронула седина, а на лице, хоть и не лишённом румянца, залегли морщины. Руки, некогда полные, теперь обвисли, создавая обманчивое впечатление худобы. Даже оправившись от болезни, он оставался стариком. Если снять с него драконьи ризы, его деревянное выражение лица ничем не отличалось бы от прочих одиноких старцев в Поднебесной — измождённое, безрадостное, с тенью тщетной надежды, от которой сжималось сердце. Казалось, от былого величия у него осталась лишь эта одежда. Прошло несколько мгновений, прежде чем Хэ Ляньпэй наконец заговорил: — Верный придворный Цзян много лет служил мне верой, трудился, не зная отдыха, но не снискал заслуг. Завтра… завтра он покинет столицу. Ты проводишь его в путь. Не позволь ему страдать в тех сырых и гиблых землях. Раз уж они уезжают из столицы, нечего сеять страх среди Наших подданных. Евнух Си вздрогнул, невольно поднял глаза на императора, но тут же склонился в поклоне: — Этот ничтожный слуга повинуется воле Вашего Величества. Люди — как плывущий пух, жизнь — как трава. Если так обстоит дело с вельможами, что уж говорить о простолюдинах? Если не можешь подняться достаточно высоко, остаётся быть умным, бессердечным и проницательным, подстраиваясь под изменчивые обстоятельства. Лишь бы выжить.

***

В эту ночь Лян Цзюсяо увидел сон. Ему снился огромный сад, похожий на тот, что окружал его дом в детстве. Он располагался на склоне горы, и весной его склоны утопали в цветущих персиковых деревьях — казалось, будто весь мир покрыт их нежными лепестками. Через сад петлял неглубокий ручей, стекавший вниз по склону, и если смотреть сверху, он напоминал белую ленту, затерявшуюся в море цветов. На заднем склоне шумели водопады, били ключи, а лунный свет струился, как вода. Вершина горы терялась в синеве, величественная и неприступная. И… там был его старший брат по школе. Тот, кто все эти годы появлялся и исчезал, словно призрак, погружённый в бесконечные дела, сейчас стоял перед ним с лёгкой улыбкой, черты лица расслаблены. В руках он держал два кувшина бамбукового вина — один потягивал сам, другой бросил ему, а затем сказал, что больше не уйдёт. Каждый год, когда зима отступит, он будет возвращаться в этот сад, и как только зацветут персиковые деревья — возьмёт его с собой странствовать по рекам и озёрам. Лян Цзюсяо не смог сдержать смеха. Но в горах нет ни солнца, ни луны, а в мире тем временем минула тысяча лет. Очнулся он лишь на закате следующего дня. С трудом поднявшись с постели, он потер глаза и уставился в темнеющее небо за окном. Прошло немало времени, прежде чем он смог сообразить, который сейчас час. В голове стояла лёгкая путаница — казалось, он прилег всего на мгновение, так почему же за окном уже ночь? Он ещё немного посидел. Голова не болела, но мысли текли вяло, словно погружённые в густой туман. Наконец, с трудом поднявшись, он налил себе чаю и выпил залпом — это немного прояснило сознание. Образы из сна стояли перед глазами, будто выгравированные, хотя обычно он забывал сны почти сразу после пробуждения. Вспомнив улыбку Чжоу Цзышу под цветущим персиковым деревом — такую живую, такую настоящую — он невольно рассмеялся сам себе. Внезапно дверь тихо отворилась. — Герой Лян, вы наконец проснулись! — воскликнул вошедший Цзи Сян. Лян Цзюсяо обернулся и, увидев слугу, смущённо потер лоб. — Вот что значит не слушать советов! Князь предупреждал, что вино крепкое, а я не внял. Наверное, здорово опозорился, напившись? Цзи Сян лишь улыбнулся: — Ничего такого. Вы даже не шумели. Принести воды умыться? — Который сейчас час? — поспешно спросил Лян Цзюсяо. — Вы проспали целые сутки. Лян Цзюсяо замер на мгновение, затем резко вскочил. — Чёрт! Я же обещал господину Цзян проводить его! — Он в отчаянии схватился за голову и несколько раз стукнул себя по лбу. — Опять, опять из-за вина всё испортил! — Не тревожься, герой Лян, — успокоил слуга. — Мой господин, заметив ваше отсутствие на утренних проводах, лично сопровождал господина Цзян вместе с прочими придворными. Уверен, он всё объяснил, и господин Цзян не держит на тебя зла. — Он-то простит, но разве Сюэ-эр не запомнит этого на всю жизнь? — нахмурился Лян Цзюсяо, затем решительно рванул к выходу. — Нет, я должен догнать их на почтовом тракте! Брат Цзи Сян, передай главе поместья... Не дожидаясь ответа, он исчез, словно унесённый ветром. Тем временем Цзин Ци стоял у окна кабинета, бесстрастно наблюдая, как тень Лян Цзюсяо мелькнула и растворилась вдали. — Князь, герой Лян отбыл, — тихо доложил Пин Ань. Спустя долгую паузу Цзин Ци кивнул: — Отправься к господину Чжоу. Передай: «я удерживал его, сколько мог». Дальше — его воля. Пин Ань почтительно удалился. У Си за столом уже давно не переворачивал страницы. Пока Цзин Ци бесцельно смотрел в окно, он пристально изучал его спину. Внезапно князь сжал грудь, слегка согнулся и прислонился к стене. — Что случилось? — встревоженно подскочил У Си. — Сердце... болит, — прошептал Цзин Ци, прикрыв глаза. Длинные ресницы дрожали, брови сжались, а губы едва шевелились, словно в бреду. — Совесть... мучает... У Си осторожно обнял его за талию, затем прижался грудью к его спине. Под тонким шёлком он ощущал медленные, тяжёлые удары сердца — будто увядающего цветка. Цзин Ци не отстранился. У Си машинально отсчитывал пульс, тщетно пытаясь прочесть в нём причины этой внезапной тоски. Его собственный мир был прямым, как стрела, тогда как ум Цзин Ци напоминал запутанный узор из бесчисленных кругов — возможно, даже сам князь не ведал, где их начало и конец. За чертой столицы, за последним почтовым трактом, за городскими воротами — по Сяньянской дороге ещё доносился людской гомон. Официальная дорога, уходящая на юг, постепенно становилась всё более дикой и безлюдной. Чем уже становилась тропа, тем мрачнее нависало небо. Лян Цзюсяо мчался как одержимый. Он знал, что в свите Цзян Чжэна в основном старики, женщины и дети — они не могли двигаться быстро. Всего один день пути — они наверняка остановились на отдых. Пешком он догонит их за полночи. По обочинам дороги встречались деревни, и он стучался в каждые ворота, расспрашивая. Свита Цзян Чжэна была многочисленной — даже мельком увидевшие должны были запомнить их направление. След вёл всё дальше от столицы, поселения становились реже. В пятидесяти ли к югу располагался главный город уезда Цинхэ. Решив, что они где-то здесь, Лян Цзюсяо принялся обходить постоялые дворы. Но все разбуженные слуги лишь нетерпеливо качали головами — будто свиты Цзян Чжэна и не бывало здесь. В сердце его шевельнулось дурное предчувствие. Вскочив на коня, он поскакал обратно, лихорадочно соображая в пути. В предыдущем городке люди точно видели их — куда же они исчезли? Если они не в деревне и не в городе — где тогда? Неужели старики, дети и весь скарб ночевали в горном лесу? Сбавив скорость, он внимательно осматривал местность, не пропуская даже придорожные заброшенные храмы. Большая часть ночи прошла впустую. Решив переночевать в одном из таких храмов, он развёл костёр и уже собирался прилечь на охапку сухой травы, как вдруг заметил странные следы в углу. Резко вскочив, он при свете пламени разглядел их — это были пятна крови. Сердце его бешено заколотилось. Проследив за тёмными подтёками, он толкнул заднюю дверь храма — и застыл на месте. Двор был усеян трупами, беспорядочно громоздившимися друг на друге. Даже изуродованные, некоторые лица были узнаваемы... А в центре — маленькая фигурка, прижавшаяся к кормилице. Один удар меча пронзил их обеих. Из его горла вырвался крик — хриплый, глухой, лишённый всякой мелодии, словно лопнувшая струна. В ушах стоял непрерывный гул. Он думал, что это невозможно, что это снова какой-то невероятно реалистичный сон. Факел выскользнул из его рук, покатился по земле и погас. Лунный свет холодно лился сверху, озаряя тех, кто умер с открытыми глазами. Бесконечная боль этого мира никогда ни для кого не делала исключений. Прошла вечность, прежде чем он, споткнувшись о порог, выбрался наружу. Пошатываясь, подошёл к маленькому тельцу Цзян Сюэ и с глухим стуком рухнул на колени. Дрожащими руками попытался отодвинуть кормилицу, крепко обнимавшую девочку, но окоченевшие руки женщины уже закостенели. После нескольких безуспешных попыток он лишь разглядел между ними маленькое личико. Те глазки, что всегда сужались полумесяцами от смеха, теперь были широко раскрыты и пусты. Он стоял на коленях, оцепенев. — Нет... — забормотал он. — Нельзя оставлять Сюэ-эр мёрзнуть под открытым небом... Лихорадочно осмотревшись, он выхватил меч из-за пояса и начал бешено копать землю. Но это было слишком медленно — тогда он принялся рыть руками, лицо его было безжизненным. Неизвестно, копал ли он могилу или готовил её для себя самого, когда кто-то внезапно обхватил его сзади. Весь перепачканный с головы до ног, он деревянно повернул голову. Позади стояла толпа людей с факелами, их колеблющийся свет резал глаза. Лишь спустя долгое время он узнал в державшем его человеке своего шисюна — Чжоу Цзышу. Тогда он наконец разрыдался. Конец второго тома. Смотрел, как он возвел золотые хоромы, пировал с гостями, а затем — как все это рухнуло.