Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

Цзин Ци размышлял уже о другом — и причина крылась в той благочестивой речи, что недавно произнёс Хэ Ляньчжао при дворе. Сперва он вознёс до небес военные и литературные таланты Хэ Ляньпэя, а затем принялся убеждать этого, с позволения сказать, ни на что не годного старца лично возглавить войска — и всё под благородным предлогом поднятия боевого духа армии. Хэ Ляньчжао и Хэ Ляньпэй и впрямь были двумя сапогами пара в своём стремлении к великим свершениям, выказывая редкое для императорской семьи кровное родство душ. Будь то сам старший сын или его приближённые, кто-то сумел искусно подать эту идею, от чего Хэ Ляньпэй возгордился до небес. Естественно, нашлись и ярые противники, утверждавшие, что драгоценная особа императорской крови не должна даже приближаться к опасным рубежам, — куда уж самому Сыну Неба подвергать себя риску? К тому же намерения Хэ Ляньчжао были тайной лишь для его престарелого отца, Хэ Ляньпэя, — на улицах же о них судачил каждый встречный. Хэ Ляньпэй, разумеется, задумался. Возомнив себя незаменимым, он удалился с аудиенции, чтобы обсудить этот вопрос в тесном кругу. В прошлой жизни Цзин Ци клан вакура тоже учинял беспорядки, затем начиналась война, и их в конце концов усмиряли — шум стоял больше полугода, но в итоге всё заканчивалось «громом великим, да дождём скудным». Все расходились по своим делам, будто ничего и не было. Однако Цзин Ци понимал: на сей раз всё иначе. Смута вспыхнула куда раньше, чем в его воспоминаниях, и обрушилась внезапно, словно удар грома среди ясного неба. Потому-то у него и не было готового плана. Девять городов, павших за месяц, клан вакура, вторгшийся в нейтральные земли — подобного прежде не случалось никогда. Пока при дворе кипели бесплодные споры, он продолжал обдумывать положение. Хэ Ляньчжао явно намеревался воспользоваться конфликтом, чтобы устранить своего ещё дышащего Отца-Императора. Последующие шаги, вероятно, виделись ему простыми: стоило старому императору умереть, как он, завладев частью военной власти, мог под предлогом усмирения мятежа непрерывно её наращивать, чтобы в конце концов поднять открытый бунт. Каким бы влиятельным ни был наследный принц, какую бы поддержку ни оказывали ему столичные придворные — всё это старики, сильные лишь языком и интригами. Но где их настоящая сила? Истинная власть добывается сталью и кровью. Все эти годы Хэ Ляньчжао находился под пятой наследного принца, поскольку тот держал над ним дамоклов меч. Если бы в своё время дело в Лянгуане предстало перед старым императором, участь старшего сына оказалась бы, пожалуй, печальнее участи тех, кто попадал в Императорский суд. Но если Сын Неба «благосклонно отойдёт в мир иной» — кому тогда будет дело до того, взбунтуется ли он? Наследный принц был человеком ответственным, а потому не мог допустить столь безрассудного риска и противостоял этой затее всеми силами. Истинный вес Хэ Ляньпэя — и в годах, и в цзинях — знал лишь он сам. Все же остальные отлично понимали: отправившись в военный поход, он вряд ли вернётся обратно. И тогда, когда с горы сойдут тигры, царём среди обезьян неминуемо станет Хэ Ляньчжао — пусть это и повергнет империю в хаос. Но... Можно ли вообще истощить его силы? Цзин Ци уже порядком устал от такой жизни. Даже если Хэ Ляньи взойдёт на престол и не позволит ему покинуть столицу, в лучшем случае он не обретёт полной свободы, а в худшем — перестанет каждую ночь возвращаться в сны, где голова его забита низменными интригами и борьбой за власть. Тогда, быть может, настанет наконец покой. Да и для народа Великой Цин оставалась надежда. Что до осторожности — он боялся опережать в проницательности самого Хэ Ляньи, чтобы один неверный шаг не привёл к беде. Урок, преподанный Лян Цзюсяо, заставил его отныне обдумывать до мелочей каждый шаг и каждое событие. Но остановить железную поступь южных варваров было невозможно, времени оставалось всё меньше, а споры при дворе разгорались с каждым днём. Несколько дней подряд он уходил с утренней аудиенции прямиком в Восточный дворец, возвращаясь порой лишь в сумерках, и, едва переступив порог, падал на постель — будь то ясный день или пасмурный. Искусный политик всегда готовится к худшему, а потому в те дни, когда он был скован обстоятельствами, его охватывало глухое уныние. Вскоре он стал заметно худеть. У Си, приходивший в поместье каждый день в надежде его застать, не выдержал и велел приготовить для себя гостевую комнату, намереваясь поселиться там. Пин Ань, хоть и казался простаком, был куда рассудительнее таких, как А Синьлай или Ню Хар. За долгое время у него перед глазами прошло столько событий, что подлинные намерения Юного Шамана были ясны ему как день. Но он знал своё место — в дела господина слуге вмешиваться не подобает. Предвидя скорый приезд У Си, он сам приготовил комнату ближе всего к спальне Цзин Ци и доложил обо всём по возвращении хозяина. Цзин Ци лишь отмахнулся рукой. Все слова были уже растрачены в придворных словопрениях, и по возвращении ему не хотелось говорить вовсе. Он лишь бросил коротко: — Позаботься о нём. Пин Ань сразу уловил: его господин дал молчаливое согласие на подобное поведение Шамана. Поначалу он считал помыслы У Си несбыточными — Наньцзян лежал на краю света, а оставаться в Великой Цин ему не дозволяли бы даже при всем желании, ибо империя не рискнула бы дать волю такому, как он. Да и что представлял собой его господин? Пусть он и признавался императору в склонности к мужчинам, да похаживал в свободное время к «Жёлтому цветку», словно нарочно демонстрируя своё непотребство, — он всё же оставался Главой Наньнина. Заводить красивых фаворитов для потехи было одно, но покинуть родину ради чужеземца — это уже переходило все границы здравого смысла. Однако за эти годы Пин Ань наблюдал издалека. Сперва Юный Шаман казался ему безрассудным, нелюдимым и зловещим в своих поступках — нечто прямо-таки гротескное. Но постепенно тот изменился. Хотя с посторонними он по-прежнему говорил мало, чужая земля взрастила в нём зрелость — он больше не был тем упрямым юношей, не ведавшим о бескрайности небес. Имущество, которое Пин Ань за годы приобрёл от имени поместья, уже составляло внушительную сумму, и большую часть активов ему удалось вывести так, что об этом не ведали даже духи. Он размышлял: если господин действительно готов и имеет такое желание, покинуть столицу — не такая уж невозможность. В любом случае Юный Шаман был самым надёжным человеком из всех, кого он когда-либо встречал. Мужчина или женщина — не имело значения; по крайней мере, он мог составить господину компанию, чтобы тот не чувствовал себя слишком одиноким. Пин Ань всем сердцем преданно думал о Цзин Ци. Хотя он был способен, ум его не отличался изощрённостью; он знал лишь одно: он слуга Главы, его господин добр, и он рад служить ему всю жизнь. На улице ещё держался свет. Не дожидаясь времени ужина, Цзин Ци распорядился, чтобы все в поместье трапезничали самостоятельно и не тревожили его. Кое-как приведя себя в порядок, он прилёг на диван и закрыл глаза. Погрузившись в полудрёму, он сквозь сон услышал за дверью приглушённый разговор, а через мгновение дверь бесшумно отворилась. С трудом приподняв веки, он увидел У Си и лишь тогда вспомнил, что тот уже поселился в его поместье. Приподнявшись и потирая глаза, он усмехнулся: — У Юного Шамана, случаем, поместье не обанкротилось? Пришел занять денег? У Си сам пододвинулся ближе и присел рядом. — Пин Ань говорил, тебе в последнее время нездоровится. Я пришёл присмотреть за тобой. Цзин Ци, которого взяли «под опеку», не знал, смеяться ему или плакать. — Что ж, оставайся. Всё равно снаружи неспокойно; скажи своим людям поменьше слоняться по улицам. Возвращение в Наньцзян потребует усилий, так что не создавай лишних трудностей в такое время. У Си кивнул. Слова Цзин Ци о скором отъезде вызвали в нём целый рой невысказанных мыслей. Он понимал, что увезти Цзин Ци с собой невозможно — нужно было сначала договориться с Великой Цин, да и самому вернуться в Наньцзян, чтобы обрести настоящую силу. Потому он и стремился использовать оставшееся в столице время, чтобы видеть его как можно чаще. Порой он корил себя за косноязычие и неумение расположить к себе. Прежде он намеревался неспешно добиваться расположения Цзин Ци, но теперь боялся, что времени на это уже не осталось, и эта мысль томила его душу. Цзин Ци обещал навестить его в Наньцзяне, если когда-нибудь покинет столицу. Но после того дня блаженства тревога вновь накрыла У Си с головой. Он страшился, что другой забудет своё слово, или за долгие годы сердце его обратится к кому-то иному. От одной мысли об этом будто тонкое лезвие вонзалось ему в грудь. Однако, собрав волю в кулак, он выдавил из себя лишь одну фразу: — Ты хоть поел? Цзин Ци лениво зевнул. Ещё до рассвета он отправился на утреннюю аудиенцию, где вынужден был строить расчёты, одновременно выслушивая словесные баталии придворных всех мастей, а после был приглашен наследным принцем в Восточный дворец. Хэ Ляньи, конечно, не морил их голодом, но какой уж тут аппетит, когда чёрные тучи бедствий уже нависли над стенами императорской столицы? Весь день он метался как белка в колесе, и теперь чувствовал, как всё тело немеет от усталости, поэтому лишь невнятно промычал в ответ: — М-м. Однако за дверью раздался голос Пин Аня: — Господин проглотил лишь пару ложек жидкой каши на рассвете и сразу ушёл. После целого дня вне дома выпил полчашки чаю, а об ужине даже и не вспомнил. Цзин Ци рассмеялся: — С чего это ты своего господина вдруг позоришь? У Си, заметив его истинную измождённость и нездоровый вид, взял его руку, чтобы нащупать пульс. Брови его на мгновение сдвинулись, затем он достал кисть и бумагу, набросал рецепт и протянул Пин Аню: — Мысли его постоянно в работе, да и питается в последние дни кое-как. Ци и кровь истощены, оттого и сил нет. Это укрепляющий отвар — пусть приготовят и подают по расписанию. Пин Ань поспешно принял листок. — Кто хочет быть здоровым и бодрым, тот соблюдает правильный режим сна и приема пищи, — снова обратился У Си к Цзин Ци. — Когда есть положено — голодать нельзя. Когда спать не время — тоже негоже всё время дремать. Ты называешь это отдыхом, но закрывая глаза — спишь до полуночи, а после полуночи сон не идет, и становится только хуже. Если же будешь исправно кушать после пробуждения — сознание перестанет быть помутнённым. Цзин Ци кивнул: — М-м, логично. На словах он соглашался, но и не думал подниматься с дивана. У Си знал, что этот благородный господин всегда смиренно слушает и все равно поступает по-своему, потому, ленясь попусту с ним препираться, развернулся и вышел. Вскоре он вернулся, лично неся пиалу с дымящейся кашей. Пин Ань вздрогнул и бросился её принимать: — Как же вы сами за ней пошли? Этот слуга... — Занимайся своими делами, — прервал его У Си. — Я лично прослежу, чтобы он поел. Пин Ань на мгновение опешил, а в груди его шевельнулось неясное чувство. Более десяти лет он беспокоился об их ветреном господине, и вот теперь, казалось, появился наконец надёжный человек, на которого можно опереться. Глубоко тронутый, он почтительно удалился, тихо прикрыв за собой дверь. У Си держал пиалу, сдул пар, затем поднёс ложку прямо к губам Цзин Ци, застыв в безмолвном ожидании. Аппетит у того никогда не отличался особым размахом, а в состоянии усталости желание есть и вовсе покидало его. Проявив невиданное терпение, он пробормотал: — Я не голоден. — Ешь каждый день в положенное время, организм привыкнет и чувство голода будет приходить вовремя. От такого напора у Цзин Ци даже усталость как рукой сняло, и он с досадой выдохнул: — Я серьёзно... У Си продолжал держать пиалу и ложку, неотрывно глядя на него. Достигнув своих лет, Цзин Ци привык всегда поступать по собственной воле; никто и никогда прежде не принуждал его подобным образом. По логике вещей, он должен был вознегодовать, но почему-то вместо гнева в душе его шевельнулось иное чувство. Недолго померявшись с противником взглядами, он в конце концов капитулировал. Вздохнув, он приподнялся и принял из его рук маленькую фарфоровую пиалу с ложкой. В глубине души он так и не мог понять, какими же особыми чарами обладал этот маленький ядовитый зверек, что заставлял его раз за разом делать для него исключения.