Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

Дыхание, обрушившееся на его лицо, было пропитано отчаянием и ощутимым привкусом железа. Губы Цзин Ци заныли от боли, переходящей в онемение, и первым порывом было оттолкнуть нападающего, но всё его тело оказалось зажато в стальных объятиях У Си. Не то чтобы у него совсем не было сил сопротивляться. Цзин Ци отдавал себе отчёт, что его боевые навыки, конечно, не тянули на уровень мастера, но свести счёты с одним нападающим он бы сумел. Однако в глубине души не возникало и тени желания причинить ему вред. Ещё с тех пор, когда У Си был подростком, тот порой позволял себе резкие слова и поступки. Даже Цзин Ци с его неизменным самообладанием и терпением порой вспыхивал, будто в него подбрасывали хвороста, — но всякий раз сдерживался, пряча раздражение в себе. А теперь, когда к дерзости добавилась ещё и физическая сила, он по-прежнему не мог поднять на него руку. Словно сам взрастил этого своенравного волчонка, а теперь пожинал горькие плоды. И что удивительнее всего — он даже не пытался его обуздать. Он не в силах был отвергнуть эту безоглядную, всё сметающую на своём пути привязанность. Не мог холодно закрыть дверь, оставаясь в удобном, безопасном безразличии. Лишь когда их дыхание окончательно спуталось, Цзин Ци с огромным усилием сумел высвободить руку. Ледяной от усталости ладонью он обхватил У Си сзади за шею, резко отстранил его от себя и отшатнулся сам, врезавшись спиной в дверной косяк. Нахмурившись, он дотронулся пальцами до уголка рта — кожа была разорвана, и прикосновение отозвалось острой болью. Раздражённо смахнув выступившую каплю крови, он бросил сквозь зубы: — У Си, ты что, собака? Дыхание У Си всё ещё было неровным, но яркий румянец с его лица уже схлынул, сменившись мертвенной бледностью. Его взгляд упал на распухшие, исцарапанные губы Цзин Ци — дело его же собственных зубов. Сердце болезненно ёкнуло, и он поспешно отвел глаза. Внезапная ярость покинула его, оставив после себя лишь тягостное чувство беспомощности. — Ты… Его грызла мысль о том, что при всей силе своих чувств он вечно поступал неправильно и причинял ему боль. В ту секунду У Си охватила почти физическая тоска: измерить можно тысячи горных хребтов и речных изгибов, но тропа к сердцу этого человека была запутанной и непостижимой, словно лабиринт без выхода. Но тут Цзин Ци тихо вздохнул — и вдруг привлёк У Си к себе, обвив рукой его талию. Тот от неожиданности широко раскрыл глаза. Лицо Цзин Ци оказалось так близко, что тёплое дыхание касалось его кожи, и только что отступивший румянец хлынул обратно, обжигая щёки. А потом он услышал лёгкую усмешку: — Учись, щенок. Если оставишь мне такие следы на губах, как я потом людям в глаза смотреть буду? Сознание У Си поплыло, превратившись в мутную, бесформенную массу. Сердце забилось с такой силой, будто пыталось вырваться из груди. Цзин Ци чуть склонил ресницы, ещё сильнее притянул его голову к себе и легко, почти невесомо провёл кончиком языка по его губам. У Си машинально приоткрыл рот, словно ошеломлённый ребёнок, впервые познающий, что такое подлинная, всепоглощающая близость, — непривычно, ослепительно и так, что от каждого движения другого душа трепетала, как лист на ветру. А когда до него наконец дошло, что это Цзин Ци сам мягко целует его, волна ощущений накрыла с головой. Последние остатки самоконтроля рухнули, погрузив разум в первозданный хаос. Время остановилось. На мгновение или на вечность — было уже не важно. Даже когда Цзин Ци отпустил его, У Си всё ещё не мог прийти в себя. Он инстинктивно ухватился за его плечо, взгляд был мутным и потерянным. Цзин Ци, человек отнюдь не пуританских правил, вдруг почувствовал лёгкий укол совести — будто воспользовался чужой неискушённостью. Чтобы скрыть это, он фальшиво улыбнулся и легонько шлёпнул юношу по щеке: — И впрямь совсем щенок неопытный. Что, впрочем, лишь заставило У Си покраснеть ещё сильнее, полностью оправдав это прозвище. «Ну конечно, неопытный», — подумал Цзин Ци, и уголки его глаз мягко изогнулись вместе с улыбкой. У Си почувствовал, как руки его внезапно опустели, и вцепился в рукав Цзин Ци, голос его звучал заворожённо и немного потерянно: — Бэйюань... — М-м? — отозвался тот, протяжно и лениво. У Си смотрел в его глаза, в которых всё ещё играли искорки озорства, а улыбка не покидала губ, наполняя всё вокруг тихим светом. — В этой жизни в моём сердце не будет никого, кроме тебя. И в следующей, и во всех жизнях, что будут после, я буду помнить тебя — пока моя душа окончательно не рассеется.. Слова эти нежданно задели в Цзин Ци какую-то потаённую струну, заставив вспомнить тот торжественный Мост Забвения и бескрайние поля алых лилий, что подобны пролитой крови. Он опустил взгляд, и на губах его дрогнула улыбка: — Я не знаю, кем буду в следующей жизни. — Голова забудет, но сердце — нет, — твёрдо возразил У Си. — Наверное, я уже говорил тебе такие слова когда-то... в прошлой жизни. Он говорил с необычайной серьёзностью, словно что-то действительно припоминая. Цзин Ци вдруг резко поднял на него глаза, и У Си показалось, что во взгляде его промелькнуло что-то неуловимо-странное. — Не припоминаю, чтобы ты говорил мне подобное... в моей прошлой жизни, — медленно проговорил Цзин Ци. — Даже если я не произносил этого вслух, то повторял про себя миллионы раз... глядя в твою спину. Цзин Ци невольно приложил руку к переносице, мысленно усмехаясь: «Ну и простодушный же он...». Перед ним встал образ того самого юноши с каменным лицом, упрямого и глуповатого, — и он понимал, что за годы суть его ничуть не изменилась. — Ты послушаешь меня, Бэйюань? — тихо, почти шёпотом, спросил У Си. Цзин Ци замер на мгновение, затем беззвучно кивнул. Голос У Си понизился ещё больше, но каждое слово прозвучало с ледяной чёткостью: — Никого другого не смей полюбить. Я никогда не трону тебя, но если твоё сердце дрогнет — каждого, кого ты примешь, я сотру с лица земли. — Зная, что Цзин Ци вот-вот отмахнётся со своим вечным «не неси чепухи», он поспешил добавить: — Это не угроза. Это обещание. Что сказал — то и сделаю. Цзин Ци так и не нашёлся, что ответить. Он лишь с лёгким укором посмотрел на него: — Эм... Но У Си не отступал: — Я это запомню. Цзин Ци высвободил свой рукав и похлопал юношу по плечу, в его голосе звучала шутливая укоризна: — Я ещё не впал в детство, чтобы сразу забывать сказанное. — Хотя в уголках его глаз притаилась тёплая усмешка. У Си наконец беззвучно рассмеялся. Его пальцы бережно нащупали у горловины Цзин Ци тонкий красный шнурок и вытянули наружу некогда подаренное нефритовое кольцо. — Если здесь действительно грядёт буря — я никуда не уеду. Даже если придётся покинуть столицу, даже если не смогу сразу взять тебя с собой... я должен быть уверен, что с тобой всё будет в порядке. Если... — он запнулся на мгновение, — если нам суждено будет разлучиться, носи это всегда при себе. Пока оно с тобой — ты всегда найдешь меня. Это святыня Наньцзяна, что передаётся от одного Великого Шамана к другому. За всю жизнь — только одному человеку можно доверить её хранение. Цзин Ци опешил. Лишь теперь до него дошло, какое сокровище всё это время покоилось у него на груди. Шея будто ощутила внезапную тяжесть. У Си благоговейно прикоснулся губами к прохладной поверхности нефрита, согрел кольцо в своей ладони и снова упрятал его за складки одежды Цзин Ци. Спрошу у морских приливов и отливов, отчего так похожи чувства господина и сердце госпожи? Взаимная ненависть уступит приливам доверия, и тоска покажет, что моря не так глубоки (1). (1) П.п. Это стихотворение «Волны смывают песок» (浪淘沙) от автора Бай Цзюйи (白居易), авторский перевод. А в тот год, в самый зной лета, вакура с яростью раненых зверей обрушились на пограничные твердыни. Когда же отборные полки Великой Цин завершили последние приготовления, северные ворота столицы распахнулись, и холодная сталь доспехов засверкала на солнце, словно чешуя гигантского дракона. Наследник Хэ Ляньи, замещая Императора, совершал обряд напутствия. Огромное войско застыло в безупречном строю перед его взором. Его закованный в боевые латы старший брат, сжимающий рукоять длинного меча, был готов двинуться в поход. День стоял бездонно ясный — ни единого облачка не задерживалось в лазурной вышине. Исполненный всех положенных ритуалов, торжественных богослужений и окропления вином из древних треножников, — Хэ Ляньчжао уже собрался было взять в руки поводья, но вдруг остановился. Он обернулся, встретился взглядом с младшим братом, и на его губах появилась странная, почти прозрачная улыбка. Слова он произнёс так тихо, что они долетели лишь до одного уха: — Наследный принц, в этот поход я ухожу, не зная, увидимся ли мы вновь. В сердце моём есть одна тайна. Если не расскажу сейчас — она может уйти вместе со мной под землю. Ни один мускул не дрогнул на лице Хэ Ляньи. Он ответил с подобающей почтительностью, но без тени тепла: — Старший брат, на пороге битвы не к лицу помышлять о дурном. Сражайся во славу Великой Цин, но и о себе не забывай. Хэ Ляньчжао громко и радостно рассмеялся. Он и впрямь не ожидал, что когда-нибудь услышит от брата что-то, хотя бы отдалённо напоминающее родственную заботу. До этого дня они были злейшими врагами, а после возвращения из похода, вероятно, наступит время, когда лишь смерть одного из них принесёт покой другому. И всё же в это мгновение в нём шевельнулось что-то похожее на кровную близость с этим изящным, непостижимо глубоким юношей. Но всё же... в семье Небес подлинные чувства — непозволительная роскошь. Улыбка так же быстро сошла с его лица, как и появилась. Он наклонился ещё ближе, и голос стал едва слышным шёпотом: — Ты, наверное, не знаешь... в юности я как-то по ошибке ворвался в опочивальню отца-императора и случайно увидел большую тайну. Под драконьим ложем у него есть потайное отделение. Он ловко вскочил в седло и, глядя на брата теперь уже сверху вниз, бросил напоследок: — Что там — мне говорить не подобает. Но если Вашему Высочеству любопытно — можете взглянуть сами. Не дожидаясь ответа, Хэ Ляньчжао резко развернул коня. Его голос, громовой и властный, прокатился над рядами войск: — Выступаем! Знамена взметнулись, подхваченные западным ветром. Пыль, поднятая тысячами копыт, застлала небо унылой, солёной пеленой. А Хэ Ляньи, проводив взглядом удаляющееся войско, в полном молчании вернулся во дворец. Ему предстояло отчитаться перед императором. Испуг от недавнего покушения вконец подкосил Хэ Ляньпэя; весь его показной героизм растаял как дым, обнажив прежнюю, знакомую трусость. Даже средь бела дня ему мерещились заговоры в каждом уголке, ночами же его душили кошмары, и лишь тусклый свет ночных светильников позволял ему хоть ненадолго сомкнуть глаза. Днём он лишь брюзжал и хмурился, погружённый в собственное недовольство. Лежа на кровати, он щурился и внимательно, пристально разглядывал Хэ Ляньи. Сын был безупречно почтителен: ни тени непочтительности в осанке, ни лишнего слова, ни намёка на стремление выйти за отведённые границы. Раньше император считал младшего сына чересчур прямолинейным, неискушённым в придворных играх, излишне сострадательным — и потому опасался, что тому в будущем придётся нелегко. Теперь же ему вдруг открылось, что из всех взращённых им сыновей именно Хэ Ляньи оказался самым глубоким и расчётливым. Десять лет назад Хэ Ляньпэй, страшась, что младшего задавят старшие братья, нарочно свел его с Юным Шаманом из Наньцзяна, желая обеспечить ему хоть какую-то опору в будущем. Но прошло десятилетие, и оказалось, что те самые старшие братья уже не могут потягаться с ним силой. Император одряхлел и утратил былую хватку, но кое-что он всё ещё понимал. Молча выслушав почтительный доклад сына, он лишь бессильно махнул рукой. Юный евнух Ван У поднёс лекарство. Хэ Ляньи, приняв чашу, собственноручно поднёс её к губам отца, помог сделать глоток, а затем убрал подушки, аккуратно уложив его отдохнуть. В снотворном снадобье были примешаны успокаивающие травы. Хэ Ляньпэй и без того был слаб, а теперь его начало неудержимо клонить в сон. — Удалитесь, — тихо, но твёрдо распорядился Хэ Ляньи, обращаясь к Ван У и старшему евнуху Си. — Я останусь присмотреть за отцом-императором. Слуги, разумеется, не посмели перечить воле Наследного принца и почтительно удалились. Хэ Ляньи присел рядом, дожидаясь, пока дыхание отца не станет ровным и тяжёлым. Лишь убедившись, что тот погрузился в глубокий сон, он понял — снотворное подействовало. Тогда он наклонился и стал осторожно ощупывать пространство под массивным драконьим ложем. Вскоре его пальцы наткнулись на едва заметный выступ. Лёгкий поворот — и скрытая панель бесшумно отъехала, открыв потайную нишу. В ту же секунду Хэ Ляньи охватило смутное предчувствие — будто Хэ Ляньчжао, уходя, подложил ему ловушку, и лучше бы в неё не соваться. Он на мгновение замер, затем так же осторожно задвинул панель обратно. Взяв в руки лежавшие рядом доклады, он попытался сосредоточиться, но мысли путались и не хотели слушаться. Внутренний голос настойчиво твердил: «Посмотри... Посмотри же, какую тайну хранил все эти годы отец-император». Чем упорнее он пытался заглушить это любопытство, тем сильнее оно разгоралось. Не прошло и получаса, как терзания стали невыносимы. Он протянул руку в тёмное пространство, движимый скорее любопытством, чем решимостью. Пальцы наткнулись на гладкую деревянную поверхность. Когда он извлёк оттуда старый, потемневший от времени ларец, его на мгновение охватило странное чувство. В нём мелькнуло неожиданное осознание: у него и у этого жалкого старика на ложе есть нечто общее, какая-то необъяснимая, почти постыдная схожесть. В Восточном дворце у него тоже был потайной уголок, где хранился нарисованный им когда-то портрет... и несколько никчёмных безделушек, связанных с тем человеком. Мысли его вдруг стали пугающе ясными, предугадывая, что он может увидеть. Он откинул крышку. Внутри, как он и предполагал, лежали ароматные мешочки, вышитые платочки и прочие свидетельства давнего романа, а поверх них — аккуратно свёрнутый свиток. Хэ Ляньи усмехнулся про себя: всё-таки они разные. Похоже, страсть его отца была обращена к женщине. Бросив быстрый взгляд на неподвижную фигуру в постели, он убедился, что сон глубок, и бережно развернул холст. На шёлке была изображена женщина неземной красоты. Её одежды, словно подхваченные невидимым ветром, струились лёгкими складками, тёмные волосы рассыпались волной по плечам, а кончики тонких пальцев были застыли в изящном, едва уловимом жесте. Но больше всего поражала улыбка, затаившаяся в уголках губ, — живая, дышащая, готовая вот-вот сорваться с полотна. Первым порывом Хэ Ляньи было восхищение мастерством художника, но почти сразу же его сменило смутное, тревожное чувство узнавания. Эта женщина... он её где-то видел. И тогда воспоминание ударило его с такой силой, что свиток едва не выскользнул из оцепеневших пальцев. Он замер, не в силах отвести взгляд, потому что узнал её. Это была та самая женщина, чья красота когда-то гремела на весь двор, чья улыбка, как говорили, могла затмить солнце, — супруга Главы Наньнина, мать Цзин Ци. Он был ещё ребёнком, когда она умерла, но запомнил её отчётливо — не в последнюю очередь потому, что с годами черты её лица, этот особый разрез глаз и линия губ, стали проявляться в облике её сына. Сходство было поразительным, стоило только приглядеться. И тут мысль, острая и холодная, как лезвие, пронзила его сознание: «Почему портрет матери Бэйюаня хранится в потайной нише под ложем моего отца?» А следом, неумолимо и неизбежно, пришла вторая, ещё более пугающая догадка: «Неужели Бэйюань... вовсе не сын Главы Наньнина? Неужели его настоящая фамилия... должна быть Хэ?».