Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

Сердце Хэ Ляньи заколотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Если... если эта безумная догадка окажется правдой, и Цзин Ци действительно его кровный брат... что тогда? Что тогда со всем, что между ними было, со всем, что он сам себе позволял думать и чувствовать? Мысли путались, нарастая снежным комом, но их прервали шаги за дверью. Он вздрогнул и опомнился, действуя инстинктивно: свиток и ларец были сунуты обратно в нишу, панель наспех задвинута, а сам он уже стоял у ложа, с невозмутимым видом поправляя рукава, когда дверь отворилась. На пороге появился юный евнух Ван У. — Ваше Высочество, господин Лу из Министерства налогов ожидает аудиенции, — почтительно доложил он шёпотом. Только сейчас Хэ Ляньи вспомнил, что сам назначил эту встречу. Голос прозвучал чуть хрипловато, но твёрдо: — Знаю. И, не оглядываясь, он вышел из опочивальни, ступая чуть быстрее обычного, будто воздух в этой комнате внезапно стал для него удушающим. Ван У склонился в почтительном поклоне, замерши у стены, как тщательно отполированная деревянная фигурка. При старом императоре было всего два человека, на которых можно было положиться: старый евнух Си и он сам, Ван У. Первый был опытным царедворцем, правой рукой императора, человеком дела. Второй же, Ван У, был совсем иным. Он был тенью: молчаливой, неподвижной, не стремившейся быть замеченной. Его искусство состояло в том, чтобы быть настолько незаметным, что о нём попросту забывали, принимая за часть дворцового антуража. Он не искал милостей, никогда не говорил лишнего и делал лишь то, что входило в круг его обязанностей. Когда-то старый евнух Си, оценив его редкую, почти машинную исполнительность, даже подумывал продвинуть его. Во дворце хватало умных и талантливых, но таких, кто умел бы полностью раствориться в фоне, помня лишь своё место, — таких были единицы. Ежедневно наблюдая самых могущественных людей империи, самые дорогие сокровища и самую ослепительную власть, можно было сойти с ума от соблазна или страха. Многие из тех, кто приходил сюда с высокими идеалами, в итоге теряли себя. Ван У же, казалось, сохранял ледяное спокойствие. Именно за эту «одарённость» к самоисчезновению его и ценил евнух Си. А теперь в огромной, пустынной зале остался лишь безумный старый император, погружённый в тяжёлый, снотворный сон. Стража была отозвана самим наследным принцем. Прошло время, необходимое для сгорания одной палочки благовоний. И тогда веки Ван У, неподвижного, как изваяние, медленно приподнялись. Его взгляд, лишённый выражения, скользнул по зале и остановился на том самом месте у драконьего ложа, где только что стоял Хэ Ляньи. В своей поспешности наследный принц не убедился, что потайная панель закрыта плотно. Узкая, тёмная щель явственно проступала на фоне резного дерева. Ван У уставился на эту щель. Он не моргал, не двигался, лишь смотрел с каменным, нечитаемым лицом долгие-долгие секунды. Наконец его взгляд скользнул к драконьему ложу, где неподвижно спал Сын Неба. Убедившись, что дыхание императора остаётся глубоким и ровным, Ван У медленно, почти беззвучно согнулся в поясном поклоне. Его палец, тонкий и ловкий, безошибочно нашёл щель, проник в неё и, нащупав знакомый механизм, бесшумно повернул его. Потайная панель отъехала, и плохо уложенный свиток, выскользнув, чуть не упал на пол. Ван У поймал его на лету, едва слышно выдохнув. Не меняя сгорбленной позы слуги, он бросил быстрый взгляд на Хэ Ляньпэя, а затем одним движением развернул шёлковый свиток. Его глаза пробежали по изображению, брови на мгновение дрогнули, почти незаметно. После этого он так же быстро свернул свиток, уложил его обратно в нишу и плотно, без единого щелчка, закрыл панель. Затем он выпрямился и отступил на своё прежнее место у стены, застыв в своей обычной, безжизненной позе, словно ничего не произошло и никогда не могло произойти. Он снова стал просто тенью, частью интерьера. *** Тем временем в поместье жизнь текла по своему, обманчиво спокойному руслу. С тех пор как между У Си и Чжоу Цзышу установились деловые связи, Юный Шаман стал чаще отлучаться по делам. Однако, поселившись в Наньнине, он словно заразился местной негой и стал с большим удовольствием предаваться безделью, чем исполнению обязанностей. В конце концов Ню Хару пришлось лично явиться и напомнить ему о делах. Цзин Ци, что бы ни бушевало за стенами поместья, по возвращении домой хранил о том молчание. Пока он был в этих стенах, он вёл себя как обычно: читал, рисовал, а в моменты, когда находило настроение, отрабатывал в саду несколько боевых приемов. На его лице не было и тени тревоги, создавая полную иллюзию человека, довольного жизнью и чуждого заботам. ...Хотя, если подумать, теперь, когда он отказался от своей привычной светской жизни с её бесконечными «прогулками», его существование и вправду стало куда более безмятежным. Он всегда считал, что если внешний мир рухнет и бремя падёт на его плечи, он сгинет под его тяжестью, не сумев унести даже обломков былого. А дом... дом был тем местом, где он слушал неторопливую болтовню Пин Аня о хозяйственных делах, где теперь обитали два его личных «яда» разной дозы — У Си и маленький соболь. В этом поместье был лишь один Господин; долг остальных — есть, пить, находить радости жизни и заботиться о семье и достатке. Не на них лежала обязанность вникать в досадные и грязные дела внешнего мира. И всё же, даже если сам Цзин Ци не произносил ни слова, это не значило, что У Си оставался в неведении. Тот, кто в юности пережил жестокую войну между Великой Цин и Наньцзяном, слишком хорошо понимал, что такое политические бури. Тайно он приставил к Цзин Ци одного из своих лучших людей, привезённых из Наньцзяна, — того, кто мог следовать за Господином неотступно, от выезда из поместья на утреннюю аудиенцию до возвращения в покои, оставаясь при этом невидимым тенью. У Си был доволен: теперь этот человек был постоянно в поле его зрения. И даже если за стенами поместья небеса готовы были обрушиться, пока гром не грянет над самой границей Наньцзяна, он не чувствовал никакой настоящей угрозы. Близился полдень, и У Си как раз проводил для Цзин Ци урок боевых искусств во внутреннем дворе. Обладая от природы крепкими задатками и закалив своё мастерство за десятилетие неуклонных тренировок, он давно уже оставил Цзин Ци далеко позади. Каждое его движение было отточено до безупречности. Они не пользовались оружием, отрабатывая лишь приёмы руками — блоки, захваты, отточенные удары открытой ладонью. В процессе У Си отмечал, что природные данные у Цзин Ци неплохи, да и сообразительность на высоте. Чувствовалась база, некогда заложенная, но, судя по всему, несистематично — в его движениях сквозила не сила, а скорее хитрость, умение найти слабое место и уклониться. Пин Ань, как обычно, предусмотрительно разложил неподалёку полотенца и кувшин со сливовым отваром, охлаждённым колотым льдом. У Си же про себя думал: если Цзин Ци с детства рос при дворе, его наверняка обучали именитые мастера, так почему же его уровень насктолько не дотягивает? Вероятно, всё дело в том, что его с младых ногтей окружали такие, как Пин Ань, готовые поднять шум из-за малейшей царапины. Стояла жаркая столичная летняя пора, когда любое движение покрывало тело испариной. И именно в такой зной Цзин Ци вдруг решил взяться за тренировки. Пин Ань, давно привыкший к причудам своего господина, лишь молча наблюдал. У Си же видел, что тот занимается всерьёз, и понимал причину: война на Северо-Западе. При этой мысли в его груди шевельнулась тяжёлая, тупая боль. Заметив, что силы Цзин Ци на исходе, он внезапно поймал его запястье и мягко, но неумолимо завёл ему за спину. Тот пошатнулся, едва не рухнув в его объятия, и на мгновение согнулся, учащённо переводя дыхание. — На сегодня хватит, — спокойно сказал У Си. — Боевое искусство не терпит спешки. Его оттачивают постепенно, день за днём. Сейчас ты лишь измотаешь себя, а силы не прибавится. Цзин Ци на миг замер. Когда его рука потянулась к кувшину с ледяным отваром, У Си быстро перехватил её, согрел напиток лёгким движением внутренней ци и только потом подал. — Холодное сейчас пить нельзя. Резкий перепад температуры вредит ци. Впредь пусть не охлаждают. Цзин Ци окончательно утвердился в мысли, что он — безнадёжная глина, которая даже к стене не прилипнет, и лишь беззвучно усмехнулся. Тем временем войска Хэ Ляньчжао неожиданно сошлись с войсками вакуры в жестокой битве у горной крепости в Ганьсу. Бои затянулись, фронт застыл в мёртвой точке. Хэ Ляньчжао целиком зависел от поставок из Министерства налогов, но государственная казна, десятилетиями пустовавшая, не могла обеспечить должного снабжения. Вакура же, напротив, жили за счёт грабежа и поджогов, что не требовало от них ни гроша затрат. Эта битва складывалась вопреки всякой логике: отступать было немыслимо, но и затяжная позиционная война разорила бы казну окончательно, доведя и без того обнищавший народ до петли. Старые, годами копившиеся болезни империи выбрали этот момент, чтобы вырваться наружу разом. На затопленном наводнениями Юге уже поднялись мятежные толпы. Хэ Ляньи, разоблачив целый ряд придворных, обобравших народ до нитки, и конфисковав их имущество в казну, лишь подлил каплю воды в бушующее пламя. Волна народного гнева не утихала, а войска Лянгуана, вопреки всем ожиданиям, оставались неподвижными, не подавая никаких признаков мобилизации. Хэ Ляньи изматывал себя, чувствуя, будто пытается залатать старый, прогнивший мех — зашьёшь одну дыру, как тут же открываются три новых.

***

У Си собственноручно взял полотенце и вытер со лба Цзин Ци проступивший пот. Движения его были бережными, но слова резали прямо, без обиняков: — Посмотри на себя. Короткая тренировка не должна была так вымотать, но ты перестарался. В детстве, когда нужно было закладывать основу, ты не приложил должного усердия. Сколько теперь ни навёрстывай — это будет лишь видимость, пустая оболочка без истинной сути. Сливовый отвар застрял у Цзин Ци в горле — он едва не поперхнулся. У Си похлопал его по спине, и в уголках его глаз мелькнула усмешка: — Пустые утешения делу не помогут. Лучше услышать горькую правду. Цзин Ци откашлялся и наконец выдавил сквозь зубы: — Благодарю за наставление. У Си отложил полотенце, вздохнул и обнял его сзади, прижавшись подбородком к его плечу: — О ваших дворцовых делах я говорить не могу, но когда на душе тяжело, я тоже ищу, чем заняться — оттачиваю удары, вытаптываю траву в саду... Впрочем, неважно. Лучше просто... Он не успел договорить. В дверях бесшумно возник Пин Ань: — Юный Шаман, Ню Хар здесь. Пин Ань был человеком тактичным — произнёс это быстро, не поднимая глаз, «не видя и не слыша» того, что происходило между ними. Сказав, мгновенно растворился в тени коридора. У Си пришлось с неохотой отпустить Цзин Ци, мысленно признавая Ню Хара в высшей степени докучливым. Ню Хар вошёл с лицом, искажённым глубокой досадой и укором. Его пространная речь на родном наречии сводилась к одной простой мысли: «Шаман, вы забыли, где ваш дом? Вам надлежит решать дела, а вы тут пребываете в праздности». У Си нахмурился, но Цзин Ци рассмеялся рядом: — Ладно, иди, разберись с делами. А я созову гостей, займу себя иначе — без тренировок. У Си поднялся, но всё же не мог успокоиться, обернувшись к Цзин Ци: — Если хочешь тренироваться дальше — для здоровья это полезно. Но делай это только с кем-то рядом, чтобы не получить травму и не хлебнуть потом чего-нибудь ледяного, подрывая и без того слабое здоровье. Пусть слова и звучали резко, Цзин Ци принял скрытое в них участие, отвечая беззвучной улыбкой и кивком. У Си сделал пару шагов к выходу, но какая-то невидимая сила буквально развернула его на месте. Ему до смерти не хотелось отпускать его даже на мгновение. Он стремительно вернулся, обхватил Цзин Ци за шею и на лету, почти не целясь, прижался губами к его губам — на глазах у ошеломлённого Ню Хара. Лишь почувствовав под пальцами тепло его кожи, У Си наконец утолил острый приступ тоски по нему. Ню Хар стоял, вытаращив глаза, наблюдая, как их Юный Шаман после этого хладнокровно подходит к нему, бросает короткое «пошли» и первым выходит за дверь. Опешивший слуга поспешно поклонился Цзин Ци ещё ниже, чем обычно, и бросился следом. Про себя он размышлял: «Как там говорят эти люди Великой Цин? “Не видишь кого-то три дня — и смотришь на него новыми глазами”?». Юный Шаман и вправду был мудр и могуществен, раз сумел добиться своего после стольких лет. Цзин Ци сдержал улыбку, опустил голову и какое-то время разглядывал линии на собственной ладони, будто впервые видя их. Затем он медленно, до самого дна, осушил чашу с тёплым, уже не очень освежающим отваром. — Пин Ань, я переоденусь. Вели подготовить карету — мне нужно кое-куда съездить. Пин Ань без лишних слов удалился, чтобы отдать распоряжения. Цзин Ци привёл себя в порядок, сменил одежду на простую, ничем не примечательную длинную накидку и, взяв из кабинета небольшой свиток, поднялся в ожидавшую у ворот карету. Она довезла его до убогой забегаловки на окраине — с потёртым до дыр порогом, сквозняками, гулявшими по всем углам, и пустынным, неухоженным двором. Цзин Ци вышел, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, подошёл к одной из дверей и трижды, с определёнными паузами, постучал. Дверь приоткрылась. Человек в тёмной одежде быстрым, оценивающим взглядом окинул его с ног до головы, затем молча впустил внутрь и тут же закрыл дверь за его спиной. Так называемая «отдельная комната» была не более чем каморкой с покосившейся дверью, плохо закрывающимися ставнями и стенами, не глушившими ни единого звука. Человек в тёмном был Ван У, дворцовый евнух. Многие годы он добросовестно играл свою роль невидимой тени, обзаведясь за это время собственными каналами, позволявшими ему незаметно исчезать из дворца.