Седьмой Лорд / Lord Seventh перевод.

Сознание Хэ Ляньпэя становилось всё более смутным. Недавняя болезнь окончательно подточила его и без того слабые жизненные силы, а потрясение от покушения и вовсе поставило его на грань. Время, которое он проводил в ясном уме днём, сокращалось; даже для того, чтобы выслушать ежедневный доклад Хэ Ляньи, ему приходилось собирать волю в кулак. Чаще же всего он погружался в сон ещё до того, как тот заканчивал говорить. Все отчётливо видели: хотя наследный принц пока и проживал в Восточном дворце, время, когда ему предстоит сменить покои, уже не за горами. И потому ещё до восшествия на престол бремя государственных проблем обрушилось на его плечи с небывалой тяжестью, не оставляя даже возможности перевести дух. Что и говорить — Предыдущий Император передал Хэ Ляньпэю страну, уже истощённую наполовину, но ещё способную держаться. За тридцать шесть лет правления Хэ Ляньпэй, как и ожидалось, довершил упадок, истощив и вторую половину. А оказавшись в руках Хэ Ляньи, империя представляла собой нечто, в чём он уже просто не знал, с чего начать. То ли судьба у него была несчастливая, то ли сам факт его рождения в этот мир уже был ошибкой. Однако даже эти тяготы меркли перед тем, что стало для Хэ Ляньи самым тяжким камнем на сердце, — свитком, обнаруженным под ложем Хэ Ляньпэя. В последние дни он почти неосознанно искал встреч с Цзин Ци, разглядывая под разными предлогами черты лица, которое, казалось бы, знал как свои пять пальцев. Возможно, он смотрел слишком пристально. Возможно, догадка уже давно таилась в глубине души. Но чем больше он вглядывался, тем отчётливее проступали в знакомом облике черты, которых он раньше не замечал. Прежде он считал, что брови и глаза Цзин Ци — в мать, очертания губ и носа — тоже в мать, даже форма лица повторяет её, так что старые знакомые с первого взгляда узнавали, чей он сын. Теперь же Хэ Ляньи с непонятным для самого себя трепетом начал находить в нём сходство и с Хэ Ляньпэем — особенно когда тот предавался задумчивости или строил какие-то свои, хитрые планы. Тревога в его душе лишь нарастала. Он думал, что если бы тот был просто Цзин Бэйюанем, у него ещё оставалась бы пусть и призрачная, но какая-никакая надежда. Но что, если он в самом деле его брат, связанный кровными узами? Можно ли повернуть вспять или просто игнорировать такие родственные связи? Это же родная кровь! Древние говорили: «Не ведавшие вожделения от рождения познают муки, едва вожделение в них пробудится». Вот такое это было чувство. Сначала мимолётная догадка, но по мере того, как он возвращался к ней снова и снова в своих размышлениях, она постепенно укоренялась, обрастала плотью и, наконец, стала казаться непреложной истиной, порождая в его сердце леденящий поток отчаяния. И всё же эти муки он был вынужден носить в себе, не в силах поделиться ни с кем. Хорошо ещё, если бы эти терзания были его личной тайной; мир и так погрузился в хаос, и мало кто обратил бы внимание на душевную борьбу наследного принца. Вот только Цзин Ци всё замечал. Он видел каждый взгляд, который Хэ Ляньи бросал на него. Наблюдая, как взгляд Хэ Ляньи становится всё сложнее и тяжелее, Цзин Ци делал вид, что ничего не замечает, но и в его душе медленно нарастало тягостное чувство. В этой жизни все свои силы он потратил на то, чтобы тактично отойти в сторону. Уже давно в нём не осталось и половины былых амбиций, два десятка лет он методично порочил собственную репутацию. В прошлой жизни он был уважаемым главой Наньнина, проницательным и почти недостижимым в глазах других, а в этой — стал столичным позером и бездельником номер один. Как мог наследный принц всё ещё питать к нему такие мысли? Даже у глиняных изваяний есть своя природная сущность. Он прошёл полный круг по мирской юдоли, делая всё, чего не следовало бы делать. Неужели эта нарочитая, показная никчёмность всё ещё недостаточно «устраивала»? И потому он больше не стремился к особой близости с Хэ Ляньи. В конце концов, у них была дружба, пронесённая из детства во взрослую жизнь, годы, прожитые бок о бок в испытаниях, — и всё это должно было рухнуть из-за одной картины, чья подлинность сомнительна, и кровного родства, возникшего словно из ниоткуда? Неужели он больше не мог его выносить? Велико же было недоверие Его Высочества! Коль скоро дело обстояло так... его положение и без того не было прочным, а теперь, под гнётом нарастающего кризиса, последние сомнения в его душе окончательно рассеялись. Он больше не колебался — он хотел уехать подальше от этой расколотой льдом до костей земли. Как только Великая Цин преодолеет кризис, а сигнальные огни на Северо-Западе угаснут, его час пробьёт. И он умрёт за пределами столицы, никогда больше не возвращаясь к тому разбитому сердцу, что покоится у берегов Реки Маньюэ. Увы, Бай Учан, тысячу лет слонявшийся по подземному миру и привыкший наблюдать, как мимо проплывают души смертных, так и не понял, что самое страшное в человеческом сердце — это способность создавать нечто из ничего и судить другого, исходя лишь из собственных домыслов. Хэ Ляньи и Цзин Бэйюань — один подозрительный, другой недоверчивый — в этой паутине правды и лжи, вероятно, уже и сами не могли отличить, где их истинные чувства, а где притворство. Тот, кто одержим, хранил свою одержимость в себе, а тот, кто подозревает, лелеял свои подозрения. Побеждённый в прошлой жизни, побеждённый и в этой. Цзин Бэйюань тщетно прождал у Камня Трёх Жизней триста лет, и его некогда безмерно преданное сердце остыло, в нём не осталось и пепла от былых мучительных терзаний и дотошного анализа. В переплетениях судеб, где же те семь лет предопределённой близости? И всё же, карма, порождённая каким-то неведомым событием, мерцала в ответ. За сотни лет запутанных связей каждый долг был выплачен, что позволило тем не слишком сообразительным духам одержимости строить догадки на смехотворных уликах. Каждую ночь Хэ Ляньи работал до глубокой темноты, и лишь после позволял себе сомкнуть глаза. В ночной дремоте ему снился Цзин Ци. Во сне тот был по-прежнему в своих длинных, с развевающимися широкими рукавами, одеждах цвета цин, с распущенными волосами, словно подросток, и улыбался ему с почтительной дистанции. Хэ Ляньи делал шаг вперёд — а тот отступал на шаг назад. Чем настойчивее он пытался догнать, тем стремительнее другой отдалялся, будто уносимый ветром. Охваченный тревогой, он внезапно понял, что значит «так близко и так далеко»: тот был почти рядом, но вечно оставался недосягаемым. Он мог лишь беспомощно наблюдать, как тот, улыбаясь той едва уловимой, крошечной улыбкой, отдаляется всё дальше. Невыразимая скорбь переполнила его, и он не смог сдержать крика: — Бэйюань! В тот же миг его нога ступила в пустоту, словно он проваливался в бездну, и он проснулся среди ночи. Поднеся руку к уголку глаза, он с изумлением обнаружил на пальцах влагу. Ю Куй, стоявший на ночном патруле и как раз клевавший носом, вздрогнул и поспешил к нему: — Ваше Высочество, кошмар приснился? Хэ Ляньи промычал что-то невнятное и сам приподнялся на ложе. Тот крик «Бэйюань» Ю Куй отчётливо расслышал. Напрягшись, он не посмел ничего сказать, лишь тихо замер в ожидании. Хэ Ляньи внезапно не смог больше оставаться здесь. Быть может, скорбная боль из сна была слишком реальной, заставляя его с ещё большей настоятельностью желать увидеть Цзин Ци, ощутить его присутствие. Он встал. — Принеси одежду. Я выезжаю из дворца. Ю Куй опешил: — Ваше Высочество... только что пробила четвёртая стража, — осторожно напомнил он. Тот замедлил движения, но повторил твёрдо: — Я выезжаю. Не смея перечить, Ю Куй принялся помогать ему одеваться. Неожиданно, едва Хэ Ляньи затянул пояс, за дверью опочивальни раздались торопливые шаги. — Ваше Высочество, экстренное донесение! За тысячу ли отсюда всё небо на северо-западе уже начинало полыхать заревом войны. В ту ночь звёзды и луна скрылись за тучами, атмосферное давление было необычайно низким, изредка налетал порывистый ветер, сверкали зарницы. Казалось, небо копило силы для ливня, но проходили дни, а стояла всё та же удушающая жара, ни единой дождевой капли. В гнетущей темноте несколько раз ударила молния, предвещая, что на следующий день непременно налетит шквал и разгонит тучи. Войска Великой Цин, окружённые со всех сторон незнакомыми горами, уже больше полумесяца стояли здесь в противостоянии с войсками Вакуры. Боевой дух, с которым они вышли из столицы, давно пошёл на убыль, все измучены до предела. Старый солдат, стоявший на посту у склада с провиантом, вытирал пот и ворчал себе под нос проклятия. Внезапно издалека донёсся глухой раскат грома, будто бы совсем рядом. Он не увидел слабых вспышек молний, и грохот заглушил звук чего-то тяжёлого, падающего на землю. Солдат ничего не услышал и продолжил усердно обходить периметр. Сделав круг, он случайно столкнулся с другим солдатом Великой Цин, чьё обмундирование было слегка в беспорядке. Увидев это, старый солдат слегка вздрогнул, но затем сам улыбнулся и кивнул: — Ночью не спится? Тот лишь молча кивнул и сделал пару шагов, собираясь пройти мимо, но старика вдруг осенило — «не спится»? С чего бы это ему не спалось и идти сюда? Он остановился, окликнул уходящего: — Эй, постой! Ты из какого лагеря? Незнакомец замер. Голос его прозвучал глуховато: — Из конного лагеря, под началом лейтенанта Вана. Старый солдат приподнял свой тусклый ночной фонарь, стараясь осветить лицо говорящего. — Из людей лейтенанта Вана? — недоверчиво переспросил он. — После ранения меня поставили на караул, до этого тоже был в конном лагере. Так почему... я тебя не помню? Улыбка на лице незнакомца застыла. — Братец, ты же из лагеря уже несколько дней как выбыл. Меня перевели совсем недавно. Он кивнул, ещё раз внимательно посмотрел на старика, развернулся, чтобы уйти, но вдруг будто что-то вспомнил и обернулся: — А как тебя звать? Тот на мгновение опешил. Его глаза скользнули за спину старого солдата, и на губах появилась хитрая усмешка. — Меня?.. Голос прозвучал слишком тихо, старик не расслышал и инстинктивно наклонился вперёд: — Что?.. Его голос внезапно оборвался. Потому что из-за спины протянулась рука, и вслед за ней по его горлу скользнуло жёсткое, ледяное лезвие. Не успев даже среагировать, он увидел, как из его собственной шеи брызнула кровь. Он отшатнулся на два шага, широко раскрыв глаза, и попытался крикнуть, но обнаружил, что глотка его перерезана. В следующее мгновение огненный дракон с небес рухнул вниз. За мгновение, не потребовавшее и усилия, восточный ветер раздул пожар, и весь лагерь превратился в море огня. Кто-то закричал, и голос его был протяжным и полным ужаса: — Засада! Вражеская засада!! Тихий лагерь мгновенно погрузился в хаос. Вскоре крик внезапно оборвался — кричащего намертво пригвоздила к земле холодная стрела, выпущенная из неизвестного места. До этого дня войска Хэ Лняьчжао день за днём лишь наращивали темп перестрелки с армией Вакуры. Под командованием его генералов и опираясь на множество людей, армия всё ещё была боеспособна. Но в этот момент, охваченные внезапным ужасом, изнеженные и наспех собранные солдаты наконец показали свою истинную суть. Люди и лошади мешались в панической неразберихе. Неизвестно, сколько врагов проникло в лагерь, но в эту хаотичную ночь множество людей были затоптаны насмерть своими же. Услышав крики, Хэ Ляньчжао вышел из своей главной палатки. Увидев, как какой-то генерал с трудом пробирается к нему, он не смог сдержать ярости: — За время горения одной палочки благовоний соберите войска! Кто не сможет — казнить на месте! — Ве-великий генерал! Ваше высочество! — запинаясь, выкрикнул тот. — Враги напали с тыла, неизвестно сколько человек! Половина лагеря уже в огне! А там... там такие ужасные крики... Неужели... подошли подкрепления варваров?! Хэ Ляньчжао холодно окинул взглядом этого бросившегося к его ногам военачальника, затем злобно уставился на полыхающий лагерь. Слова вышли у него сквозь стиснутые зубы: — Это всего лишь несколько мелких ночных налётов. Передайте приказ: кто посмеет сеять панику, подрывая боевой дух армии, и кто осмелится нарушить приказ, бежав самовольно, — казнить без пощады. Увидев выражение лица генерала, его телохранители немедленно подхватили перепуганного военачальника, ловко заткнули ему рот и потащили прочь. — Коня! — крикнул Хэ Ляньчжао. Он провёл в юности немало лет на Северо-Западе, так что армейские дела были ему не в новинку. По звукам боя он внутренне понимал, что это определённо не просто несколько врагов, поджигающих лагерь под покровом ночи. Он понимал, что его военачальник прав: основная часть трёхколонных войск Вакуры собралась воедино. Но он также знал, что армия Великой Цин уже давно не была тем божественным войском спускающихся тигров и волков, каким была прежде. Он сам не впадал в панику, всё ещё будучи в состоянии контролировать ситуацию, потому что если бы он показал хоть тень неуверенности, эти двести тысяч человек превратились бы не более чем в шумную и разрозненную толпу. Внезапно перед ним остановился конь, и всадник немедленно спрыгнул с седла, его доспехи были забрызганы кровью. Присмотревшись, Хэ Ляньчжао увидел, что это Хэ Юньсин. Тот вытер с лица кровь и пот, его голос был мрачным: — Генерал, огонь выглядит ужасающе, но его уже взяли под контроль. Разведчик, которого мы отправили, только что вернулся и доложил, что сюда движутся три колонны войск. Ваш покорный слуга опасается, что варвары хотят воспользоваться хаосом, чтобы нанести полномасштабный удар. Хэ Ляньчжао не двинулся с места и не произнёс ни слова. — Прошу указаний, генерал! — снова позвал Хэ Юньсин. Боевого коня Хэ Ляньчжао уже подвели. Он вскочил в седло, сжал в руке длинную саблю и отчеканил: — Взгляни на осенний холод. У варваров нет провизии и продовольствия. Они обеспокоены, боятся, что не переживут этой холодной поры. Теперь жизнь и смерть Великой Цин сосредоточены в этом наступлении. Если... Он слегка улыбнулся, и на его лице появилось выражение крайней жестокости: — Если сегодня хоть кто-то отступит, то искупит это самоубийством!