Альманах и много специй

— Ты — Рыжая. Я взяла тебя из приюта только из-за этого. А ты! — она бесится пуще прежнего, разнося дом, в годовщину смерти мужа. Сегодня не стало исключением. — Мрак не дрожит. Подушечки пальцев не зелёные. Я думала, что силы проснутся со временем, — проскальзывает сомнение в звонком голосе. Она меряет комнату раздражёнными шагами. — Содержала тебя десять лет, а ты ни на что не годный мусор! Не надо было слушать мужа и надеяться на Пробуждение. Плевала бы тогда на это и искала изначально не спящего, — каждое слово, словно острым ножом, вписалось и в худую спину. — Ничего не подвластно. Ничего! Зря, что Рыжая. Тьфу! — молящее на коленях тело избивала плеть. — Матушка, — голосок девушки дрожит, как и она сама, как и проклятущие пальцы, что тянутся к подолу платья матери. — Никакая я тебе не мать! Собирай вещи и проваливай, — отбивает хрупкие руки деревянной сандалией. — Тебя в этом доме только старик и защищал. — Но куда мне податься? — жаркими нуждающимися глазами заглядывает в ядовитую душу. — Через неделю конец твоего двадцатого лета. Если к началу прохладных ветров не пробудишь Силу, то я сама тебя Инквизиции отдам. Понятно? — от стального слова пробрало худое тело в тонкой, длинной рубашке настоящим морозом. — Инквизиция? — не веря молвит. — Но я же даже не... — пересохшими губами. — Им плевать. Рыжая — и этого достаточно.       Это клеймо: «Рыжая» — проклятие и благословение, но только муки и слёзы приносит. — Убирайся с глаз долой, — перебивает таким тоном, что не терпит отказа, не желает слушать защиты.       Остаётся только тихо повиноваться, покорно опускать голову в пол и сверкать розовыми стопами по шершавым ступеням чердака.       Страх так поражает белую кожу, что рубашка противно прилипает, а ветер, рвавшийся в открытое окно, не делает лучше, лишь ознобом бьёт тело.       Крепкие двери, в которых часто спина искала опору, уже не помогают, только дают сползти на пол. Разрешают свернуться калачиком, и от безысходности рвать чёртовы рыжие кудри. — Я боюсь. Боюсь опять остаться одна. Боюсь пустых комнат и тишины вокруг. Себя боюсь, — словно заклятие, шершавый голос бормочет.       Плотно зажмуренные глаза открываются только, когда кожа головы неистово жжёт, словно после крутого кипятка, коим матушка рыжие завитки мыла. И между снежно-белых пальцев не осталось несколько тех демоновых кудрей.       «За что же? За что, матушка?» — лишь одна мысль бьётся в голове.       Тяжёлые двери комнаты закрываются с тихим щелчком, так парадоксальному бури в груди. Ком в горле душит. Душит! Ни крику, ни словам не даёт рождаться, только сипящим звуком, раздирающим душу рвётся. Невозможно удержать. И бьётся стекло, осколки режут тело за длинными рукавами. В свете Луны горят красные полосы. Жгут, но крови нет: это матушка оставила. И сущность свою не сдержать.       Израненный зверёк, удушенный в детском доме той птичкой. У неё такие красивые, яркие пёрышки, ей бы подрасти, чтобы крылья окрепли, и летать. Рассекать воздух у маленькой речушки, жить в пышной кроне леса, но кошка разодрала ей горло. В бледных ручках не было силы, чтобы поймать за нить убегающую жизнь, вернуть на место и заживить все раны. Но хватило смелости забрать последние вздохи, острыми ушками уловить ясный хруст позвонков. Слёзы текли такие ужасные, горькие и жгучие, как и сегодня. Дарит столько невыносимой боли ребёнку.       Она приносит смерть. — Она убила птицу. Я видел! — вопит возле воспитателя старший мальчик. — Она, — кричат дети. — Она, — эхом бьёт по голове.       Кричат разные голоса изо всех уголков игровой площадки, и всё тычут пальцами. — Нет. Я не, — замялась малышка. — Она умирала. Я помогла. Моя мама говорила, что животным нельзя мучиться, — веря в свои слова, девочка стоит твёрдо, хоть и глаза давно блестят влагой. — Дети, прекратите! — усмиряет учитель, уводя небольшую группу от убийцы.       Маленькая ещё с тёплым трупом остаётся. Одна посреди площадки. Залита слезами и совсем не понимающая злости сверстников, убегает рыть могилку для пернатой. Влажная после дождя земля забивается под крохотные ноготки, и руки устают, а на плечи валится такой тяжёлый камень. Когда ямка становится размером и глубиной в три крохотных кулачка, приходит время прощаться с холодными пёрышками. — Тебя будет оберегать это дерево, — хлопая по бугорку земли, шепчет ребёнок. — В следующей жизни ты будешь ещё прекрасней. Я уверена. И прости меня. Прости-прости-прости. Я правда не хотела, — так отчаянно молится чистое душой дитя.       Не проходит и сорока глубоких всхлипов у ствола того дуба, как другая мелочь нападает на Рыжее дитё. Бьют и кошмарят всем, чем можно. Кулаками оставляют синяки. Пинают по хрупким костям. Бросают камнями в голову. Разбивают лицо и вырывают кудри. Оставляют только горькую обиду и невыносимые муки. — Остановитесь, прекратите, прошу, — взмолилась девушка.       Но её будто не слышат, вновь и вновь продолжают, пока у последнего нападающего не заканчиваются силы, а рыжее не становится красным.       Одно было хорошо — малышка быстро теряет сознание и не чувствует тех страшных побоев. Просыпается, правда, только через три дня после случившегося и напрочь забывает ужасное или говорит, что забыла.       Но всё так же тянется к детям. Она боится одиночества и тишины. Однажды мастерит тряпичную куклу и бежит ею хвастать в кругу играющих девочек.       Там была она — Кошка.       Красивое лицо, каштановые волосы постоянно в тугой косе, и много-много подружек вокруг. Рыжуля хочет быть похожей на неё. Желает её внимания. Её окружения. Её позиции. — Смотри, — протягивает игрушку малышка, окликнув прежде Кошку. — Это кукла. И она похожа на тебя. Я сделала её специально, чтобы с вами играть. Можно? — Фу, все говорили, что она странная, — на до этого искристых лицах играет жуткое отвращение. — С ней нельзя разговаривать. — На днях она птицу убила, не хватало ещё того, чтобы она убила нас, — тихой дрожью настороженность и испуг бегут по спине. — Она же ведьма. — Не говорите ничего плохого, — встаёт на защиту Кошка. — Да нет в ней силы. — А ты на куклу посмотри, она же похожа на Лию. — Откуда ты знаешь, может, это и есть Лия.       Шепчутся вокруг девушки, бросают косые и острые взгляды. — Нет. Нет, это просто кукла. Я хочу с вами играть! Пожалуйста, — искренне взмолилась маленькая «ведьма». — Уходи.       Попытки обжиться друзьями так и не обвенчались успехом, до дня, когда привели новую девочку. Такую же — рыжую. Они нуждались друг в друге. Делили одну боль и вместе боялись одиночества.       Вскоре на Ведьмин Шабаш две рыжие обрели семью.       Кудрявая купала свою новую матушку и батюшку в бесконечном потоке любви. Независимо от их настроения.       Сначала она была любимой дочкой, потом почётным гостем, попозже скатилась до раба, заваленного домашними делами, и непрекращающиеся учёбой.       Жестоко избита за каждый провал и неповиновение, но и это страшно не было, как сегодняшняя матушка, обещающая собственноручно поджечь костёр под пятками названной дочери. — На всё плевать, лишь бы одной не оставаться. У меня есть мать, и, неважно какая. Я не могу её потерять. Не снова, — стучащая музыка ветра вырывает лихорадочные мозги в реальность, заставляет ватное тело подняться, опираться на кровать, и поёжиться от холодных порывов.       Отстранённый взгляд блуждает по родному чердаку.

Колючий плед под пальцами. В тонких занавесках окна запуталась Луна. Деревянные, не измазанные глиной стены. Не зажжённый огрызок свечи на столе возле гримуара. Кривой табурет с вязаной накидкой возле ног.

      И стучит-стучит-стучит музыка ветра. Привлекает к себе внимание глаз, а там за окном молчаливое небо с мёртвой россыпью мерцающих душ.       Мелькнула тенью огромная голова. С горящими глазами. Лица уродливые. Длинные. Неправильные. С немым оскалом, застывшим в мгновение смерти.       Но лишь на мгновение. В два моргания мутная пелена слёз спала, и голова пропала, а на её месте висела луна. — Полнолуние! — и тут сработала выдрессированное старой ведьмой мышление. Дело гиблое, но стоит попробовать. — Время колдовства. Помоги мне, пожалуйста, — говорит сорванным голосом и вылетает из дома босиком, в мокрой рубашке.       Перед матушкой будет отчитываться позже. Позже. Не разбирает куда бежит, лишь бы бежать. Лишь бы богиня дала ответ.       Не в лесу, но неподалёку от него.       Не в городе, а далеко за ним, но ночью лай собак слышится отчётливо — стоит старый дом.       Людей там живёт мало, но полон народу он каждый день. Пороги обивают так часто, что ботинками пригладили все скалки. И приносят в дом тот не мало. Постоянно несут-несут-несут и выносят. Счастливые, коварные, обеспокоенные, со смятением в сердце и с местью на уме греют в ладонях из тёмного стекла пузырьки. Ведьмин дом пахнет сушёными травами, и постоянно слышится бурление котла. Даже когда огонь не горит, а колдунья стоит перед тобой. Даже, когда сидишь в повозке по пути домой, ещё бурлит. Так громко лопаются пузырьки вязкой жидкости. Так мерзко. Накрывает такой страх, что можно ума лишиться от непрекращающегося бульканья. До такого доходит, что оглохнуть хочется и никогда, НИКОГДА более не слышать его. Двери его то ли хрипят, то ли шепчут, то ли смеются над тобой. Тобой, таким нелепым, и неуклюжим трусом, что согласился подписать контракт с ведуньей. Той, к кому за помощью пришёл. А за помощью ли? За что продаёшь душу?       Лишь Рыжей бестии это так родно, что без него уже чудно. Грустно, тоскливо и страшно. Страшно быть одной ей вновь. И отрезанные для котла пальцы не беспокоят. Отрастут, как-нибудь. После снадобья горького.       От бега всю грудь жжёт, и голова кружится. А перед носом лес. Тот, что до небес. Где травы на снадобья собирала, серебряную воду, под луной заряжала. И из-за простоты бессилой с нечестью не пристало водиться красиво. Лес манит коварством, таинством и величием, как ведьма человека когтем. А протоптанная тропа будто светилась. Влечёт. Зовёт. И стучит-стучит-стучит музыка ветра.       «Стоп. Музыка ветра?»       Стучит-стучит-стучит.       Глаза опять мутнеют, и уже неогромная голова впереди плывёт. А уродистое тело идёт. Нелепое. Длинное. Словно из изломанных веток состоит. Темнее ночи.       Одно.       Несколько!       И никто не оборачивается. Все идут, томительно тянутся на стук, тяжело переставляя ноги, неуклюже размахивая неправильно длинными руками. И стучат. Когтями? Зубами? В такт тому манящему стуку.       Происходящее заставляет просто споткнуться и упасть прямо на задницу. Удар был слишком сильный, ибо мир опять поплыл. И всё, что только что казалось явью — исчезает.       «Я думала — это ответ. Что это помощь!» — столько смятения в юном сердце ещё не было.       Химеры исчезают. И уже было, разочарование накрывает одеялом, но стук возобновляется.       Шуршат веточки под ногами, несколько раз хлестким ударом попадают по лицу и телу. Незамеченная ранее коряга сбивает с ног и царапает бедро. В голове Рыжей крутится только несколько слов: потом и быстрее. Быстрей, быстрее ветра. Быстрей, быстрее химер, что время от времени мелькают перед глазами странными конечностями. Бежит до тех пор, пока не выбегает на равнину у небольшого озера. Так и камнем замирает.       В шагах пяти был человек. Кожа его чёрная, одежды красные. И мычит что-то нараспев. Возносит руки к небу. Будто молится. Или танцует. А неподалеку барабан, на который капает вода. Она бьёт каплями. Она стучит. Но как можно было это услышать из дома? — Прекрасной ночи, — обращается она. Да такая неуверенная, что скоро заблудится в собственных словах. — Ваш барабан стучал так громко, что я пришла на его зов. Я. Я думала, меня кличет Луна. Мне нужна была помощь. Но, похоже, ошиблась. Прошу простить, — тараторит, громче барабана. — Что прервала вас. Вот, — оставляет на земле, между ними горстку упакованных сладостей. — Возьмите в качестве моих извинений. Это мятные леденцы от боли в горле. Я их сама делаю. К сожалению, у меня в карманах более ничего нет. Ещё раз прошу простить невежду. — Прощения не у меня будешь просить, а у Лоа, — подаёт голос незнакомец. — Ко-го? — растерянная названием незнакомой нежити Рыжая запинается среди слов. — Лоа, — терпеливо повторяет.       Но договорить он не успевает. Красные искры пробивают его насквозь, а тело сотрясается крупной дрожью. На мгновение, будто вспыхивает в алом облаке. — Вот это дар, мой дорогой Жрец, давно я с девушкой не забавлялась, — голос изменился. Женский, игривый льётся, так отличается от плоти. — Простите? — Поздно, малыш.       И действительно было поздно. Чарам Лоа Любви устоять никогда никто не мог. Ни мужчина, ни женщина. А тем более, когда богине вздумалось поиграть. Тело жреца делает с опьянённой Рыжей такое, о чём она могла только слышать.       Одурманенная колдовством она очнулась только от голоса Лоа. — А ты чего в лесу посреди ночи? — лёжа вместе на плаще жреца, спрашивает богиня и перебирает рыжие кудри ещё горячей партнёрши. — Думала, мне Луна помогает. — А тебе нужна помощь? — богиня резко оживляется. — Эх. Если быть честной, то да — нужна. — Какого ты вероисповедания? — даже будучи в теле жреца чувствуется её женская натура. — Очень странный вопрос. Но я ещё не выбрала веру. По обычаям, ты должен это сделать после того, как пробудится сила. — А у тебя, я так понимаю, ещё спит. — Да, — немного горько отвечает. Врать нет смысла. — Ты нравишься мне, как человек. Честен, прямолинеен и искренний в своих желаниях. Я могу тебе помочь. С чем бы то ни было. Но для того, чтобы я имела право над тобой, ты должна будешь преклонить колени пред верховной Лоа Любви — Эрзулой, вступив под кров Вуду. — Но. Я. Мне ещё не положено. — Разве? Мне казалось, ответ уже есть в твоём сердце. — Ты права. Права-права. Я боюсь одиночества, сейчас у меня есть только один человек, которого я называю матерью, и какой бы она ни была, не хочу её терять. — Хорошо, я тебе помогу, но плата будет высока. — Всё, что угодно. — Даже тело? — с коварной усмешкой спрашивает богиня. — Даже его. — Да будет так! — вскрикивает Верховная и возводит руки к небу. Будто на её зов, откликаются звёзды и яркими лучами озаряют землю. — Готова ли ты… — она ждёт. — Мора Роуд. — Стать жрицей верховной Лоа Любви — Эрзулы, вступить под кров Вуду, и отвечать перед душами божеств своих и предков своих? — Готова. — Готова ли ты, Мора Роуд, молиться каждую полную луну и подношать жертвы богам своим и предкам своим? — Готова. — Взамен они сопроводят тебя по жизни твоей, ответят тебе на вопросы твои, и ответят тебе на молящий зов твой, — каждое слово эхом отзывается в душе. — Отныне и вовек, пока душа твоя не переродится, иль не сотрёт в песок ветер её, покровителем твоим буду я — верховная Лоа Любви Эрзула!       Вокруг тела жреца вновь искрятся клубы розового дыма и пахнут в ночном воздухе нежными сливками? Нет. Молоком. Всего на мгновение, кажется, вспыхивает цветок. Но надо быть совсем прибитым на голову, чтобы увидеть тонкие, словно кружева паутины красные лепестки с волнистыми краями и несколько маленьких чёрных бусинок сердцевины.       Похоже на…       На мак!       Ведьмам давно известны методы и цели применения растения. Оно богато на магические свойства, но так же есть печальным символом недолгой жизни.       «Я подписала контракт? Наверное, уже поздно об этом думать и отказываться.» — стоит мысли молнией сверкнуть, как розовый туман оседает на собственных руках, произошедшее после —было, будто в тумане. Молочная пелена, затуманивает сознание и на долю секунды удаётся выныривать из плотного киселя, находит себя то возле озера, тёмного сапфира в драгоценной короне леса, то бегущую в сторону города. От частого, глубокого дыхания, только-только оставив тень дома за спиной, кружится голова. И повсюду летят, бегут, тащатся уродливые тени, неправильные скелеты тянут пальцы. Сверкают огнями пустых глазниц. Воют могильными криками. А ей так весело. Другой мне, у которой уже болят щёки от не сходившей улыбки.       Рассветная мрака касается кожи.       Которая кожа к коже. Захудалые стены придорожного трактира, но ей хорошо. Так хорошо-хорошо. Немного голова кружится, от запаха близости ей сносит все замки́.       Что-то толстое и горячее влажно хлюпает между плотно сомкнутых бёдер. Скользит по всему чувствительному, опухшему от томления. Только будоражащие волны телом бегут. Налитую грудь с твёрдыми сосками мнут, облизывают, сосут и покусывают, вызывают табун мурашек, бегущих от пят, к затылку и обратно. Ей было хорошо, но мало. Подчинение нескольким умелым движениям приобрели совсем другой тон — жадной страсти. С криками: «Мало!» Умелая любовница отражается в зеркале, и она была совсем не похожа на ту, рыжую, что побежала ночью в лес.       Оседлала пошло. Вбирает резко и на всю длину, не заботится о теле. Всё и так было очень мокрым. Настолько, что сладкие бёдра хлюпают так громко, ударяясь о такого же любовника. Она прыгает резво, до звёздочек перед глазами. Особенно в моменты, когда член достаёт до её дна. Всё чувствуется остро, неожиданно и желанно в тоже время. Задыхается и продолжает с новой силой, желая ощутить такое ещё раз. И ещё.       Она была залита чужим семенем. Ноги, руки, живот, лицо и волосы. Жертва, от количества оргазма и украденной силы теряет сознание, так и ни разу не доводит богиню до пика. Чем очень её расстраивает. Контраст эмоций от страсти и тяжёлой неизъяснимой печали и раздражения из-за неудовлетворения поднимает такой шторм в душе Рыжей — совсем невыносимо. Обида возвращает хозяйку души в борозды правления телом. В реальности помогает найти себя скулящую побитым псом, идущую домой. Не даёт ни спокойно думать, ни дышать.       Телу становится холодно. На секунду. А через неё прозрачно-чёрные щупальца пробивают насквозь. Туман омрачает голову вновь. Горящими, пустыми глазницами удаётся увидеть собственное изнеможённое тело. Стоит, с открытым ртом и выпученными глазами, таращится в пустоту.       Наваждение, только и всего. А впереди мелькает призрачная голова, с таким же выражением лица, что только что видела на себе.       До дома остаётся всего ничего, но горькие слёзы так заливают, что ям под ногами не видно. Разодранные локти и разбитые колени ничего по сравнению с той дикой болью, что мучает чужую душу.       Только у себя в кровати, где ещё пахнет утренней прохладой и сухими листьями мяты удаётся успокоить богиню.       Рыжая никогда такого не делала. Ей было неловко и жутко стыдно. Всё кажется неправильным, но тем не менее, длинные пальцы спускаются вниз, к ноющим губам и истекающему лону. Они пробуют сделать так, как делал тот мужчина, проникая внутрь, скользя вперёд-назад. Но было недостаточно. Что-то совсем не то. Не вызывающее никаких ощущений, кроме физического трения. Ни искр, ни звёзд. Поэтому мокрые от соков пальцы скользят чуть выше, изучая каждую складочку и бугорочек. Глаза открываются с коротким резким выдохом. Перед открытыми фейерверки рассыпаются. Круговое давления на одну маленькую точку заставляет всё тело биться мелкой дрожью. И в мыслях к самой себе звучит: «Остановишься, и я тебя прибью.» И не остановить, пока поднимающаяся волна цунами не накрывает с головой. Заставляет отдать все силы и сдаться. Подчиниться.       Обычно, старая Ведьма будит Рыжую рано утром, но сегодня она не приходит. И на следующий день. И через день. А тело не прекращает болеть. Каждый кусочек. Каждая клеточка не прекращает ныть. Твориться стали разные вещи, доводилось просыпаться то среди леса, то где-то у реки, то в городе, и постоянно громко и жалобно плачущей. Богиня веселится на славу, берёт всё, что хочет. Но разочаровывается каждый раз. После очередной неудачной ночи, когда её любовники теряют сознание от удовольствия, а ей ничего не достаётся, прячется глубоко на подкорке и режет нытьём душу, заставляет возвращаться в ведьмин дом, успокаивать её пальцами. Она спит и прыгает на разных членах, так часто, что запах тел не удаётся смыть в ванной с душистыми зельями, ни скрывать пряными маслами.       И концом лета уже пахнет ночью. И близится последняя двадцатая луна. Остаться вновь одной совсем не хочется. Липкий страх одиночества уже облизывает пяты. Подкидывает отвратительные отрывки из, казалось бы, прошлой жизни. Где было так холодно. Где жажда внимания толкала на глупые поступки, как та кукла, сделанная наподобие одной из девочек. И побои, огромные синяки от ботинков по рукам и ногам так болят.       Только не сейчас. Не сейчас! Когда есть вокруг хрупкое и неправильное, как карточный домик, ощущение семьи. Защищенности. Внимания. Названый отец умер, а матушка не перестаёт издеваться, но пускай так. Это лучше, чем холодный приют и гнетущая тишина, что давит своим весом на мозги. Как сохранить хоть иллюзию? Что сделать? Голова совсем не варит. Гудит набитая всем и одновременно ничем. Тело всё никак не успокоится. Ноет и дышать спокойно не даёт, пока глаза не цепляются за отражение в зеркале. Там, в мареве дымчатых лепестков мака с резкими вспышками, будто кровавых молний, сидит богиня. Верховная Лоа Любви — Эрзула. Такая же рыжая, те же кудри, но глаза другие. Такие, от которых с ума сходят все мужчины. Такие, от которых они сознание теряют в постели. — Чего ты плачешь, милая? — говорит отражение. — Я боюсь быть одной. До дрожи. До вырванных волос. — и голос трясётся вместе с ней. И плачет всё её тело. Содрогается в каждом новом вдохе. — Значит, тебе нужно больше, чем эта старая лачуга. — в такой же рыдающей позе вновь подаёт голос Лоа. — Но, меня не принимают, — смотрит в отражение, на себя и не себя же. — Я — рыжая. Изгой. Ведьма. Убийца. — разводит руками, будто объясняет и так понятные вещи. И убивает каждым новым словом. — Как только я выйду, меня тут же сдадут инквизиции. И буду я гореть пламенем, а не розовым дымом. — Неужели? — в тоне насмешка. — А я вот свободно городом носилась. — лишь масла в огонь подливает. — А это вообще просто чудо. — не убавляет жаркой речи. — Ну, что ж. Не могу я оставить свою жрицу в таком состоянии. Тем более ты так щедро разрешаешь пользоваться телом. Я помогу тебе. — Как? — поражённая словами верховной, даже на несколько секунд теряет дар речи, не веря ушам. — Покажу, что может принятая вера. — Что мне делать? — В этом доме тебя ничего не держит, да и выгонят скоро. Сколько там времени осталось? — Два дня. — но взгляд заплаканных цепляется за лунный свет, что сегодня ярче. — Нет, меньше. День. — Вот и славно. Так о чём я? Ах, да. Собирай вещи, всё, что нужно для жизни. — немного думает Лоа, словно решает, стоит ли делать такой шаг. — Несколько платьев, которые не жалко будет порвать, и швейные принадлежности. Свой травник и всё, что насушила. — Очень странный список. Тряпки, травы… что из этого будет? — Делай то, что скажу. Ты клялась служить слову своей Лоа. — приказной тон замораживает всё тело, заставляет беспрекословно исполнять приказ. — Да, госпожа. — Не забудь, что я сказала. Мне надо уйти, ответить на зов. Вернусь к тебе, только завтра пополудни. И ты должна быть возле католической церкви в тот момент. — Но она же среди города. — лёд с тела рухнул, как осколки разбитого окна на пол, стоило юному сердцу вновь забиться в тревоге. — Прямо напротив Ведьминой площади! Как я… — Синамомум. — сверлит тяжёлым взглядом. — Я знаю, он есть в этом доме. — даже не хочет слушать препинания о редком материале. — Растереть его в порошок и с мёдом намажь на волосы, да через час смой. Вот и вся твоя беда. — Если бы всё было так просто. Цвет всегда возвращается, как проклятье. — К тому времени я успею к тебе вернуться. — было слышно что верховная уже доходит до крайней точки накала, и терпения вот-вот закончится. — Да, госпожа.       Без Лоа внутри тело стало таким своим и послушным, а сознание, привыкшее к божеству, было таким пустым сейчас. Создаётся впечатление, что руки, ноги — части тряпичной куклы без собственной воли. Марионетка, подвешенная нитями управления к отстранённому сознанию.       «Я опять осталась одна.»       Так странно вновь управлять собой, чувствовать, ощущать, кажется, что душу вытолкнули, и тенью за телом заставили ходить. Вроде шуршат под пальцами ткани простых платьев, и должна откликаться ткань на подушечках. В памяти ясно сидит воспоминание льняных нитей, простоватый и слегка грубоватый материал, но чувства нету. Вот и травник, несколько маленьких мешочков с сухоцветами и сборами лекарских растений, и подносит близко к лицу, что бечевка должна уже царапать нос и губы. Вновь память подкидывает острый розмарин, невыносимую гвоздику и сладкий барбарис, но ничего! Нос не чувствует ничего! Как бы глубоко аромат не оседал на лёгких — результата нет. Словно оставили бы тебя слепым.       Дорожная сумка всё наполняется, остаются лишь нити, да иголки, но неловкие руки цепляют стоящий рядом талмуд и… Громкий удар должен был резать уши, таким неожиданным обухом ударить по голове, но вместо этого был глухой, еле достигнувший сознания, будто через толщу воды, звук. Непроизвольно голова сама наклоняется вбок, глаза в тревоге начинают бегать комнатой, в поисках причины холодной истерии, бьющей крупным ознобом тело. И что-то стул, служивший в данный момент опорой для ног, швейное было не верхних полках, вообще не держал. Шатался, будто его за тень нечто поймало, и трясло, что есть мочи. Слезть с него не удавалось, глаза стали видеть всё мутной пеленой, удалось только на стол сесть да ноги под себя поджать, и тихо качаться в попытках унять внезапную магическую атаку. Всё бы ничего, должно было быть, но все тени превратились в руки, длинные, неправильные пальцы и запястья. И ползут всё ближе. Холодные, прозрачно-чёрные уже в миллиметре. Собственные неуправляемые руки чиркают спичкой, но та никак не желает загораться, бросаясь иногда искрами. А уродцы всё ближе, дёргают резко и остро за подол юбки, чирк спички, носок ботинка, чирк спички, ленту в волосах и загорается фитиль недогоревшего огрызка когда-то большой свечи. И никого в комнате нет. Жёлтый огонёк озаряет маленькую комнатку, одним своим цветом согревает. Юбка на месте, ботинок не снят, и волосы туго заплетены. Померещилось? Тревога растворяется, позволив натянутой до предела пружине души сорваться, а после такого не остаётся ничего, только обессиленные конечности и логичное желание уснуть.       Утро в доме, где постоянно тихонько бурлит котёл, пахнет сушёными пряностями, и в окошко забирается ласковый ветерок, должно быть прекрасно, не правда ли? После пробуждения сладкий чай, обязательно малиновый, жареный хлеб с сыром, помидорами и неимоверным базиликом. А затем день полон трудов с пузырьками, склянками и травами. Должно так быть, и радовать душу магия, творящаяся под пальцами. Так изо дня в день прекрасное утро должен преследовать чудесный день и сотворить идеальную жизнь. И шаркать тапочками по полу, затереть лестницу своими следами, встречать зимние праздники, в пушистом халате греться у камина Мастерской. Весенние пробуждения наблюдать, летом — козочкой по полянам прыгать, да листик к листику, стебелёк к стебельку собирать. Осенью — тыквы проводить, мёртвым угодить, да зелья варить. Спасать заблудших, и видеть каждый миг, когда полная Луна в небе горит, а маленькое рыжее чудо у котла корпит. Было бы здорово. Да.       Но утром не хватает воздуха. Жадные глотки утопленника моментально заставляют проснуться. Солнечные лучи бьют прямо в слезящиеся глаза, не дают увидеть нападавшего. Рефлекторно пойманы холодные руки, длинные пальцы которых крепко сжимают шею, казалось, сейчас сломают её, коль не задушат жертву. Жалкие попытки разжать мёртвую хватку не пахли успехом. А воздуха всё меньше. В желании спастись ладони бьют по кровати, пока не находят собранный с вечера багаж. Ловят лямку и что есть силы бросают сумку. Она летит в предполагаемую голову убийцы, и с оглушающим грохотом падает на землю. Звук срабатывает так, словно в голове кто-то двери шкафа захлопывает. Солнце поднимает. Свет зажигает.       Всё пропадает.       И убийца, и мёртвые руки на шее. А рыжая находит себя зажатую калачиком у стенки кровати, дрожащую от бури в душе, всхлипывающую от страха, и держащую себя за шею, где горят льдом отпечатки длинных пальцев. А солнце только начинает блестеть первыми лучами на горизонте, и сумка, собрания, валяется на полу недалеко от кровати. Так что же это было?       «Надо поскорее убираться отсюда, иначе она меня убьет.» — единственное, что гудит в голове.       Котёл бурлит, и ветер веет за окном, но матушка ещё не проснулась, пока есть шанс убраться самостоятельно — его нельзя терять.       Затёртые ступени встречают босые ноги в последний раз. И запах сушёных трав их дома блуждает лёгкими последний раз.       Туфли из тонкой кожи, на низкой, деревянной платформе, только пятками сверкают. И всё дальше. Дальше от дома, от места, что было домом. Бежать без оглядки, что есть духу, что есть силы, пока частое дыхание не будет жечь внутренности. Пока голова от бега кружиться не будет. Пока колющая боль в боку станет нестерпимой. Пока деревянный не станет просто точкой на горизонте.       Осторожные, неуверенные шаги сменяет бег, и, словно перепуганная лань, следующий шаг ступает и Рыжая.       Вытоптанные, глиняные тропинки и дороги ближе к центру города сменили вымощенные плоским камнем дорожки. Хоть в ясном сознании удалось видеть только кадрами тот город, память услужливо подкидывала те урывки моментов ясности. Вот таверна, из которой бежала, она на самом краю. Следующим кольцом есть лавки со всякой нужной людям всячиной, от яств до ботинок, от одежды до трав и снадобий. Вперемешку с торговыми домиками уже встречаются таверны дороже той. Кажется, что и едой вкусной пахнет, теплом в комнатах, и сырость в углах да под окнами не прячется.       Осталось десять шагов и выход на основную площадь. Уже и фонтан, дарующий прохладу, видно. Брызги воды распыляться на маленькие-маленькие капли. На доли секунды они зависают в воздухе и преломляют в себя солнечный свет. Сверкают, словно волшебная пыльца фей. А позже, отдав свои силы, капли нежным туманом опадают в ждущий их бассейн, чтобы вновь подняться сверкающим облаком.       Перед фонтаном, наверняка, и церковь.       Пышно убранный храм отличается по виду от других строений вокруг площади. Острые пики, будто пронзают небо, а витражи на огромных дверях и окнах отбрасывают разноцветные тени на землю. Кажется, что церковь сияет изнутри и приглашает зайти прихожан.       Поистине магическое зрелище.       Завораживает нереальной красотой, будоражить кровь волнением. Так должно быть у всех желающих поклониться божеству в его доме.       Но сейчас — это другой страх. Страх рыжих ведьм. Страх перед Инквизицией. Кровь в жилах бурлит не из-за благоговения, а из-за смрада, что буквально прошивает тело насквозь. Руки и ноги дрожат так, что сил удержать равновесие — просто нет. Безвольная тряпичная кукла с ободранными крыльями беззвучно падает оземь. Короткие, быстрые вдохи, без возможности выдохнуть рвут лёгкие. А ядовитый запах горелой плоти уже живёт в теле: под кожей и в кончиках пальцев, под одеждой и среди кудрей. И между потрескиваний дров в костре слышен вой. Стоны боли, отчаяния, понимания, что никто не придёт на помощь. И её злость в чистом виде в выкриках проклятий от чистого сердца, и последнего желания души.       Перед глазами площадь, за фонтаном деревянная пика, там привязано почти мёртвое тело, а огонь всё горит. Потресканные от жара губы еле шевелится, изливаются кровью, но шепчут. Кожа покрыта огромными волдырями, сейчас лопнут, стопы и кисти давно обгорели до мяса. Кажется, уже и нет головы. Там остался только скальп, и ничего больше не напоминает рыжие кудри и прекрасное лицо. Страшная картина, что может ждать каждую рыжую. Страшна она и тем, что слова ведьмы долетают до ушей. — All a mori. — она говорит.       Но народ ничего не слышит, а только радостно пляшет. Они спаслись от ещё одной ведьмы, когда подожгли под её ногами хворост.       По лицу катится горькие слёзы обиды. Они жгут щёки так, как тот огонь жёг ведьме тело. И больно смотреть. И больно дышать. И больно понимать, что её тоже может ждать.       Глаза затопило, видно только мутную пелену. Видение времён прошлого площади пропало, и нету костра и ведьмы, и нету радующихся людей. Есть только плачущая рыжая на лестнице к храму, где должна объявиться её богиня. Она лишь эхом повторяет шепот своей предшественницы: — All a mori. — Ты в печали, дитя, я могу тебе чем-то помочь?       От неожиданного прикосновения к плечу и чистого голоса, разорвавшего паутину печали, по телу Рыжей пробежали мурашки. — Ох, простите за такое поведение. — расстроенная сразу обращает внимание на одеяние мужчины, отмечает рясу и пытается усмирить летающие мысли, чтобы дать правильный ответ. — Не стоит волноваться, — с усмешкой отмечает, — многих пробирают чувства на пороге храма. Он чудесен, не правда ли? — продолжает хлопать по плечу. — Да. — разворачивается в пол-оборота и дарит длинный взгляд мерцающему строению. — Вы пришли на вечернюю молитву? — внимательный взгляд преподобного никак не отлипал от гостьи. — Она будет после третьего колокола о седьмом часу. — Я пришла желая знаний, ибо слышала, что церковь учит врачевать. — священнослужитель отвёл глаза на высокую башню с колоколом и огромными часами, долго решая отвечать ему на вопрос или нет. — А-а-а-а-а, я-то думаю, что юная дева с таким печальным взглядом делает на лестнице церкви. Никак утратили кого-то, кому желали помочь. Понимаю. — и несколько мгновений двое беседующих провели в тишине, наслаждаясь ветром, что уже гулял улочками, тихо наблюдают, как течёт жизнь на площади, и каждый переваривает услышанное. — Обращайтесь ко мне просто — Святой отец. — наконец, разрывает тишину преподобный.       Вмиг, голову пронзают тысячи иголок, аж перед глазами юной жрицы плывёт молочно-розовый туман. В сознание проскользает Лоа, оповещает сладким, беззвучным шёпотом о своём присутствии, и перетягивает бразды правления обессиленным телом на себя. — Спасибо, Святой отец. — прекрасная актриса, отвечает даже не потеряв лёгкой дрожи в голосе, коей только что говорила хозяйка тела. — Приходите после вечерней, наши преподаватели зададут вам несколько вопросов. Если они вас одобрят, то сможете учиться, а платой за знания будет ваша помощь при храме.       Его слова скинули камень с плеч и разрешили вздохнуть легче. Если всё сложится гладко, то не надо беспокоиться ни о еде, ни о крыше над головой. — Я согласна, ещё раз спасибо, Святой отец.       Время тянется, как кисель. Тягуче-длинно. Каждая секунда, минута, час, кажутся такими невыносимыми, хоть волком вой. Приторная липкая сахарная паста оранжевого дня всё никак не может приблизиться к нужной точке. Лоа молчит, люди носятся городом, последние слова ведьмы всё блуждают коридорами памяти, не уплывают далеко, то и дело выныривают на поверхность. Печаль в том, что и тело не слушается. Отданное на пользования Верховной подчиняется её приказам, и остаётся только смотреть, как гость, через глаза-окна на тускнеющий небосвод в момент слабости Эрзулы. С безмятежных волн, по которым Рыжая дрейфует, в реальность вернул резкий, методичный треск, что повторяется. — Это же платье тебе не нужно? — в ответ на обеспокоенное метание Моры, в воздух задаёт вопросы Лоа. — Эх… — с тяжёлым вздохом, — уже не нужно. — Вот и славно. — отвечает также в голос, и продолжает рвать юбку на лоскуты.       Время тянется отвратительно долго сначала. А потом так стремительно быстро, словно кто-то затягивает пружину, и в один миг молниеносно бросает на пике натяжения.       Мора уже не живёт в своем теле, а так на правах гостя.       То «просыпается» среди экзамена, что устроили преподаватели медицины. В ступоре не может и слова молвить, полные глаза налитые шоком не понимают, что с неё хотят. Дрожащий голос просит повторить вопрос и благо, он был о травах.       То видит блик света на танцах, посреди площади, она веселится со студентами храма. Выпивает эль из простых бокалов в таверне рядом. И спит. Со всеми кого соблазняет. А потом находит себя всю грязную и заплаканную на маленькой койке крошечной комнатушки, в которых живут студенты. От этого на душе так невыносимо гадко. Так мерзко-противно, что по щекам катятся слёзы не Эрзулы, а Моры. Тот страх, пробужденный ещё в детском доме, облизывает пяты и не даёт о себе забыть. Так хочется тепла и уюта. Чистой любви, чтобы чьи-то глаза успокаивали и накрывали волнами заботы, а не то, что есть сейчас.       Ночами Лоа использует юное тело, под утро, плачущая она, шьёт куклы, и те куклы страшно похожи на людей.       Как пчёлы возле красного мака вертятся марионетки. Вокруг много людей и, казалось бы, Верховная исполнила желание своей жрицы.       Но всё это ложь! Грязная, как и само тело Рыжей. Марионетки лишь мусор, что вьётся рядом по желанию богини. И смрад разлагающейся, чистой, девичьей души уже настолько сильный, что сводит саму ведьму с ума.       Очередная оргия сегодня чувствовалась совсем по-другому. Чужие руки были особенно отвратительны, а враньё самой себе поставило последние точки. Или троеточие. Или это были рассыпанные маковые зёрна. В Рыжей что-то сломалось с таким треском, будто внутри разбилось зеркало. Изрезало осколками гниющий труп, что был ещё в начале лета прекрасной душой. Цветочек мака стал осыпать дурманящие лепестки. Растоптанные зёрна стали наркотиком. Маковое молоко заполнило рты всем, кто был с ведьмой в одной комнате. И закружились перед глазами уродливые тени. И мерзкие когти разрывали чужие тела. Кривые головы поглощают их частями, жуя отвисшей челюстью руки и ноги. И всё вокруг стало красным. Кровью окрасились стены и потолки. И бледное тело с рыжими кудрями.       Она стоит посреди комнаты, нежно улыбаясь алому дурману, что окутал весь трактир. И собственные кончики пальцев, даже не жгло. Такое спокойное — ЕЁ отражение, смотрит из зеркала. И такое свободной. — All a mori. — говорит Мора, пробудившая в себе силу огня, и сгорает в нём сама.