Глава первая, в которой Бродский лечит душу, а операторы связи, наоборот, лишают её покоя
19 августа 2022 г., 13:50
Так оно и будет: Приходят и уходят люди, Приносят улыбки, Приносят посуду, И любят, Каждую минуту любят. Курара — Так оно и будет
Вначале было бесконечное отчаянье, потом была ненависть, потом наступило равнодушие. А после… после я наконец-то пришел в себя. Я вообще не умею долго грустить. Все равно живет в душе уверенность в том, что все, что происходит — к лучшему, к счастью. Наверное, так было и в этот раз. Кай не позвонил ни вечером, ни через неделю, ни даже через месяц. Первые дни я ходил как безумный, беспрерывно поглядывая на телефон, искал его среди прохожих, скучал, тосковал. Больной от тоски и беспокойства, я не мог ездить на машине — мне казалось, что он рядом. Все вещи пахли им. Это было как помешательство, и, осознав это, я ощутил спасительную ненависть: меня кинули, использовали и кинули. Нутро шипело от злости, и отчаянно хотелось отомстить. Но ненависть меня совсем измотала — слишком непривычное для меня чувство, ведь я и обижаться толком не умею. А потом наступило равнодушие, и я, наконец, успокоился и расслабился: случилось и случилось, проехали. «Так оно и будет», — пел в наушниках Олег Ягодин, наполняя меня уверенностью в том, что это действительно так. Крутится, вертится колесо жизни — не остановишь. Пора и мне двигаться дальше. Две недели спустя я проснулся и понял, что мне полегчало. Вышел сонный, встрепанный на балкон, зажмурился от яркого солнца и рассмеялся. Жизнь вокруг, шум, движение. Как же здорово! Город жил своей жизнью, не обращая на меня никакого внимания. Что ему мои дела сердечные да душевные проблемы: у него таких, как я — тысячи. Миллионы! Ну и я тоже хорош. Расклеился как баба, ей-богу. Стоял чудесный август, до одури жаркий и влажный, как в тропиках. Все вокруг жаловались на давление и головную боль, а мне было хорошо. Я тогда вообще радовался всему — после моей затянувшейся депрессии это было как глоток свежего воздуха. Казалось, будто я начинаю жизнь с чистого листа. Отчасти так оно и было. Вопреки всему, это лето осталось в душе вовсе не шрамом или тяжелым воспоминанием. Оно просто жило во мне, проявляясь то более серьезным взглядом на вещи, то более вдумчивым отношением к жизни, то... Не знаю как, но чувствовал я его постоянно, будто носил с собой. — А ты повзрослел! — сказала маман, внимательно рассматривая меня. Кухня, мягкий зеленый диван, обои в цветочек и запах. У каждой квартиры он свой, но когда приходишь домой, к родителям, понимаешь все-таки, что уж этот запах ты узнаешь из тысячи. Запах детства, навевающий сотни приятных воспоминаний. Странно, ведь детство мое прошло совсем не здесь, но вместе с некоторой мебелью, занавесками, маминой заботой и папиной ворчливостью он как-то умудрился преодолеть две тысячи километров и добраться сюда. С тех пор, как переехал на свою квартиру, я редко тут появлялся. Не до этого было. Моя Лера совсем не нравилась родителям, а ей не интересны были мои старики. Я не собирался выбирать что-то одно и старался подстроиться под всех. Но как-то получалось, что времени не остается именно на родителей. Теперь все было по-другому. Казалось, вкуснее чая, чем на родительской кухне, мудрее папиных наставлений, смешнее маминых шуток ничего и быть не может. Поэтому в этот август я часто после работы спешил Домой. Именно Домой, с большой буквы. Работал взахлеб, увлеченно. Никогда ещё работа не приносила мне такого эмоционального и физического удовольствия. И дети, дети... Они лечили душу своим смехом, своей непосредственностью, своей чистотой. Рядом с ними я чувствовал, что не настолько пустой и бесполезный, как показалось мне в деревне. Я такой же, как они, просто немного забылся, заработался, слишком много пропустил через себя людей, мыслей и эмоций. Нужно отбросить все наносное и ненужное, прислушаться к себе и тогда, о счастье, вот он я — настоящий, искренний, солнечный. Мы все такие, только иногда так непросто об этом вспомнить. Для себя я точно решил: этот год, такой расслабленный и счастливый — последний. Как только я отправлю уже выросших под моим надзором малышей в школу, буду искать что-то более серьезное. Дело было вовсе не в зарплате или престиже. Я относился и к первому, и второму абсолютно спокойно, даже, можно сказать, равнодушно. Как фанат ярких ощущений и впечатлений я рано понял, что чем больше у тебя денег и чем больше отлажен твой быт, тем меньше ты наслаждаешься настоящей, полной жизнью. Ты теряешься в этой трясине ложных «надо-должен-пора», и жизнь в итоге теряет все краски. Не то чтобы я был совсем безответственен — у меня были определенные обязанности перед родителями, перед детьми, перед любимой девушкой… И, конечно, к ним я относился со всей серьезностью, но все же лишнего на себя не брал, стараясь сохранить пространство для свободы и экспериментов. Мне вполне хватало того, что есть: с квартирой помогли родители, на машину заработал сам — что ещё нужно-то? Лера, конечно, так не считала, поэтому и ушла потом к кому-то более серьезному и обеспеченному. Что ж, каждый прав по-своему, и я отпустил ее, искренне пожелав напоследок удачи. Так вот, карьерный рост и высокая зарплата меня не интересовали, и сейчас меня тошнило от мысли, что я мог бы срубать неплохие бабки, проводя частные консультации и щекоча самолюбие какого-нибудь дурачка-толстосума. Я вдруг четко осознал, что, расслабляясь на работе, только теряю время. Нужно было искать дело, где я действительно нужен, где мои знания и достоинства будут полезны. Именно такая работа и принесет мне все то, что я до этого отчаянно пытался найти в самых злачных местах и подвалах жизни, среди опустившихся и неприкаянных. Все просто, только вот до встречи с Каем я не мог во всем этом разобраться. Прежние обида и злоба прошли. Я уже отчетливо осознавал, что не один Кай виноват в нашей грустной, тревожно неоконченной истории. Да, не позвонил, пропал. Но я тоже хорош. Кто мешал мне довезти его до дома? Кто мешал узнать хоть какие-то его данные? Он трус, но и я труслив не меньше. Слишком уж большое было противоречие: Кай и город, Кай и обычная повседневная жизнь. Это не умещалось в моем сознании, пугало, сбивало с толку. Тогда я так и не нашел в себе силы его преодолеть и спихнул всю ответственность на Кая: пусть все будет так, как он решит. Он и решил, практично и серьезно, как и все что он делал — поставить точку на этих странных, бесперспективных отношениях. Впрочем, сейчас я вспоминал о нём уже спокойнее, без прежнего надрыва и тоски. Я даже спрашивал себя: а был ли Кай? Его образ в памяти теперь казался слишком красивым и поэтичным. Нереальным. Он приходил ко мне все реже — уже не воспоминанием, а вдохновением. Я придумывал про него сказки и рассказывал перед сном детям. Приоткрыв рот и ловя каждое мое слово, они слушали истории о путешествующем в своих фантазиях мальчике, который видел мир по-другому. И только ночами я зачастую долго не мог уснуть, переживая: как там он? Есть ли рядом с ним кто-то, кто защитит его от страхов перед кошмарами и ночной темнотой?* * *
Осенью я душевно окреп настолько, что меня потянуло к людям. Не ко всем, конечно. Многих я поудалял из телефонной книжки сразу же после приезда, не собираясь продолжать общение. Но по одной компании я точно соскучился. Приветливая улыбка Марго, дружные восклицания Ника и Полли, даже ворчливый Фил отчего-то мне очень рад. Наше любимое уютное кафе, где по субботам официанты специально стерегут для нас столик. Я чувствую себя как дома. Юрист, два архитектора-дизайнера, экономист и психолог — компания у нас довольно разношерстная. Где же та точка пересечения интересов, что свела нас вместе? Ну, конечно, общий друг-переводчик. Всех нас когда-то собрала и сплотила Люка, и я до сих пор удивляюсь, что у неё за чутьё на людей… Нашли же общий язык, поладили. И даже когда Люка укатила в другой город с мужем (который, кстати, нам совсем не нравился!) ничего не изменилось. Мы не были близкими друзьями в привычном смысле этого слова. За годы знакомства мы знали про частную жизнь друг друга поразительно мало. Некоторое и вовсе оставалось загадкой. Но, на удивление, это как раз и было огромным преимуществом: никаких сплетен, никаких слёз в жилетку, никаких ожиданий и разговоров за жизнь. Мы собирались вместе просто отдохнуть, отвлечься от повседневности. Говорили о культуре, о мире, о философии и эзотерике, о жизни и смерти — обо всем на свете! Спорили, обсуждали, смеялись. И даже несмотря на то, что каждый оставался при своем мнении — все были довольны проведенным вместе временем, ведь каждый уносил в свою обычную жизнь что-то хорошее и светлое, оставшееся от этих посиделок. В этом я был уверен, иначе наша дружная компания не продержалась бы вместе так долго. Вот и сейчас никто не спрашивал меня, где я пропадал так долго, ведь знали: захочу — расскажу сам, не захочу — значит, не так уж это важно. — А мы тут, Май, о насущном, — сразу вводит меня в курс дела Марго, — у Фила котейка появился. Поэтому начали мы, конечно, с важного обсуждения «Кастрация. Все за и против». Фил недовольно смотрит на Марго. — Только через мой труп! — красноречиво цедит он сквозь зубы. — Ага, я посмотрю на тебя, когда он начнет метить твои любимые тапки! — И орать по ночам, будто вызывает сатану! — смеется Полли. — Мы такое проходили! — Ребят, ну скажите вы, что эти бабы ничего не понимают в важных вещах! — тонущий в бесспорных аргументах Фил ждет мужской солидарности от нас с Ником. — Ой, дайте хоть отдышаться и в себя прийти! — улыбаясь, я зову официанта: что-то подсказывает мне, что сидеть сегодня мы будем допоздна, поэтому с заказом я определяюсь быстро: — Два латте, пожалуйста, и десерт с фисташками. Официант записывает заказ и уходит, а я довольно оглядываю всех присутствующих. Как хорошо, что у меня есть такая компания, как хорошо, что можно прийти сюда и просто поговорить, забыв на время все печали и огорчения. — Ребят, я по вам ну ужасно соскучился! Всех бы расцеловал! — радостно заявляю я. Марго на мое громогласное признание в любви показательно закатывает глаза, Фил крутит пальцем у виска, а Полли шлет мне воздушный поцелуй в ответ. — Да ладно, друг, мы тоже гадали, где ты пропадал так долго, — говорит за всех честный и искренний Ник. — С тебя рассказ о том, как там Люка! — вставляет свои пять копеек Марго. Ну вот и все, теперь можно и о кастрации. За окнами кафе был теплый сентябрьский вечер. Удивительно прекрасное межсезонье. Ещё по-летнему хорошо и легко дышалось, уже по-осеннему хотелось горячего чая, поэзии и светлой грусти. За это я и люблю сентябрь.* * *
Ещё осенью совсем не спится по ночам. В тишине и одиночестве я наслаждался чтением. Той ночью на коленях у меня лежал томик Бродского: «Девушки, которых мы обнимали, с которыми мы спали, приятели, с которыми мы пили, родственники, которые нас кормили и всё покупали, братья и сёстры, которых мы так любили, знакомые, случайные соседи этажом выше, наши однокашники, наши учителя, — да, все вместе, - почему я их больше не вижу, куда они все исчезли». Я сидел и наслаждался полудремой, навеянной этими строчками, и думал о том, что, наверное, в этом и есть ускользающая и таинственная красота жизни. Нам кажется, что все тут наше: люди, мысли, чувства. Но вот они приходят и уходят, и ты ничего не можешь сделать. Можешь только наблюдать, как все это проносится мимо. Наблюдать и наслаждаться тем, что имеешь, и тем, что все теряешь. Мои лирические рассуждения прервал телефонный звонок, и я подозрительно покосился на незнакомый номер. После «большой чистки» такие мне часто трезвонили. Судя по времени, это был какой-то клубный псевдо — друг, который в разгаре веселья вдруг вспомнил о моем существовании. Подумав секунду, я все же ответил — в конце концов, если это действительно так, то самое время с ним распрощаться. — Алло! Ожидая клубный шум на бэкграунде, я удивился загадочной тишине в трубке. Посмотрел на экран — нет, звонок не сорвался, секунды бежали, отсчитывая время разговора. — Алло! Вы слышите меня?! — Привет, — вдруг выдохнула трубка мучительно знакомым голосом. Неужели он? Все внутри напряглось от сомнений и ожидания. Трубка опять молчала. — Кай, это ты? Ты? — осторожно, как по лезвию ножа. Или мне, дураку, показалось? Но незнакомец уже сбросил звонок. Чертыхаясь от волнения, я бросился перезванивать, однако неприятный женский голос сообщил, что абонент находится вне сети. — Твою мать, — матюгнулся я, отшвырнув телефон в сторону. Он или не он? А если показалось? Сейчас я не знал, какой вариант лучше. Незнание мучительно, но лучше так, чем знать, что звонил действительно он, а я больше не смогу ему дозвониться. Собирая разлетевшийся телефон, я пытался успокоиться, и думал, чем занять оставшееся до утра время. О сне не могло быть и речи.
