Бродячий цирк

Хенджин устало плюхается на мат, поднося к губам горлышко бутылки с водой. Блаженство похлеще алкоголя от одного глотка в задыхающееся горло. Рядом опускается Минхо. На его висках можно заметить поблескивающую влагу, но он явно не вымотан настолько же в край, как Хенджин. Джисон падает лицом в ковер с глухим стоном. Ли откидывает голову на стену, и Хван очень старается не смотреть на его открытую шею с натянутой кожей. Он снова прикладывается к воде, восстанавливая дыхание. Уже несколько дней подряд Хенджин приходит сюда после работы, входит одновременно с выходящими из зала зрителями и встречается глазами с ухмыляющимся довольно Минхо, жмет руки каждому и приветливо улыбается в ответ. Затем, переодевшись, они направляются в эту часть шатра, где разбредаются каждый по своим заданиям, и Хенджин встает в носках на край мата, разминаясь. На второй день он купил себе кроссовки и легинсы, но предпочел заниматься без обуви. Он продолжает носить серую футболку Минхо, надеясь, что все верят, будто попросту не успевает купить себе новую. И во всем его доме нет ни одной другой. Она широка ему, особенно в плечах, но это так чертовски удобно, что Хенджин с блаженствующими стонами разминает шею и плечи, ощущая ее грубую, но такую приятную ткань, шуршащую по телу. Затем они садятся на коврики, и Хенджин очень честно закрывает глаза и слушает голос Минхо, не представляя ничего другого. — Ложимся на спину, поднимаем ноги под прямым углом. Движения наискосок вверх и вниз: раз, два, три, четыре. Хенджин пытается отдышаться после этого, кладя ладони на горящий огнем живот, и вовсе не вслушивается в тяжелое дыхание сбоку. Когда тянут подколенные связки, он ложится лбом в коленки, тихо шипит сквозь зубы, проходясь рукой по натянутым до звенящей боли икрам. Джисон тянется с кряхтением, Минхо тянется в гробовом молчании. Хенджин поворачивается в его сторону только чтобы проверить, дышит ли он, и вздрагивает животом, когда видит ответный блестящий взгляд. Ли преступно-законно лежит щекой на ноге, разглядывая соседа по коврику. Хенджин копирует его позу, и ему плевать на тянущую боль под коленками. Он мягко разводит ноги в «бабочку» и, как его соседи, с угрюмым лицом сжимает свои ступни, изо всех сил стараясь делать вид, что ему «тянет». Получается не очень долго. В какой-то из дней Минхо молча встает на четвереньки перед ним, кладет обе ладони на его колени и с силой давит, растягивая в стороны. Хенджин сжимает свои ступни почти до боли, задерживая дыхание, и фокусирует плывущий взгляд на макушке Ли, чтобы не смотреть вниз. Все это летит крахом, когда Минхо поднимает голову. — Дыши. — Хенджин послушно делает вдох, и его ноги дрожат не от напряжения, а от запаха разгоряченного Ли. — Больно? Хван дергано кивает, и это честно. Ему больно от аромата этих духов. Минхо кивает и отпускает его ноги. Хенджин выдыхает нисколько не разочаровано. Однако что-то во взгляде Джисона, про которого снова все забыли, подсказывает, что актер из него так себе. На следующий день Минхо приносит мягкий кубик и подкладывает под ступни Хенджина, а затем давит на колени снова. Хван мычит, опуская голову, и внезапно понимает, что там может тянуть в этой их бабочке. Они продолжают делать это каждый день, и Хенджин почти привыкает. Он тщетно надеется, что никто, кроме Хана, не заметит, как он подается чуть вперед носом, чтобы вдохнуть побольше аромата чужих волос. После базовых упражнений Минхо раскрывает схематично начерканный карандашом сценарий их номера. Джисон ноет, но укладывается на мат. Хенджин долго прикидывает, как бы ему так лечь, чтобы его задница не торчала перед лицом Минхо, и в конце концов ложится на спину, тут же запрокидывая ноги вверх. Это несложно, он подолгу стоял в «березке» раньше и без рук. Ему не известно, где находится ладонь Ли, поэтому просто кидает свои ноги за голову, перенося вес полностью на лопатки и шею. Слышит изумленный «Оу», ощущает непривычную, но вполне терпимую боль в шее и пояснице, а затем касается кончиками пальцев пола. Он не видит, но может представить, как это выглядит со стороны. И быстро разгибается, краснея. — Извини, я переборщил. Не ударил тебя? Минхо смотрит на него удивленно, но почти моментально ухмыляется. — Все отлично. В следующий раз постараюсь успеть поймать твою ногу. — Что там? — орет Джисон из своего согнутого положения. Расправившись и развернувшись, спрашивает. — У него получилось дотянутся до руки? — И даже сильно ниже. — расплывается в улыбке Минхо, а Хенджин только краснеет под их взглядами. Их тренировки становятся интенсивнее. Точнее, как вскоре замечает Хван, они просто перестали его жалеть. Теперь он встает вместе со всеми на групповой танец, без особой надежды продолжая бормотать «я же ничего не умею, вы тренировали его месяцами, я вас теперь не догоню». Феликс мягко склоняет голову набок: — Брось, никто не потребует от тебя идеального исполнения. Ты еще очень не скоро начнешь выходить с нами и не обязан торопиться. Просто потанцуй как получится, повторяй за всеми. — Это очень глупо. Танцы так не учатся. — Как учили тебя? Хенджин клялся себе не говорить об этом, чтобы не спровоцировать новых расспросов. Но Феликс улыбается ему нежно и искренне. Он весь совершенно плюшевый и почти по-девичьи ласковый, что в сочетании с низким голосом придает ему совершенно волшебный образ. Хенджин быстро сдается. — Мы стояли ровным рядом у станков. Важно было правильно ставить ноги, знаешь, буквально каждую ступню проверяли. Тут вы все стоите почти свободно. В порядке, но относительно расслабленно. Это ново для меня. Я не знаю, как мне встать, чтобы не чувствовать тут себя…вот так. — Хенджин хлопает себя по бедрам, надеясь, что это уже достаточная демонстрация «этого» чувства. Феликс не торопится отвечать, а на звук хлопка чуть оборачивается Минхо. Он стоит впереди, конечно, с его-то пластикой. Хенджин вызывающе дергает подбородком, но Ли только скользит по нему взглядом и отворачивается. Это еще обиднее. Лучше бы высказал что-то свое, ядовитое, и Хван бы ответил. — Если тебе неловко стоять, может, станет легче, когда мы будем танцевать? — предполагает Феликс, и Хенджин, улыбаясь, кивает. Чан запускает музыку. Парни двигаются слаженно. Движения отрывистые, резкие, под стать песне. Непривычно. Построение регулярно меняется, Хван путается. Феликс намекающе кидает взгляды, но едва ли это помогает. Он чувствует себя запутавшимся. Невозмутимо и молча Сынмин передвигает его за плечи, сам сбиваясь. Хенджин не успевает сказать ни слова, его закручивает, такт слишком быстрый для него, а хореография… Он не совсем понимает, что это. Это явно не классика, и лишь местами похоже на танцы, что он видел когда-либо. Давнее дает о себе знать, Хенджин быстро подхватывает за остыльными, равняется на тех, кого видит спереди, и даже иногда не заваливает все. Хенджин чувствует себя отвратительно и стыдно, но его тело почему-то ощущается прекрасно. По венам течет тяжелыми толчками кровь, мозг застилает почти эйфория от выброшенных гормонов, в сознании блаженная пустота. Нет тревожных мыслей, нет времени на оценку и анализ, есть только быстрый ритм движений, за которым, чтобы поспеть, нужно выложить свои физические способности на максимум. Маячащая спереди спина Минхо отвлекает на секунды, но Хенджин слишком сосредоточен на том, чтобы повторить движения его ног. Изредка получается. Пытается сконцентрироваться на руках — и спотыкается о чью-то ногу. Вываливается из построения, ловит обеспокоенные, но не осуждающие взгляды, и вклинивается снова, даже если криво, даже если неправильно, дотанцовывает последний припев. Когда он опускает руку и закрывает ноги, ему кажется, что оглушен. По крайней мере, тишина в ушах настолько звенящая, что Хенджин не слышит своего тяжелого дыхания, только чувствует, с каким трудом легкие выталкивают разгоряченный воздух. Касается пальцами живота, где что-то колет неприятно. И ощущает бьющийся пульс под пальцами. Сидеть на месте невыносимо, и он усталыми ногами просто ходит по кругу, вдыхая с почти болезненностью, приглаживая волосы и собирая пальцами пот. Футболка Минхо на нем вся пропитана влагой. И это не должно бросать его в еще больший жар. Постепенно мир перестает казаться звенящей пустотой, и Хенджин находит остальных взглядом. По крайней мере, он выглядит не хуже всех. Джонин, солнышко такое, подает ему бутылку с водой. Хван улыбается и находит глазами ближайшее мягкое место. Он устало плюхается на мат, поднося к губам горлышко. Блаженство похлеще алкоголя от одного глотка в задахающееся горло. Рядом опускается Минхо. На его висках можно заметить поблескивающую влагу, но он явно не вымотан настолько же в край, как Хенджин. Джисон падает лицом в ковер с глухим стоном. Ли откидывает голову на стену, и Хван очень старается не смотреть на его открытую шею с натянутой кожей. Он снова прикладывается к воде, восстанавливая дыхание. Минхо рядом нервирует. И чем сильнее проясняется его голова, тем сильнее не дает ему покоя сидящий рядом. Хенджин чувствует кожей, не поворачивая головы, его присутствие. Ему кажется, словно оно давит, но он знает, что на самом деле давят на него его взбаламученные встряской гормоны. Он знает, что захочет отрезать себе язык после, но все же спрашивает: — И все-таки: почему ты здесь? Минхо поворачивается почти лениво, выдавая себя: он ждал этого. — Платят неплохо. — слетает с его губ насмешливое. — Неужели? — отвечает тем же Хенджин. Минхо не собирается отвечать. Разглядывает его словно из ленивого интереса. Наверняка зная, как тяжело Хвану не потеряться под этим прямым взглядом. — Ты любишь танцевать. — Как и ты. — Ли чуть наклоняет голову, его челка прикрывает глаз. Он смотрит словно бы сонно, совсем незаинтересовано, и Хенджин нервно перебирает ногами, надеясь, что это останется незамеченным. Напрасно. — Ты уже выяснил, что я занимался классикой. — чуть раздраженный, идет настойчивее Хван. — Что насчет тебя? Минхо улыбается. Правда. В блестящих утомленных глазах нет насмешки или сарказма, за ресницами только теплота и усталость. Его улыбка растягивает губы не вверх, а только в стороны. Уголок упирается в щеку, образуя крохотную ямочку. — Я мечтал стать певцом. — произносят губы напротив глаз, и Хенджин вспоминает, что он не дантист. — Эм. — выпрямившись, он поводит глазами вокруг, пытаясь собрать извилины в один мозг. То, что он невольно замечает, что Джисон, не став дожидаться их, пошел заниматься в компании Чана и Бина, никак не помогает. — Почему не стал? Минхо ухмыляется. Такая ухмылка обнажает его зубы, но не образует ямочку, а Хенджин понятия не имеет, зачем ему потребуется классификация способов изменения рта Ли. Но это определенно очень важно. — Сколько зарабатывают честные певцы обычно? — спрашивает он в ответ. — А ты честный танцор? — переводит стрелки Хенджин. Ему нравится выражение на лице Минхо до чертовых поджимающихся внутренних органов. — Вряд ли. Зато я не только танцор. Местами я жонглер, местами я ведущий, местами я актер. — Но хотел бы петь? Минхо отводит глаза не в смущении и не в стыдном молчании. Он только задумчиво проходит взором по окружающей их комнате, по каждому из членов их труппы. — Заменив все, чем занимаюсь сейчас — нет. Хенджин чувствует пробирающую искренность от этого ответа, и на него обрушивается тихая, словно боящаяся саму себя спугнуть радость — Минхо позволяет себе откровенность рядом с ним. Ему хочется дать что-то равноценное. Ли поднимается на ноги и подает руку. — Если мы не вытащим Джисона из компании плохих парней, они сделают его рэпером и качком. — Это плохо? — Хенджин усмехается так же, как это делает Минхо, и ловит блестящий ехидный взгляд. — Нет, но если он перестанет быть малышом, я не смогу его поднять. Или ты уже решился заменить его в нашем номере? Хенджин так хочет ответить «да», но только приоткрывает рот, а затем прикусывает губу, опуская взгляд. Минхо хмыкает вовсе не обидно и подзывает Хана. Выступить с ними — значит, покончить с прежней жизнью и вступить в их труппу — Хенджин это понимает. На премьере новой программы вполне могут оказаться его знакомые, коллеги. Ему придется объяснять родителям как так вышло, что он променял перспективную карьеру на сомнительную судьбу циркового артиста. И не проговориться, что с этим непосредственно связан один необычайно красивый парень, похожий на кота. Они занимаются допоздна, и, когда выходят из гримерной, вновь выглядящие, словно обычные, нормальные люди, Хенджин вспоминает о своем желании подарить что-то взамен. Даже если это будет всего лишь разговор. Он долго мнется у входа, поглядывая на макушку Минхо, открыто смеющегося над чем-то в телефоне Чана, и ищет в себе подходящие слова. Мимо проходят Джонин с Сынмином, чему-то одинаково нежно улыбающиеся в тихом разговоре. Хенджин тепло кивает им на прощание. Чанбин прислоняется плечом к косяку рядом. Он ждет Феликса, как и всегда. Они перебрасываются ничего не значащим, но теплым, дружественным диалогом, и Хенджин как никогда рад, что смог вписаться в эту ненормальную компанию. Когда к ним подходит Феликс, смывший макияж и ставший Ёнбоком, Чанбин зовет Хвана с ними, но Ликс низким шепотом что-то вещает тому, и они оба вспоминают об очень нужных делах, куда им срочно нужно именно вдвоем. Хенджин кивает, почти даже не дергаясь слишком сильно. Они уходят, а он остается пялиться. Минхо с Чаном поднимаются последними и направляются к выходу. Бан ловит взгляд Хенджина, который, наверное, выглядит слишком лихорадочным, и хватается за голову: — Черт, парни, я не выключил генератор! — Что за генератор? — переспрашивают они одновременно. — Ну этот, генератор, который генерирует…всякое. Вам не понять, знаете, это все так сложно. — Ерунда, мы поможем. — произносит Хенджин, и в ответ Крис смотрит на него так, словно хочет чем-то тяжелым запустить. Хван тут же замолкает, понимая… — Мне будет несложно тебя подождать. — говорит Минхо, и Чан тут же как-то по-мамски всплескивает руками: — Нет! Нет! Там… очень долго возиться. — Тогда я помогу… С лицом разъяренной шиншиллы Бан практически выпихивает их вдвоем из шатра. — Я справлюсь, вы идите! Идите оба и даже не думайте обо мне! Оказавшись на улице, Минхо хмурит брови. — Я думаю, ему нужно побыть наедине с собой. — с умным видом постановляет он. «Или скорее, мне нужно побыть наедине с тобой» — мысленно дополняет Хенджин, пытаясь не словить паническую атаку. А Чан умнее их обоих. Они направляются куда-то в неясном молчании. Темный дворик не выглядит ни романтичным, ни хотя бы располагающим к диалогу. Но, скорее, дело в том, что у Хенджина трясется примерно все. Он просто продолжает идти следом за Минхо, пока они не останавливаются у вагончика. — Здесь я живу. — сообщает Минхо. Хван дергано кивает, пытаясь вспомнить слова, что он там пытался придумать в шатре. Бесполезно. Он не хочет прощаться и не может придумать предлог, чтобы пойти дальше. Минхо тоже не торопится идти спать. Они просто стоят напротив двери в кошмарно неловком молчаниии. Хенджину уже кажется, что будет проще умереть, чем решиться, когда Ли ворчливо спрашивает: — Ты собираешься звать меня куда-то, или я пошел к своим кошкам? — …К кошкам? — словно пришибленный, мозг чрезвычайно медленно анализирует сказанное. — Да. У меня их три. Запомни это. — Э, кхм, хорошо. Я запомнил. — Хенджин мучительно пищит, разглядывая очертания вагончика за его спиной, пытаясь угадать, где же там эти три кошки помещаются. Минхо очень тяжело и показательно вздыхает. — А. Эм. Да. Я хочу… Мы можем… Если ты хочешь. Пройтись вон, — разворачиваясь, Хенджин неопределенно машет рукой в сторону единственной знакомой улицы. — А что там? — Минхо из-за его плеча скептично смотрит на черноту впереди. — Там…ну, ничего. Но я не знаю…ничего другого. Ли жмет одним плечом, кидает краткое «Мне нужна минута» и заходит в вагончик. Из приоткрытой на секунду двери раздается разноголосое мяуканье. Хенджин вовсе не отсчитывает секунды, но спустя 47 с половиной дверь открывается снова. Минхо появляется без сумки и с двумя куртками — на плечах и в руках. — Покормил Суни, Дуни и Дори. — поясняет он, накидывая вторую на Хенджина. — Я думал, ты здесь живешь долго. — предлагает он тему раньше, чем Хван успевает воспротивиться заботе. — Да, я тут родился. — Даже так… Почему тогда ты совсем не знаешь город? — Он очень большой. — Я видел больше. Хенджин таращится на закрытые на ночь витрины. — Домосед? Хван кивает, улыбаясь. — Я тоже. — Но разъезжаешь по миру. — Да, а что тебя смущает. Цирк — мой дом. — О. Удобно, наверное. — Очень. На этот раз возникающая тишина вовсе не кошмарная. Хенджин ощущает ее, скорее, как спокойную, тихую возможность прислушаться к ночному городу. — Я хотел рассказать. — вспоминает он. — Передумал? — Нет… — Тогда почему «хотел»? — Ну. Хорошо. Я собираюсь рассказать. — Тогда говори. Погоди, ты пьешь кофе? — Я работаю с утра до вечера, а затем тренируюсь с вами до поздней ночи. Конечно, я пью кофе, иначе как бы я держался. Минхо кивает и заныривает в переулок, находя там вывеску «Coffee&Food 24h». Они возвращаются на улицу с двумя стаканчиками. — Итак? — Ли поднимает бровь, прикладываясь губами к трубочке. Хенджин отворачивается и прочищает горло, вовсе не для подготовки к разговору. — Ну, в три года меня отдали на классическую хореографию… Минхо слушает, не кивая и не угукая, не переспрашивая и не комментируя. Словно пропадает в своих мыслях, но когда Хенджину кажется, словно он его вовсе не слушал, оказывается иначе. После того, как он замолкает, Ли задумчиво спрашивает: — Как ты пережил то, что тебя отказались взять в балетную школу? Хенджин ненадолго зависает от постановки вопроса. — Я был ребенком. — говорит он в конце концов. — И? — Ну… Я поревел немного. — Это хорошо. — Минхо прикладывается к трубочке снова. — Что ты чувствовал, когда пришлось остаться в младшей группе, в то время как твои одногруппники пошли дальше? — М-м… Наверное, я тогда не воспринимал это так. Сейчас обидно. Тогда было просто грустно. — Ты не скучал ни по кому? — Э, нет, знаешь, я не завел себе там друзей. Минхо никак не комментирует, только смотрит так, что Хенджину совсем не стыдно этим делиться. — Что ты делал дальше? — О…это будет сложно вспомнить. Я посещал много кружков. Кажется, там были и оригами, и художественная, и музыкальная школы, и всякие танцы, хип-хоп, например, помню. — Ничто не пришлось по вкусу? — Наверное. Я нигде не задержался. — Кроме? Хенджин усмехнулся себе под нос. Минхо уже понимал его лучше него самого. — Мне понравилось в цирковом кружке. — Вот как. Хвану не надо было поднимать взгляд, чтобы знать, что тот ухмыляется, но он все равно это сделал. Блестящие в темноте глаза и сомкнутые вокруг трубочки губы немного сбили его с мысли. — Чем вы занимались там? — Много чем. Нет, правда. Мне больше всего нравились дни гимнастики. — Как неожиданно. — ласковым сарказмом отозвался Минхо. — Заткнись. — беззлобно посоветовал Хенджин. — Были дни акробатики, ее я любил меньше всего. — Чем не нравилась? — Страшно было. И была одна девочка, которая была выше меня на три головы, хотя не сильно старше, и она все время была лучше меня. — Детская травма, приведшая к гомосексуальности? — Чт… НЕТ, Минхо! Я такого не говорил! — Я просто предположил. — пожал тот плечами. — Это было не настолько травмирующим, просто обидным. — А ты не стал отрицать. — заметил Ли, и Хенджин ненадолго оставил рот приоткрытым. — Слышишь, ты! — легко и не больно он толкнул того кулаком в живот. Минхо ухмыльнулся в ответ, и это была яркая, открытая усмешка, почти улыбка. Хенджин не мог не ответить тем же.