Акт 2. Глава 60.
16 ноября 2022 г., 19:35
Глава 60
Зеленые. Синие. Желтые. Красные. В пачке были самые разные. Упаковка, наполненная капсулами всех цветов радуги. Глаза разбегались по их контрастирующим цветам. В упаковке было много капсул. Много, но недостаточно. Надавив на одну из них, Пегги выдавила таблетку. Та упала, начав кататься по столу. Девушка не отрывала от нее взгляда, пока та не завершила нарезать очередной круг и не остановилась. Следом за ней она выдавила из пачки еще капсулу. Затем еще. Одна за одной, она оставила упаковку пустой. Выкинув пачку в урну рядом, девушка открыла следующую. Все такую же, переполненную разноцветными препаратами. Потерев ее в руках, Маргарет начала извлекать содержимое и из этой пачки.
Стол перед ней уже полнился разноцветными таблетками. Они перекатывались по его поверхности, врезаясь друг в друга и причудливо расползались по столу. Те, что откатывались слишком далеко, Маргарет пододвигала ближе рукой. Их было много. Несколько десятков. Двадцать? Тридцать? Нет, куда больше. Целый стол успокоительных и транквилизаторов. Так много, что от их количества разбегались глаза.
Взглотнув тяжелый комок в горле, Маргарет положила руку на живот. Ее мутило. Это все не проходило бесследно. Боль в районе сердца щемила нещадно, будто подергивая ее нервные окончания. Натягивая их, как струны скрипки и принимаясь раздирать. С каждым днем терпеть ее становилось все труднее. Меньше всего ей хотелось отвечать на извечные вопросы коллег о ее самочувствии. Теперь каждый считал своим долгом влезать поближе, интересуясь, как ее здоровье. Она постоянно оставляла эти вопросы без внимания. А что ей было ответить? Она стояла на грани, за которой ничего не было. Это было ее наказание. Наказание за все, что они делали.
И скрыться от этого внимания было уже нереально. Беременность все усложнила. Первой ее заметила Мойра, как ни странно. Доктор Майерс так четко и ясно подмечала все симптомы, что выпалила диагноз уже на первом месяце. Ее строгий взгляд цеплялся за все странности, появившиеся в поведении Пегги. Словно ничего не могло ускользнуть из холодного, расчетливого внимания Мойры Майерс.
— Вам так претит запах? — перемешивая два раствора, сливавшихся в неприятную на вид сероватую смесь, спросила тогда Мойра. Оставив в покое колбы с раствором, она сняла с глаз очки химзащиты и стянула с рук перчатки, устремив взгляд на Пегги.
— Да. — скривила лицо Маргарет. — Жуткий запах.
— Доктор Крюгер, — повернулась Мойра к стоящему в другой стороне лаборатории Виктору, который подбирал скальпели для операции. Сравнивал размеры, мыл их, обрабатывал антисептиками. — вы чувствуете запах?
— Какой? — недовольно нахмурив брови, переспросил Крюгер, даже не обернувшись. Все его внимание было приковано к блеску скальпеля в его механизированных кистях.
— О, неважно. — отмахнулась Мойра, оставив Виктора в покое наедине с хирургическими приспособлениями, бывшими ему, будто бы, роднее, чем все люди вокруг.
— А что? — потирая грудь в районе сердца, уточнила Маргарет.
— Выпрямите спину, Пегги, — словно приказывая, обратилась к ней Мойра, но затем, подметив свой тон, выказала на лице дружелюбную улыбку, изображая свое извечное добродушие. — пожалуйста.
— Зачем?
— Ну же! Не сутультесь! — она прикоснулась рукой к ее спине, проведя ладонью по ней. Маргарет невольно выпрямилась, вздрогнув. Мойра присмотрелась к ней, оценивая ее взглядом, словно в первый раз. Внимание женщины остановилось на груди Маргарет. — Нет, не показалось. — утвердительно кивнула Майерс.
— О чем вы? — отступила на шаг Пегги, смущенно поджавшись и покашиваясь на осматривающую ее Мойру.
— Вас в последнее время не мучает усталость? Тяжесть? Спазмы? — поглаживая подбородок, обрушилась на нее с вопросами Майерс. — Как насчет тошноты? Неполадок с пищеварением? Головных болей?
Приподняв бровь, Пегги недовольно уставилась на Мойру. Она, конечно, преувеличивала, но была права. Маргарет часто мучало тяжелое состояние в последнее время. Они перерабатывали. Тяжесть операций и жертвы, на которые они шли, отражались на ее состоянии. Девушка часто чувствовала себя ужасно. Доселе она списывала это на стресс, переработку или же на злополучное злоупотребление кофеином.
— Может быть. — недоверчиво кивнула Пегги. — А что?
— Извиняюсь за деликатность, вам не казалось, что у вас нарушился менструальный цикл? Как в этом плане? — достаточно дерзко спросила Мойра, вызвав смущение Маргарет.
— Если вы намекаете, что мне нужен отпуск, чтобы снять стресс из-за нашей работы, я боюсь, что у меня еще слишком много дел. — фыркнула Пегги, недовольно переглядываясь с Мойрой.
— О, Пегги, дорогая, — подошла к ней ближе Мойра, положив руку на плечо и проведя второй от ее груди до живота. Этот жест заставил Маргарет вздрогнуть и остолбенеть, поежившись от приближения Майерс. — думаю, вам действительно понадобится отдых. И, скажем честно, достаточно длительный.
— С чего бы вдруг? — стараясь как можно более деликатно отодвинуться от Мойры, возмутилась девушка.
— Ну как же так, доктор Райт? — пустила смешок Мойра. — Вы столько лет проработали в центре репродуктивной генетики, а сами заметить не додумались? И верно же говорят, что какие-то вещи люди не замечают прямо у себя под носом. — покачала головой доктор Майерс. — Загляните в уборную в ближайшее время, доктор Райт. Надеюсь, тест на беременность вам будет найти не в тягость. — похлопала ее по плечу Мойра. — Думаю, мне стоит вас поздравить, не так ли, Пегги? Вы же так любите детишек? — сказала та с присущей открытостью, но в ее словах поддержки будто бы читалась издевка.
С того дня все в ее жизни перевернулось вверх дном. Она не знала, куда ей деться. Девушка была совершенно не готова. И не могла быть готова. Пегги провела несколько лет, работая с женщинами, которым было трудно выносить ребенка. С теми, кто не мог забеременеть. Ей часто приходилось наблюдать проблемы, с которыми сталкивались их пациентки в центре репродукции. Всегда готовая им помочь, она никогда всерьез не пускала в голову мысль о своей собственной беременности. Как будто со всей этой извечной работой, диагнозами и принятиями родов, она тогда поставила перед собой заслон. Зная, сколько много проблем ей принесет процесс, какими тяжелыми могут быть последствия и учитывая, какие неприятные исходы она видела, Маргарет будто уже перечеркнула перед собой эту перспективу. Как будто это была табуированная тема в ее сознании. Мысль, которую она просто не пускала в свою голову.
Но когда она узнала, что теперь в ее животе развивается плод, ее обуял страх. Истинный страх. Как будто стена, что она возводила перед собой, рухнула в одночасье и сотни фобий захлестнули ее огромной волной. Ближайшие дни после теста она не знала, что делать. Она боялась. По-настоящему. Так, как не боялась никогда до этого. Больной плод или потеря ребенка. Страх смерти при родах или то, что беременность может сделать с ее хрупким организмом. Все эти мысли в ее голове бушевали, как волны, поднимаемые ураганом. Шторм из страхов и дурных эмоций, бьющий по ее сознанию.
Несколько дней она старалась избегать Отто. Пряталась от него. Не открывала двери, когда он решил зайти к ней. Накрывалась одеялом, прячась и притворяясь, что ее нет на месте. Это становилось невыносимым. Ее трясло, конечности ломило, а странная боль в груди, словно напоминание о том, что так дальше нельзя, то и дело переворачивало все внутри нее вверх дном. Но эта скрытность длилась недолго. И вовсе не потому, что она решила рассказать человеку, которого любила, об этом.
Страшнее всего то, что Отто узнал об этом от Мойры. Та заметила, что он часто недоумевает от внезапного холода, с которым Пегги его избегала. И, будто на зло, стараясь ей навредить, доктор Майерс ненавязчиво сказала Хартманну о том, в каком положении находится его спутница. Отто был в ярости. Когда он заявил, что знает обо всем, Маргарет не могла больше спрятаться. Он вошел, всем своим видом показывая, что ее поступок задел его до глубины души. Тогда девушка зашлась слезами, сама того не желая, она рухнула в своей комнате, пытаясь прекратить плакать, но ничего не выходило. Слезы предательски лились из ее глаз.
Видя это, Хартманн смягчился. Он сел рядом, подняв ее и прижав к себе. Сидя в молчании почти целый час, они даже не глядели друг на друга. За те годы, что они были вместе, едва ли Пегги могла сказать, что их отношения были теплыми. С той самой ночи, когда она впервые отдалась ему, они долго не могли понять, что они чувствуют. Дни неловких молчаний так или иначе привели их к разговору о случившемся. Крайне скромному и неловкому. Но очень понятному и простому. Они знали, что чувствуют, но их строгость к себе, гордость и, быть может, страх, не давали им раскрыться слишком сильно.
А потом все изменилось. Навсегда. Их жизнь стала сплошным кошмаром в ту ночь. Ночь, которая до сих пор снилась Пегги в кошмарах. Улицы города захлестнуло насилие. Смерть и бойня. Ей было не до разбирательств. Не до правых и виноватых. Она знала лишь то, что на город обрушилась война. Брат пошел на брата и теперь Мейкон захлестнуло восстание. Городские бои вспыхивали тут и там. Мейкон стал огромным полем боевых действий. И они, посреди этого ада.
В одну из злополучных ночей, когда они пытались эвакуировать результаты экспериментов из лаборатории под городом, все пошло не по плану. Чья-то роковая ошибка. Или, быть может, злой умысел. Все пошло прахом. Ее попытки пошли прахом. Ничего было уже не спасти. Люди с оружием в руках ворвались в лаборатории. Пока агенты Беверли выводили их из научного центра эвакуационными ходами, позади слышались звуки выстрелов. Крики. Взрывы. Автоматные очереди рассекали воздух. Безумие проникло с городских улиц прямиком сюда.
Сирены завывали. Аварийные лампы мигали в лабораторных ходах, мерцая. Их слепящий свет резал глаза. Когда их провели мимо лифта, Пегги хотела было рвануть в отсек взращивания. К инкубаторам. Но ей запретили. Она кричала, пыталась вырываться. Ее держали. Сил не осталось, и с глаз катились слезы. Все это было зря. Результаты экспериментов, годы опытов. Им не дали шанса спасти их. Отто посмотрел на нее строгим взглядом тогда, в темноте лифта, уносящего их к аварийным шахтам, и она оставила все попытки. Поникла. Сдалась.
Восставшие оказались заперты в научном центе. Их было больше. Те лаборанты, что не успели спастись, остались похоронены там вместе с ними. Из Атланты поступил четкий приказ и агенты выполнили его. Никто не должен был узнать, что было в лабораториях. Никто. И никогда. Пока разъяренные и жаждущие крови бунтовщики устраивали самосуд в залах лабораторий, агенты перегрузили реактор, запустив необратимый процесс. Разгон плазмы достиг предельного уровня. Начался перегрев систем. Все двери были заблокированы. Научный центр под Мейконом стал металлическим гробом для всех тех, кто остался внутри. Система аварийного затопления сделала свое дело. Тонны воды обрушились внутрь, заполняя все внутри. Все, что они достигли пожрала пучина. Вода, ревущим потоком сносящая все живое в лаборатории. Это заглушило взрыв реактора, который был и вовсе незаметен по сравнению с тем, какое пламя пожирало голод наверху. Атланта послала бомбардировщики в Мейкон. Все в тоннелях тряслось. Гул стоял такой, что закладывало уши. Жар раскаленной плазмы обгрызал небоскребы, превращая Мейкон в пылающую бездну. Казалось, что сами небеса обрушились на город.
Пегги просыпалась от этого кошмара, который снился ей слишком часто, чтобы быть нормальным. Эта фобия осталась с ней навсегда. Казалось, что каждую ночь она видит один и тот же сон. Сон, полный мрака. Тьмы. Страха. Грохота воды, заполнявшей тоннели. Глухого хлопка, означавшего выход реактора из строя. Раскаленная плазма и вода, заполнившие тоннели научного центра столкнулись друг с другом, похоронив все их достижения, что хранились здесь. Ей снилось, как посреди темной воды, кипящей плазмы и крови, заполнявшей тоннели, плавают мертвые. Лаборанты, доктора, повстанцы и охранники. Их темные силуэты скользили во тьме воды. Неестественно выгнутые. Разорванные на части. Как эти лабораторные холлы становятся их братской могилой.
Но в дрожь во время этого кошмара ее бросало другое. Каждый раз, когда этот сон вгрызался в ее сознание, он заканчивался одним и тем. Залом, полном инкубаторов. Тем, как все капсулы с эмбрионами заполняет вода и кипящая плазма. Как стекла, отделявшие их от мира, лопаются. Как питательный раствор смешивается с кровью и водой. Ей снилось, как оторванные от машин эмбрионы выплывают в мрак тоннелей. Она словно стояла там, каждую ночь, когда память не давала ей покоя. Как вживую видела десятки нерожденных детей. Маленькие тельца, плавающие вокруг. По коже ее пробегал мороз. Холодные воды щипали ее, заставляя конечности дрожать, а сердце сжиматься.
В какой-то момент, она обнаруживала, что все эти маленькие, не до конца сформированные тельца, подплывают к ней. Стук ее сердца раздавался громким гулом по толще воды, заполнявшей все вокруг. И когда очередной удар врезался в рассудок, все они открывали глаза. Глаза разного цвета. Все они. Один чуть темнее другого. Маленькие трупы гребли к ней, пока она смотрела. Они делали первые вдохи, пока их легкие наполнялись водой. Они не могли закричать. Вместо криков лишь пузырьки воздуха скользили вокруг из их ртов. Эмбрионы хватали ее за руки, за ноги. Сдирали с нее одежду. Рвали волосы. В их скомканных, кривых, недоразвившихся лицах стояли гримасы ненависти, а разноцветные глаза горели во тьме. Все они раздирали ее на куски, впивались челюстями, в которых еще не было зубов. Она дергалась, пыталась вырваться, все тщетно. Ее попытки были ничтожны. Каждый раз мертвые дети окружали ее, облепливая, словно пиявки. Каждую ночь. И каждый раз сон кончался одинаково. Никогда не было у этого сна иного конца. Всякий раз самая старшая из них подплывала последней. Ее глаза, лишенные гетерохромии, ярче прочих горели во тьме. Оторваная пуповина тянулась от ее живота. Маленькие ручки тянулись к горлу Маргарет, пока ее сестры, мертвецы из капсул, держали ее. И та единственная из них, что была ее гордостью. Та из сестер по пробирке подплывала, всматриваясь в нее своими сияющими во тьме глазами. Не страшными. Но обвиняющими. Ее маленькие пальцы впивались в горло Маргарет с неестественной силой. Перекрывали дыхание. Не давали вдохнуть. Пегги тряслась от удушья в объятьях мертворожденных, чувствуя их маленькие пальцы, ерзающие по ее коже. И перед тем, как умереть от удушья, она всегда видела лишь ее глаза. Глаза девочки, которой не хватило пары дней, чтобы стать настоящим ребенком. Девочки, которую ей не удалось спасти. Малютки, оставшейся погребенной под пучиной вод, в мрачной, холодной подземной лаборатории. Ее глаза были последними, что она видела каждую ночь, перед тем, как проснутся.
Недели шли за неделями. Отто был настойчив в своем намерении убедить ее бросить здешнюю работу. Хотя бы до того момента, как их ребенок не родится. Но Маргарет была непреклонна. Она настаивала на том, что никуда не уйдет. Многие спорили с ней, включая Мойру и даже Виктора. Но тщетно. Ее слишком гложело чувство вины, поедала изнутри боль и отчаяние. Потеряв свои достижения, она словно потеряла часть себя.
Годы их работы ушли впустую. Все образцы были уничтожены. Огромное количество результатов экспериментов пожрала вода. Вернуться в лабораторию даже спустя годы не представлялось возможным. Ее реставрация была нереальна. Хотя Виктор и настаивал на том, чтобы откачать часть воды в какие-нибудь резервуары, дабы спасти хотя бы долю их исследований, им выставляли запрет. Худшей участи для их проекта и представить было нельзя.
После того, что произошло в Мейконе, всю республику словно перевернуло вверх дном. И это сказалось не только на жизнях простых граждан, но и на них. Город был одним из мегаполисов. Одним из центров жизни Джорджии. И он был поглощён разрухой после бомбардировки. Это было катастрофой. Катастрофой, унесшей за собой тысячи жертв. Десятки тысяч. Городское восстание было подавлено жестоко и твердо. А Атланте пришлось пересмотреть распределение своих расходов. Часть лабораторий пришлось закрыть, заблокировав их и покинув. Большую часть оборудования перенесли в другие места, а бункеры обесточили. Как бы не настаивал первый министр Маккриди, президент Хьюго Паттерсон был непреклонен. Содержание научных проектов ученых с такими неуемными амбициями вредит и без того шаткой, только зарождавшейся, экономики республики. И не в первую очередь из-за несоразмерных трат Маккриди, который потакал любым желаниям ученого состава, лишь бы те вылечили его дочь. Все они это понимали. Но теперь пользоваться этим не вышло. Им сократили финансы, а значит, большую часть проектов пришлось свернуть. Страна перестала снабжать их достаточными расходами. Вся Джорджия больше не кормила мечты Бенедикта Маккриди о спасении Патриции.
Глядя на разноцветные таблетки, она слишком глубоко погрузилась в собственные мысли, чуть было не пропустив мимо ушей то, как открывается дверь. Сердце ушло в пятки и Маргарет, спохватившись, моментально прикрыла рассыпавшиеся капсулы папкой с документами. Обернувшись, она увидела стоявшего в дверях Отто, поглядывающего на нее.
— Как ты? — обратился он спокойно. На душе стало легче. Значит он не заметил, что она делала.
— Я? — помявшись, Маргарет встала, отойдя от стола, чтобы отвлечь от него внимание мужчины. — Все... Нормально.
— Точно? — улыбнулся он, подойдя и положив руку ей на плечо. Второй же он аккуратно, мягко, коснулся ее живота. — Как самочувствие?
— Лучше. — соврала Маргарет, сдерживаясь, чтобы не показывать на лице гримасу от боли в груди. — Правда лучше.
— Ты никогда не умела врать. — покачал головой Отто. Его лицо теперь уже выразило недовольство, которым он был переполнен. Он был категорически против ее работы здесь в таком положении, а когда не смог заставить ее уйти, старался не спускать с нее глаз.
— Не забивай себе голову. — махнула рукой Пегги, положив свою ладонь на ладонь Отто, которой тот поглаживал ее живот. — Что ты хотел?
— Пойдем, тебе нужно подготовить одного из этих детей к операции. — сурово сказал Отто. За последние годы он стал суровее. Слишком серьезен и холоден ко всему вокруг, кроме нее. В том числе и к тем чудовищным вещам, которыми они занимались.
— Почему я? — Маргарет взглотнула тяжелый ком в горле. — Попроси Мойру. Или, быть может, еще кого-то.
— Майерс сейчас здесь нет. Она где-то в своей личной лаборатории. — нахмурился Хартманн. — Опять.
— Снова ушла? Который день она не появлялась здесь? Третий? — пошагала вслед за ним Пегги, потирая дрожащие руки.
— Четвертый. И лучше бы не появлялась еще. — фыркнул мужчина. — Чем меньше эта женщина беспокоит нас своим присутствием, тем лучше. Ты знаешь, как я к ней отношусь.
— Она не та, кем кажется. — тяжело вздохнула Пегги, прикусив засыхающие губы. — Знаешь, а когда-то она мне нравилась. Когда я только прибыла сюда, мне казалось, что Мойра - единственная здесь, кому я могу доверять. Она была так добра. Так... располагала к себе?
— Она прекрасная лицедейка. — поправил свои очки Хартманн. — Но кто знает, что прячется за ее улыбками. За столько лет мы так и не узнали, кто она есть на самом деле. Я не верю ей, как не верю Паттерсону. Даже напыщенный идиот Виктор заслуживает большего доверия. Его простодушные мечты и идиотские мотивы хотя бы мне понятны. В отличии от этой засланной Паттерсоном змеи.
— С чего ты взял, что она работает на него? — приподняла на него взгляд уставших глаз Маргарет. Отто помассировал виски.
— Я пытался узнать от Бенедикта на днях. Он ничего не сказал. Кроме одного, — голос мужчины стал серьезнее, озлобленное.
— О чем ты?
— Финансирование наших проектов сократили. Закрыли научные центры. Немало научных центров. Лишили биоматериалов и заставили Беверли пойти... — он стиснул зубы, стараясь подбирать слова. — на это.
— Я не хочу даже думать об этом. — потерла колющий шею желтоватый свитер Маргарет. Каждый раз, когда разговор заходил об этих детях... Нет, она предпочитала забыть. Отключать сознание, чтобы работа шла своим чередом. С нее хватало и собственных кошмаров. А этот кошмар был слишком свеж и уже не столь четко отпечатался в ее израненном потерями сознании. Но он все еще оставлял ощущение, что на душе скребут кошки.
— Никто не хотел бы. — отвернулся, поглядывая куда-то в сторону, Отто. — Но это правда. Мы смирились с ней, помнишь?
— Я не хочу с ней мириться. Ни за что и Никогда.
— Мы слишком далеко зашли. Быть может, ты права. Но наука требует жертв. По крайней мере эта мысль меня утешает. Наверное, она и только.
— Так ты спишь по ночам? Говоришь себе, «что наука требует жертв»?
— Ответить тебе честно, Маргарет? — он вновь перевел взгляд на нее. Глаза Отто были уставшие. Такие-же, как у нее. — Чаще всего по ночам я не сплю.
Спустившись на лифте на этаж ниже, они добрались до операционных. Несколько комнат на этаже было выделено для детей и каждый раз, когда Маргарет проверяла их готовность к операции, она чувствовала себя так, словно гниет изнутри. Вот и сейчас, когда они приблизились к помещениям, у нее в горле пересохло и скрутило живот. Она остановилась, глядя на двери, за которыми, словно пленники, таились похищенные дети. Посмотрев на Отто, она тяжело вздохнула и мужчина приобнял ее, поцеловав в лоб. Он редко это делал. Хотя бы ради таких моментов она и крепилась до сих пор.
Придерживая живот, Маргарет подошла к дверям, поглядывая на них. Оперевшись об стену, Пегги покачала головой. Она устала. Она была слаба, больна и сломлена. Убедившись, что Отто ушел помогать Крюгеру готовить операционные, она достала из-под свитера маленький крестик, поднеся его к губам и помолившись о отпущении грехов. Своих и Отто. Прощения за все, что она делала и что еще успеет сделать. Просила упокоения души. Не своей. Ее душе положено гореть в аду за все, что она натворила. Она молилась за этих детей. Они были неповинны, а их истязание, формально, и ее рук дело. Бог смотрит за всеми ними. И каждый раз перед тем, как уснуть и окунутся в царство кошмаров, Маргарет буквально чувствовала на себе его тяжелый взгляд.
Войдя в комнаты, она прошагала по небольшому коридору, полному камер. В них, группами по три-четыре человека, были заточены дети. Их кормили самой чистой пищей, следили за их здоровьем и всячески диагностировали. Им лгали о том, где они, о том, что с ними делают. Все вокруг них - одна большая ложь. Дети еще ничего не смекнули, но начинали догадываться о том, что что-то не так. Уже несколько месяцев они были здесь. В плену. Похищенные и лишенные шанса выбраться. Их хранили как зеницу ока. Но это все равно был плен.
Маргарет часто думала о том, чтобы помочь им сбежать. Попытаться спасти детей, также, как она решилась тогда, много лет назад... Но она отбросила эти мысли. Ее поступки были неразумны, все что она пыталась сделать всегда шло прахом. В ней больше не было храбрости и мужества. Только страх и отчаяние. Все мысли о помощи, о попытке искупления, сгорали в сознании, потухая, как взлетающие от костра искры. Она слаба, больна и труслива. У нее под сердцем ребенок. Которому едва ли суждено родится. Вся эта боль, отчаяние, они уже давно выдавили из нее чувство взаимопомощи. От той наивной дурочки, что прибыла сюда пару десятков лет назад не осталось и следа. Даже глядя в зеркало, она не узнавала себя. Ее волосы казались такими хрупкими и ломкими, под глазами чернели огромные мешки. Кожа была сухой, нездоровой. Взгляд ее глаз давно поник. Она почти не вылезала из лабораторий, чуть ли не став затворником. Лишь в редкие моменты, когда Отто предлагал ей пройтись, она соглашалась. Но даже в них уже не чувствовалось былой теплоты. Быть может, чувство вины совсем уже выгрызло ее душу. Не оставило в сознании ничего, кроме страданий и она мучилась, пытаясь спрятаться от мира снаружи. Мира, которому она ничем не помогла. Мира, которому лишь навредила. Кем она стала?
Посмотрев записи в голографическом планшете, она удостоверилась, в какую камеру сегодня не вернется ребенок. Это была девочка из третьего раздела по имени Нина. Она была еще совсем маленькой, не больше лет шести. Попала в приют для реабилитации больных детей из-за болезней облучения, которые получила еще до вакцинации сывороткой Отто. Подойдя к третьему отсеку, она вызвала девочку к двери, открыв ей. Малютка лежала в своей койке, играясь с какой-то глупой пластиковой фигуркой. В двух других о чем-то разговаривали двое мальчиков, такого же возраста, что и она. Все трое детей посмотрели на Маргарет. Нина поднялась, зевнув и пошагав с фигуркой к Пегги. Мальчики же, проводив ее взглядом, вновь продолжили свой спор, увидев, что Маргарет закрывает двери.
Шипение герметического блокирования сообщило о том, что эти двое теперь изолированы от мира. Малышка Нина посмотрела на дверь, вздохнув и пошагав вслед за Пегги. Она крутила в руках эту фигурку, изображая ее полет и издавая какие-то странные звуки, которые, видимо, произносил в ее воображении, этот герой. Темноволосая маленькая проныра с серыми, очень невыразительными для ребенка глазами, похожими на льдинки, она явно жила в своем мире. Когда ее отправили в больницу для тяжелобольных детей, у нее, кажется, еще оставались родственники, если память не изменяла Маргарет. Большинство детей тут были сиротами. По очевидным причинам.
— Ты же Нина, верно? — тихо спросила Пегги, взяв девочку за руку. — Нина Мицкевич?
— Угу. — задумчиво кивнула та, на момент оторвавшись от игры с фигуркой. — Мы снова идем на обследование к тому дяде с металлическими руками? — она надула губки. — Мне он не нравится. Он выглядит страшно.
— Да, Нина, очень страшно. — потупила взгляд Маргарет, стараясь повторить все ту же очередную ложь, что говорила всем этим детям. — Но ты ведь у нас храбрая девочка, правда?
— Да, храбрая! — улыбнулась она, помахав фигуркой и демонстрируя ее Маргарет. — Как он!
— А кто это, Нина? — она попыталась отвлечь внимание девочки от коридоров, по которым они шли. И, кажется, у нее получилось.
— Это Капитан Полураспад! — снова потрясла фигуркой она. Странно выряженный тип в кислотно-зеленом костюме и забавным знаком на груди, напоминавшем изображения атомного ядра, судя по всему, был каким-то вымышленным кумиром маленькой Нины Мицкевич. — Он сильный, быстрый и неуязвимый. Он непобедимый герой. Защитник слабых. Он всем-всем помогает. Прямо как вы, доктор.
По рукам Пегги пробежали мурашки. Она взглотнула ком в горле.
— Эту фигурку мне подарил мой брат. — улыбнулась она, демонстрируя то, что ей не хватает одного зуба. — Он очень классный! Жаль, что его не пускают в эту больницу. — надула губы она. — Я скучаю по нему. И по маме тоже.
— Ничего, Нина, — сдерживая дрожь в голосе, Маргарет подвела ее к комнатам обследования, проведя внутрь и усаживая на койку. — когда ты вылечишься, тебя к ним вернут. А пока ты должна быть здесь. Тебе же объясняла доктор Майерс, правда?
— Угу. — опустила взгляд Нина, кажется, забыв про игрушку в руках и задумавшись. — Мы должны быть тут, чтобы за нами всегда приглядывали. Из-за наших, ну... болезней, да? Но мне не хватает Руди и мамы. Я скучаю по ним. Их не могут пустить сюда? Даже вы?
— Я бы очень хотела, если бы могла, Нина. — тяжело ответила ей Маргарет. — Поверь мне, очень бы хотела. Но я всего лишь доктор. И я уже не уверенна, что хоть что-то здесь решаю.
— Тут есть телевизор, книжки и даже игрушки. — голос девочки стал более бодрым. — Но все равно скучно. А еще Боб и Тимми вечно говорят о своем глупом бейсболе. Я не люблю бейсбол.
— Они тебя не обижают? — спросила Маргарет, с болью осознавая, что теперь это уже неважно.
— Недавно Тимми пошутил про мой голос. Сказал, что он писклявый. И Боб тоже смеялся. — возмутилась малышка. — У меня писклявый голос?
— Нет, Нина, что ты? — покачала головой Пегги, осматривая ее и проверяя ее давление и пульс. Девочка уже автоматически подставляла конечности под ее действия. Ее так часто проверяли, что она привыкла делать это, не задавая вопросов. — У тебя очень хороший голос.
— А еще Боб сказал, что я страшная! — фыркнула Нина. — Я ведь еще маленькая! Как он может знать? Мама говорила, что когда девочки вырастают, они становятся красивее! Я вырасту красивой, доктор? — она обратила на нее взгляд своих блеклых серых глаз. Маргарет вздрогнула. Давно на нее не падал столь проникновенный взгляд.
— Конечно станешь. Когда вырастешь. — соврала Маргарет, поднимаясь и внося данные о ее состоянии в компьютер. Оставив девочку ждать здесь лаборантов, она встала и поспешила уйти, захлопнув дверь. Сняв очки, она пошатнулась в сторону, чуть не упав и сжала кулаки, чтобы пальцы не дрожали. Придерживая живот, она отошла, сообщая через планшет, что девочку можно вести в операционную. Отто сказал, что сейчас зайдет за ней с помощниками. Стараясь утирать выступившие слезы еще у век, Маргарет поспешила ретироваться отсюда, чтобы ни ее мужчина, ни другие, не заметили ее чувств. Ей вновь нужно было уединиться со своим страданием. Ненависть к себе пожирала ее, когда она оставалась одна, но лучше уж так, чем смотреть в глаза другим, зная, какие ужасные вещи они творят. Уж лучше сгнить в одиночестве, лишь бы Отто, Мойра или Виктор вновь не начали ее укорят за то, что она слаба и что ни к чему не готова.
Иногда ее мучал соблазн. Соблазн сбежать отсюда. Оставив всех, даже Хартманна. Она любила его, но ничего не могла с собой поделать. Чувство вины, разъедающее ее, было сильнее любви. По сравнению с тем, что гложет ее всегда, когда она остается в одиночестве, меркнут все прочие чувства. Ей просто хотелось сбежать и всем все рассказать. Про эти подземные комплексы, про их зверские эксперименты и про детей. Про то, что они живы. Про то, что все вокруг - обман. Скрыться под покровом ночи, исчезнуть и раствориться. Найти кого-то, кто раскрыл бы всем правду. Того, кто смог бы обнародовать те преступления против человеческой природы, которые они здесь совершили.
Пускай бы все узнали, что никаких братьев-террористов нет и в помине. Что всему виной Беверли, первый министр, президент, да кто угодно! Ей хотелось кричать об этом! Чувство правды, суровой и жестокой, которое распирало Пегги, не давало ей мыслить спокойно. У нее в голове вечно крутилось одно и то же. Кажется, эти навязчивые мысли уже и вовсе поглотили ее с головой. Перед глазами стояли дети, усыплённые, лежащие на этих страшных хирургических аппаратах. Скальпели скользили по их телам, изымая органы, разделывая их заживо. И всегда, когда эта картина пробежалась по воспоминаниям Маргарет, когда она позволяла еще и этой страшной правде снова открыть ей глаза, у нее просто не оставалось сил бороться.
Она могла бы стать героиней. Раскрыть всю подноготную проекта. Объявить всем и каждому, что центр для реабилитации детей - это огромная приманка. Обман, чтобы затуманить людям глаза. Страшная сказка про террористов Далласов. Двух братьях-сепаратистах, которые в попытке убить Бенедикта Маккриди уничтожили плазменной бомбой приют для больных детей. Теракт, унесший сотни жизней. И, кто бы сомневался, даже не тронувший первого министра. Все это было уловкой. Преступлением. Страшным грехом. И Пегги ждала преисподняя за то, что она его скрывала. За то, что никому не смогла открыть того, что знала. О том, что Беверли с его агентством спланировали все это. Заложили бомбу под центром. Тайно вывезли детей сюда, чтобы у них был "биоматериал", на котором можно ставить эксперименты. Уничтожили больницу и пожертвовали жизнями ни в чем ни повинных, даже не знающих об этом, врачей и родственников больных. Людей, пришедший взглянуть на открытие больничного центра. Когда по новостям неделями крутили ложь об этом, о бомбе, о Далласах и о сепаратистском движении против Джорджии, ее тошнило от мерзости. Она всегда вспоминала слова Отто о том, что телевидение - раковая опухоль, захватывающая разумы людей. Скармливающая им чушь и ересь, лишь бы отвести взгляд от чего-то действительно важного. И как бы глупо это не звучало, оно работало.
На месте "теракта" установили целую аллею, выстроенную из серых могильных камней с именами погибших. Такой чести редко кто в Джорджии бывает удостоен. Высадили деревья. Красивые, стройные, высокие. Маргарет засматривалась на них, когда прогуливалась по Аллее Памяти. Огромные стволы, длинные ветви. Все, как на подбор, мощные, вековые деревья. Люди, приходившие возложить цветы к памятникам и статуе аиста в центре мемориала, обвязывали их ветви разноцветными ленточками. Сотнями. Тысячами. Они пестрили вокруг, предавая скорбному месту лживую радужность. Раньше Маргарет часто ходила по этому месту. Смотрела на могилы, половина из которых на деле пусты. На имена детей, высеченных на камне. Похороненных всеми, но на деле живых. Заточенных тут, под землей. Обреченных на смерть.
Она припадала к деревьям, прислонившись и рыдая, пока ветер раздувал в стороны цветные ленты Аллеи. Никто не смотрел на нее косо. Многие жители Джорджии приходили в это место для скорби. Кроме цветов, которые они выкладывали у мемориала и могил, они оставляли здесь свою горечь и боль. Надеялись, что никогда подобное больше не повторится. Устраивали процессии в память о погибших. Детей из Молодежной Ассоциации Джорджии сюда приводили чуть ли не строем, заставляя выражать скорбь на лицах и отдавать почести якобы погибшим во время взрыва их больным ровесникам. Столько скорби и памяти. Столько сострадания и милости. Столько гнева к тем, кто сделал все это. Столько надежд, что подобное не повторится. Люди приносили все это сюда, к огромному мемориалу в честь лжи. Памятнику корысти и предательству. Аллее преступлений против человечества. Ее преступлений. И каждый раз, пуская у деревьев, покачивающихся от вечернего ветра, слезы, она смотрела на пустующие могилы и чувствовала себя самым мерзким, отвратительным и недостойным жизни существом на свете. Существом по имени Пегги, которое и человеком то зваться недостойно.
Но всякий раз, когда горечь и боль, заполняя ее рассудок, пытались заставить Маргарет сознаться в содеянном, открыть правду, она вспоминала о том, что носит под сердцем ребенка. Ребенка, которого не хотела. Которого не планировала и не желала. Ребенка Отто, которого она любила, боялась и сторонилась одновременно. Если бы она могла избавиться от него, то с удовольствием сделала бы это. Но мысли, подобной сией, разлагали ее рассудок еще сильнее. Она молилась Богу, лишь бы он отвел от нее эти страшные желания. Молилась каждый раз, когда просыпалась посреди ночи от кошмаров. Но ничего не помогало. Это был ее тягостный груз. Ее крест, что приходилось нести. Как странно, она так пеклась о чужих детях, помогала заводить их другим людям и заботилась даже о тех, что выращивала искусственно, но сама струсила и не хотела признавать того, что был самым естественным образом зачат внутри нее. Она пыталась полюбить этого ребенка. Пыталась всей душой. Но страх и тяжесть собственных грехов, в которых ей было некому раскаяться, не давали ей сделать этого.
Лишь этот ребенок и Отто, который не простил бы ее, были преградой на ее пути к правде. И ее трусость. Робость. Застенчивость. Страх поступить не так, как следует. Она не могла предать то, над чем они все работали столь долго. Родные отвернулись от нее из-за того, что она перестала общаться с ними. Перессорилась с семьей за те несколько лет, что осталась жить здесь, на другом краю света. Ей было некуда бежать. Негде прятаться. И она не могла оставить Хартманна. Несмотря на всю тягость, что ей приносило ее существование, любовь, словно цепь, прикованная к ее горлу, удерживала ее от панического побега как можно дальше отсюда. У нее никого не осталось. Не было людей, которым она могла довериться. Кроме Отто, у нее не было ничего. Лишь жалкий потертый голографический проектор, которому она могла доверить свои мысли. Мысли, которые другим она не сказала бы вслух.
Добравшись до своей комнаты, держась за живот, Пегги чувствовала, как в груди у нее все сворачивается. Боль стала непривычно сильной. Девушка скривила лицо, не в силах держаться и простонала. Ввалившись на кровать, она закрыла за собой двери, заблокировав их. Боль не унималась. Словно какие-то ее части разрывались изнутри. Дрожа, она посмотрела на таблетки на столе, прикрытые папкой. С трудом поднявшись на подкашивающиеся ноги, она добралась до стола, взяв парочку из них и запив кофе. Снова завалившись на кровать, она уставилась в потолок, поёжившись и чувствуя, как дрожат конечности.
Она знала, что ни кофе, ни эти таблетки, ей лучше было бы не использовать при беременности. Но она не могла чувствовать себя хоть сколько-нибудь бодрой, без чашечки кофе, как не могла и реагировать на острые боли в организме, которые усиливались со временем. Поудобнее устроившись на кровати, она заплакала. Слезы скупо стекали с ее глаз, обжигая кожу. Одна из них попала на ее губы и Пегги слизнула ее кончиком языка, почувствовав неприятный привкус соли. Все вокруг ее раздражало. Боль, страх, волнение, самобичевание, потери. Она потеряла слишком многих. Можно сказать, что она осталась одна.
Посмотрев на лежак, некогда принадлежавший Векс, она почувствовала еще большую горечь. Она была самой преданной, самой верной, самой понимающей ее подругой. Единственная, кто вступался за нее и не корил. Животное, которое было ей дороже любого человека. В последние месяцы она была сама не своя. Векс часто спала, поскуливая, нерешительно вставала. Когда ее лишили детей она словно впала в апатию. Со временем она худела, переставала есть. Дыхание Векс становилось трудным, она почти не двигалась на своем пригретом месте. Вскоре почти вовсе не ела, а потом отказывалась даже хлебать воду из миски.
Отто предлагал сделать ей эвтаназию. Хартманн говорил, что она умирает и мучается. Что если Пегги действительно так дорого животное, она должна помочь ей умереть. Прекратить мучение. Маргарет тогда сорвалась и устроила жуткую истерику. Стала словно сама не своя. Лишить жизни ту, кто была с ней почти всю жизнь? Она не была на это способна и эти слова Отто тогда ужасно ранили ее сердце.
Мойра пыталась проявить к ней сочувствие, но сочувствие то было как всегда в ее стиле, словно натянутым, ложным. Маргарет отдавала ей одного из щенков. Но, к сожалению, тот не прожил дольше собственной матери. Как сообщила Мойра, у него развилась какая-то болезнь. Кажется, отравление чем-то. Она не уточняла. Второй же из щенят, что достался Патриции, все еще жил где-то в Атланте. Она назвала его Уоллесом и, по собственным заверениям, просто обожала этого пса. Третий же щенок Векс был слишком сварлив и непоседлив. Однажды он выскочил из ее комнаты, когда представился случай и понесся по лаборатории. Даже попытался укусить Крюгера. Как же тот был не в себе тогда. Он устроил целую процессию, даже писал заявление в Сиренити-тауер, чтобы Маргарет заставили избавиться от собак. В итоге Отто вразумил его и нашел компромисс. Он унес щенка из лаборатории, отдав его какому-то знакомому священнику, живущему неподалеку. По крайней мере, так он заявил Пегги. Она сильно сомневалась в его словах, зная, как Хартманн ненавидит религию и в особенности презирает ее служителей. Часто задумываясь о том, что же стало с третьим животным, Пегги приходила к выводу, что скорее всего мужчина просто отпустил его где-то за городом на волю. Виктор как-то грубо констатировал ей то, что Отто, вероятно, «убил блохастую мразь», но Маргарет знала, что Отто это без надобности. Вероятно, животное просто затерялась где-то в Джорджии. Это навевало на нее грусть. Бывало, она представляла, как последний из щенков бродит где-то по разрушенным свалкам. Это был суровый для собак мир. Мир, для которого эти животные были слишком добрыми и верными. Мир, который не заслужил собак.
Он мог стать обедом каких-нибудь мусорщиков. Или присоединиться к стае бродячих животных. Очень много собак сбивались в стаи. Охотились и дичали в лесах. За стенами городов было очень мало животных. Пропускать же из-за стен кого-либо из питомцев было нельзя. Если у животного не было санитарного сертификата и особого ошейника с пометкой, его пристрелили бы не глядя. Многие дикие животные несли за собой заразу, а порой, бывали даже облучены радиацией. Это было жуткое зрелище. Они все были ободранные, линяли, покрывались плешью и нарывами от болезней. Когда Пегги думала об этом, ей становилось дурно. Она предпочитала верить в то, что Отто действительно отдал его на попечение каким-то добрым людям. Даже если это была ложь. Вся ее жизнь уже стала ложью. Одним большим обманом себя и окружающих. Чего ей стоил еще один самообман.
Старость забрала у нее Векс. Та уже совсем обессилила. Почти не вставала с места. Перестала есть и пить вовсе. Она лишь лежала, тяжело дыша и издавая редкий, тонкий, едва слышимый вой. Каждый день Маргарет приходилось смотреть, как время отбирает у нее существо, о котором она заботилась всю жизнь, и которое оберегало ее. В одну жуткую ночь, когда Маргарет вновь проснулась из-за ночного кошмара, вскочив на кровати, Векс наконец поднялась. Ее уставшие глаза блестели в темноте. С трудом переставляя лапу за лапой, животное добралось до ее постели. Забравшись на нее, она улеглась на Пегги, закрыв глаза. Маргарет так и лежала, приобняв старушку, чувствуя, как внутри едва слышимо бьется собачье сердце. Поглаживая ее по жесткой, неподатливой шерсти, она слушала ее редкие вздохи. Один из них стал последним. Собака умерла прямо у нее на руках, обмякнув и словно став тяжелее. Молча пуская слезы, девушка пролежала так до рассвета, поглаживая остывающее тело Векс у себя на груди. В ее мыслях была опустошенность и белый шум. Словно ее самой не стало вместе с собакой.
В тот день Отто заглянул к ней, удивившись тому, что Маргарет не явилась в лабораторные уровни вовремя. Она так и лежала, отреченная от мыслей, с взглядом, застывшем в потолке и мертвым питомцем на руках. Ему понадобилось время и очень много успокоительных, чтобы привести ее в чувство. Тот день окончательно сломал Маргарет и она впервые за долгое время снова вспомнила, что же такое, это ощущение абсолютного одиночества.
Когда боль спала, Маргарет попыталась отдышаться. Нет, это уже слишком. Кажется, она чересчур себя запустила. Ей следовало наконец проверить свое состояние. Работа и нервы поглотили ее словно пучина и она совсем забыла о самой себе. Эти боли, нет, они слишком сильные. Кажется, что ее пожирает изнутри. Это все просто непереносимо. А постоянно есть таблетки, в попытках утихомирить боль, выходом не было. Пегги всегда полагала, что это проблемы с сердцем из-за излишних волнений и стрессов, но боль, которую она теперь ощущала, никак не могла быть кардиальной.
Просидев в своей темной комнате до вечера, глядя лишь на бледное мерцание голографических экранов, Маргарет листала научные доклады, пытаясь предположить, что-же может быть причиной ее чудовищных давящих болей. Глаза уже болели от рябящих голограмм, цифр и букв. Все перед взором сплывалось. Сняв очки, девушка помассировала болевшие веки. В висках все пульсировало от усталости. Скрепив сердце, она поднялась, сжав кулаки. Если она хочет узнать, что с ней, был очень верный способ, который не мог врать.
Тихонько переступая с ноги на ногу, Маргарет добралась до лифта, придерживая живот. Голова кружилась и ее подташнивало, к тому же внутри все щемило отголосками недавнего припадка. Из-за этого огромного груза под сердцем ей было тяжко передвигаться. Она чувствовала себя обремененной. Беспомощной. Брошенной.
Дойдя до кабинета обследований, Маргарет прошла внутрь, выкрутив яркость ламп не столь сильно, лишь бы не резало глаза. Осмотрев коридоры, она убедилась, что ей никто не мешает. Охрана едва ли будет ей перечить, подумалось ей, когда Пегги глянула на браслет, повешенный на запястье. Она так свыклась с ним. Никогда его не снимала.
Сняв верхнюю одежду не без трудностей, девушка включила аппарат, на котором они обычно обследовали Патрицию. Зажглись индикаторы, запищали датчики. Девушка привычными движениями включила на нем режим полного обследования, забираясь на кушетку из закрыв глаза. Всевозможные рентгены и томографы пробегались по ее телу. Она почувствовала на коже легкое пощипывание от которого волосы на руках встали дыбом. Вздрогнув, она услышала, что компьютер сообщает о завершении сканирования.
Поморщившись, Маргарет присела на кушетку, отдышавшись. Вновь надев очки, она посмотрела на голограммы, медленно составляющее трёхмерную модель ее организма. Накинув на себя халат, девушка привстала, потирая воротник своего шарфа. Ее рука скользнула внутрь, нащупав там висевший на шее крестик. Голографический проектор собирал ее изображение, словно паззл. Вот кости и мышцы обрели форму, вырисовывались органы, а затем в области живота отобразились очертания ребенка. Уже достаточно большого, чтобы Пегги могла разглядеть. Это мальчик. На душе у нее заскребли кошки.
Но стоило ей протянуть руку к голограмме, чтобы коснуться изображение своего малыша, как вдруг проектор начал накладывать на модель еще один слой. Черные пятна расползались по ее органам, образуя сеть вздувшихся опухолей. Они были большие и темные, а их щупальца-метастазы расползались от сердца к легким, печени, почкам. Маргарет вздрогнула и отшатнулась. Ее рука схватилось за висевшее на шее распятье так сильно, что его серебряные концы впились в ладонь до боли. Весь ее организм был поражен опухолью. Медленно набухавшие очаги были везде. По всем ее внутренним органам. Они роились по ее телу, словно скопления червей. Взгляд Пегги прицепился к метастазам, добравшимся до матки, в которой зрел плод малыша. Черные клешни болезни оплетали все внутри, включая ее ребенка, словно пойманного в паутину из заразы.
Отшатнувшись, Пегги медленно сделала шаг назад. Затем еще. На глазах выступили слезы. Сухие, горькие, обжигающе. Ее руки дрожали, чувствуя сжатый в руках крест. Маргарет почувствовала, как уперлась в стену, пытаясь бесконечно отдалиться от страшной голограммы своего тела, охваченного болезнью. Ее колени подкосились и она медленно сползла по стене, усевшись на холодном полу. Достав из-под свитера распятье, она приложила его к дрожащим губам. Нагретое теплотой ее рук серебро коснулось кожи, заставив ее оцепенеть. Девушка начала читать молитву, не отрывая взгляда от мерцающей в темноте голограммы. Трехмерному изображению ее собственной кары. Кары за все ее грехи.
Мысли застыли в ее голове. Вот так потеха. Что могло быть ироничнее? Какую еще более злую шутку с ней могли сыграть небеса? Она медленно умирала из-за того же, что пыталась исцелить ценой стольких жизней. Способствовала смертям стольких людей, что уже не могла сосчитать. Столько маленьких, несформировавшихся телец, отправив в огонь. Почти никого из них не спася. Она была живым воплощением гниющей раны на человеческом теле. Опухоли на обществе. Большего она и не заслуживала. Только такую оценку могла себе дать. И таковой она и оказалась. Всю ее изнутри пожирала болезнь. Ровно та же самая, от которой они не смогли спасти жену первого министра. Ровно та же самая, из-за которой столько жизней было погублено. Ровно та же самая, что уже скоро могла свести Патрицию Маккриди в могилу.
Закрыв глаза, она прислонила крест к губам, принявшись дрожащим голосом молить господа о милости. Она вся дрожала, чувствуя, как ее сердце наполняется еще большей болью. Душевной. Пегги так долго боялась дня расплаты. И вот расплата пришла.
— ...прости меня, Господи. — проговорила она, судорожно потирая высеченного на распятии Иисуса, как вдруг, с привычным звуком разгерметизации, открылась дверь в кабинет и внутрь шагнул Отто, тут же устремив на нее свой взор.
Их взгляды пересеклись. Мужчина непонимающе глядел на нее, сжавшуюся в комок в углу комнаты. По ее лицу бегали голубоватые блики голограммы, мерцающей на тускло освещенный кабинет. Отто подошел к ней, присев на корточки и глядя на девушку, которая непрестанно повторяла заученные слова молитвы, как учила ее делать мать. Коснувшись ее окоченевших рук, мужчина остановил дрожь и оттянул ее распятье от губ.
— Что случилось? — спросил он, глядя на нее. По стеклам его очков пробегало отражение голографического проектора. Маргарет, всхлипывая, не в силах сказать ни слова, глядела на него, словно остолбенев. — Я не нашел тебя в комнате. Хотел проверить как ты, но тебя там не оказалось. Маргарет, что сучилось? — он положил руку на ее плечо и по спине Пегги привычно пробежались мурашки. — Ответь уже. Что ты тут делаешь?
Покачав головой и прикрыв лицо руками, она кивнула на компьютер напротив. Встав, Хартманн поспешил к экрану, глядя на изображение искаженного опухолями организма девушки. Он замер, глядя на прозрачную голограмму. Сняв очки, он отступился на шаг, начав массировать закрытые глаза. Усевшись на кушетку, он тяжело вздохнул, замолчав и нервно потирая в руках очки.
Маргарет посмотрела на него, увидев в его обычно серьезных, суровых, мужественных глазах истинное отчаяние. Впервые за все то время, что она его знала, мужчина, которого она любила, был сломлен. Молча глядя на линзы своих очков, Хартманн потирал их платком. Методично, одно за другим, повторяя это, как ритуал. Словно сейчас это могло бы помочь.
По щеке девушки вновь стекла слеза. Глядя на Отто, она не нашла поддержки. Он был так же разбит и бессилен, как и она сама. Ощущение пустоты вновь заставило ее вздрогнуть. Ней найдя иного решения, она вновь приложилась к распятью, продолжив молитву. Минуты текли за минутами. В комнате стоял вызывающий дрожь полумрак. Хартманн молча глядел на рентген ее организма, изъеденного болезнью. Он понимал, что случай здесь куда более запущенный, чем у той же миссис Маккриди. Все это в мгновение ока сломало их обоих. Как будто у них больше ничего не осталось.
Гробовая тишина лаборатории нарушалась лишь тихим, навязчивым шепотом Маргарет, беспрестанно повторявших одну и ту же молитву. Она ни о чем не думала сейчас, кроме этого. Ее вера в науку рухнула в тот самый момент, когда перед ее глазами предстал ее собственный смертельный диагноз. Единственное, во чью помощь она сейчас верила, так это в божественную. Иной надежды у нее уже не было и оттого она бесконечно повторяла слова обращения к небесам, словно вытесняя ими из головы остальные мысли. В один момент Отто вздрогнул, не в силах более слышать ее бормотание, он вскочил, направившись к ней твердым шагом и резким движением сорвал цепочку с распятьем с ее шеи.
— Нет! — вскрикнула Маргарет, глядя как сорванные звенья цепи рассыпаются по полу. Ее сердце сжалось от боли, когда Хартманн лишил ее последней надежды, на которую она могла сейчас положиться. — Что ты делаешь?! — вспылила она.
— Уймись уже, Маргарет! — голос Хартманна, грубый и яростный, полный гнева, словно придавил ее сапогом к земле, заставив забыть о своей мимолетной истерии. — Почему ты не говорила мне раньше? — указал он на голографическую проекцию, пока распятье покачивалось на оставшихся звеньях в другой его руке. Взгляд Маргарет был словно прикован к блестящему во мраке кресту. — Ну же! Соберись!
— Я... — Пегги снова зашлась слезами, хныча, как ребенок и принявшись утирать влагу с глаз тыльной стороной ладоней. — Я... Не знала... Это все... Я так не могу, Отто... Боже... Прости меня... Прости нас, нас обоих! — обращаясь к вырезанному из серебра Иисусу, освещаемому голографическим светом, взмолилась она.
Хартманн выпрямился, глядя на крест в своей руке. Фыркнув, он обратил на Маргарет взгляд, полный презрения. Тот взгляд, который она всегда боялась узреть на себе больше прочих.
— Ты думаешь это поможет тебе? — покачал головой тот, поворачивая распятье в руках. — Думаешь, твой бог спасет тебя? Нет, Маргарет, никакой бог тебе не поможет. Смирись с этим. — с размаху он бросил цепь и распятье в стоявшую рядом урну. Маргарет закричала, упав на пол и вновь зайдясь слезами. Она протянула руку в сторону, в которую улетел крест.
Отто вновь нагнулся к ней, усаживая ее и вцепившись в ее плечи стальной хваткой. Размяв их, он будто пытался привести ее в чувство. Маргарет не могла сосредоточится. Внутри нее бушевала буря из страха и негодования.
— Посмотри на меня, Маргарет. — процедил Отто, стиснув зубы. Когда реакции не последовало он встряхнул ее за плечи. — Смотри на меня! — крикнул он.
Пересилив себя, девушка обратила на него свой заплаканный взгляд.
— Успокойся, ты слышишь меня? — сказал он, смягчив свой тон. Его хватка на ее плечах ослабла. Он опустил свои ладони вниз по ее плечам, обхватив руки девушки. Тепло его ладоней заставило ее сконцентрироваться. — Маргарет, послушай.
— Отто... — простонала она. — Это все... Это наказание, понимаешь? Это кара. Кара нам с тобой! За наши грехи!
— Не смей больше нести при мне эту мракобесную чушь! — процедил он сквозь зубы, вновь ужесточив свой голос, но потом, глубоко вздохнув, смягчился. — Как давно ты узнала об этом? Почему не сказала?
— Только что, Отто. — покачала она головой, всхлипывая. — Я узнала только что. Клянусь, я не вру!
— Почему ты решила пойти сюда? — нахмурился мужчина.
— Меня постоянно преследовали боли, — тихо сказала она, поерзав на полу. — уже давно. Я не обращала на них внимания. Думала, что это что-то простое. На чем не стоит даже зацикливаться. — она облизнула губы, чувствуя знакомый вкус соли слез. — Считала, что стресс всему виной. Что я просто загубила себя работой. Но сегодня приступ оказался особенно сильным и я... Я...
— Не паникуй. — он посмотрел на ее живот. — Прошу тебя, держи себя в руках.
— Я не могу, Отто. — простонала она. — Это все... Это слишком тяжело...
— Это обрушилось на меня с не меньшей чертовой тяжестью, чем на тебя саму. — возмутился он. — Но пойми же, слезами мы делу не поможем. Тебе надо успокоиться. Мы должны решить, что делать дальше.
— Мы ничего не сможем, Отто. — она смотрела ему в глаза, чувствуя, что мужчине столь же тяжело держаться, как и ей. — Мы не могли помочь миссис Маккриди. Ни Патриции не в силах. А у нас были годы. Годы, Отто! У меня нет нескольких лет! Это все... Это все так... — она молча покачала головой, обратившись к своим мыслям. Затем, приподняв голову, потянулась к Хартманну, обнимая его за плечи. Мужчина ответил ей тем же. Она прижалась к его груди, тяжело дыша. — Мне страшно. Я боюсь. Понимаешь, боюсь, Отто? Потому я и молюсь. Мне больше не на кого рассчитывать. Все препараты мира бессильны. Ты, я... Мы оба ничем не сможем помочь. Ни мне. Ни нашему сыну.
— Так это все же сын? — прошептал Отто. Маргарет возмущенно отвела взгляд.
— Это все, что тебя волнует? О, господи... — прижавшись к нему как можно сильнее, сказала она.
— Мы придумаем что-нибудь. — он погладил ее по спине. — Я тебе обещаю. Мы спасем тебя. Даю слово. Мы спасем твою жизнь и жизнь нашего сына.
— Уже поздно, Отто. — девушка словно почувствовала какое-то смирение. Как будто так и должно быть. Как будто все ее пути вели сюда. В этот самый момент. Хотелось бы ей, чтобы сейчас все закончилось. Чтобы вся ее жизнь свелась к концу здесь. Чтобы точку в ее истории можно было поставить в этом моменте. Чтобы не было ничего кроме этих объятий, от близости которых она могла слышать биение его сердца. — Уже слишком поздно. Мне ничем не помочь.
Словно среагировав на ее слова, Отто отстранился, поднимаясь и выпрямив спину. Он сжал кулаки, делая глубокие вдохи. Затем вновь посмотрел на Маргарет. Теперь уже не полным ярости взглядом. Это было нечто другое.
— Нет, Пегги. — сказал он твердо, покачав головой. — Это не так. Я только что дал тебе слово. И я сдержу его. Слышишь меня? Мы спасем тебя. Вас. Вас обоих. Я обещаю. Ты веришь мне?
Промолчав пару мгновений, Маргарет кивнула.
— Сейчас я позову сюда помощь. Они помогут тебе добраться до комнаты. Сделают укол успокоительного. Все будет хорошо. Главное не давай панике затянуть тебя. Я сейчас-же отправляюсь в Сиренити-тауер. — голос его стал серьезным и жестким. — Годы мы провели здесь, в этих чертовых катакомбах. Сколько времени мы потратили? Которую часть наших жизней мы тут просидели? Мы уже достаточно сделали для Маккриди. Достаточно, Маргарет. Пусть он отплатит нам тем же. Я заставлю Бенедикта дать мне все, что необходимо, для того, чтобы вылечить тебя. Пускай вся эта чертова Джорджия пойдет прахом, но я вытрясу из него все, что нужно. Слышишь меня, Маргарет? — он вновь нагнулся к ней и она поняла, что все же было в его взгляде. Это была решимость. — Я дал слово. Запомни это. Надеюсь и ты запомнишь. Тебя и его, — он провел рукой по ее большому животу. — спасет никакой ни бог. Вас спасу я. — сказал он, как отрезал.
Мигом побежав за помощью, Хартманн оставил ее одну. Тяжело дыша, девушка погладила свой живот, чувствуя, как внутри него шевелится ребенок. Покачав головой, она посмотрела на урну. В ее груди почувствовалась горечь и сердце словно вздрогнуло. Встав на колени, она подползла к контейнеру, приоткрыв его крышку и поглядев внутри. Сморщившись, Пегги запустила руку в отходы, нащупав пальцами серебряный крестик. Достав его, девушка обтерла ладонь об халат, принявшись оттирать распятие. Почувствовав облегчение на душе, она коснулась губами серебра, ощутив его металлический привкус и, оглядываясь, убрала то к себе в карман.
Не прошло и нескольких минут, как в комнату явилась чуть ли не целая толпа лаборантов и охранников, которых привел Отто. Он поднял на уши весь научный центр. Люди помогли ей подняться, дали воды и успокоительного. Доставив ее в одну из палат, уложили на кушетку, принявшись осматривать и проверять ее состояние. Хартманн яростно подгонял их всех, праведным гневом приходясь по подчиненным. Пока ее со всех сторон облепили врачи и приборы для осмотра, Пегги закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на эти бесконечные прикосновения и касания. Стараясь абстрагироваться от этого внимания. Она почувствовала вселенскую усталость. Ей просто хотелось уснуть и больше не просыпаться. Вся жизнь была ей в тягость.
Наконец, завершив доскональную проверку, ее отвели в комнату, сделав несколько уколов и заставив выпить целую горсть разных антибиотиков и болеутоляющих. Отто, срываясь на яростный крик по всем этажам требовал пригнать к лаборатории машину или самолет, неважно как, лишь бы поскорее. Он принялся звонить первому министру прямиком посреди ночи, выплескивая всю свою ярость прямиком в телефонную трубку. Его пытались успокоить, но мужчина вырвался, накинув утепленное пальто прямиком на халат и пошагав к выходу в сопровождении охраны, придерживая телефон и не переставая обрывать попытки Бенедикта Маккриди хоть сколько-нибудь вникнуть в курс произошедшего. Первый министр не привык к тому, чтобы его будили среди ночи, но Отто было глубоко на это плевать.
И, видимо, это сработало. Уже на следующий день Маргарет отстранили от работы, назвав это «заслуженным отпуском». Ей выделили палату в самой дорогой из клиник Атланты, обустроенную куда лучше и свободнее того тесного уголка в лабораториях, который она звала своей комнатой уже много лет. Хартманн еще на ранней заре приехал навестить ее в клинику. Он сказал, что первый министр сделает все возможное, чтобы помочь Пегги.
— Я в долгу перед доктором Райт за то, как усердно она пытается помочь моей дочери. Это достойно уважения и я этого не забуду. — передал ей слова Маккриди Хартманн. Она попыталась гордиться этим, но из-за ее сломленного состояния у нее не вышло.
Почти неделю она провела в этой проклятой клинике, пока вокруг нее возились люди, понимавшие в лечении ее болезни куда меньше ее самой. Она не решалась им перечить и спорить с ними, даже когда те были абсолютно не правы. Не столько потому что ее одолевали стеснение или страх, а просто из безысходности. Маргарет знала, что ее уже ничего не спасет. Ни операции, ни лекарства, ни инъекции. Отто переступил через свою гордость и даже обратился к Крюгеру, чтобы узнать, можно ли что-то сделать, но ответ Виктора был неумолим.
— Даже если бы я, предположим, смог заменить столько пораженных органов сразу, — сказал Крюгер, осматривая ее голографический рентген и поглаживая механической кистью густую бороду. — проблема была бы в том, что у нее в утробе этот ребенок. — взгляд его желтых глаз-имплантов проскользил по животу Маргарет, бессильно лежавшей на койке. — Это все усложняет.
— Усложняет? — стиснув зубы, Отто обратил на Крюгера ненавистный взгляд. — Хватит ходить вокруг да около, Виктор, черт бы тебя побрал. Ты сможешь что-нибудь сделать?
— К сожалению, это невозможно. — покачал головой Виктор, глубоко вздохнув. Шипение при его вдохе выдало в нем установку протезированных легких заместо обычных. От привычного, «биологического» Виктора Крюгера с каждым годом оставалось все меньше. — Проводить операции по пересадке имплантов в организм беременного субъекта - критически опасная вещь.
— Но я слышала про операции с имплантами, проводимые и на беременных женщинах. — возразила Мойра, сидевшая на стуле рядом с койкой Пегги и до того молчавшая. — Разве такого не бывало?
— Ты говоришь о замене конечностей, Майерс. — фыркнул Виктор, показательно пошевелив своей механической кистью. — Заменять конечности это одно, Мойра. Другое дело - лезть среди внутренних органов, спаивая органическую субстанцию с имплантатами. Руки, ноги... да даже глаза, — указал он на свои жутковато блестящие зрачки-импланты. — все это можно делать во время беременности и, если вдруг доктору Райт захочется себе стильную механическую ногу или новые глазные яблоки, я определенно сделаю ей лучшую пересадку. Только вот от этой заразы, разросшейся по ее организму, это не спасет. Никоим образом.
— Что-ж, выходит не так уж всесилен оказался Виктор Крюгер, не так ли? — издевку бросила Мойра, сложив руки на груди. — В который раз плоть победила ваши фантазии, доктор?
— Плоть недолговечна, — процедил Крюгер, недовольно глянув на Майерс. Пегги заметила в его искусственных глазах какой-то, будто живой, полный неприязни, блеск. — в отличии от импланта.
— Если вы не можете предложить ничего дельного - убирайтесь. — кивнул в сторону выхода Отто, заведя руки за спину и встав у окна напротив из которого открывался вид на Атланту. Город, который даже не заметит ее смерти, думалось Пегги каждый раз, когда она смотрела на его оживленный, вечно движущийся и мерцающий билбордами пейзаж.
— Величайшие светла науки собрались в одной больничной палате и ощутили собственную беспомощность перед одним и тем же врагом. — вздохнула Мойра. — Но Отто, не печалься. Я думаю, это все, как финальный раунд. — сказала Хартманну она.
— О чем ты? — нахмурившись, обернулся на нее Отто.
— Жена Маккриди умерла из-за того, что мы не смогли ничего придумать. Его дочь вскоре последует за ней, если мы ничего не придумаем. — показательно поправив очки, сказала Майерс. — И вот теперь мы вышли на финишную прямую. Ставки выше некуда, не так ли? Теперь если мы ошибемся... Если ты ошибешься...
— Ты находишь это забавным, Майерс? — Отто вспыхнул от злости, его лицо налилось кровью. Он подскочил к койке Маргарет, указывая рукой на дверь. — Убирайся отсюда, Мойра. Убирайся, или даю слово, я убью тебя.
— Отто, прошу... — простонала Маргарет, лежащая между ними. — Успокойся...
— Успокоиться? — повысил тон Хартманн. — Успокоится?! Это циничная тварь только что сравнила все это с какой-то игрой.
— Прошу тебя, не кричи... — тихо сказала Пегги, коснувшись рукой его ладони. Мужчина закрыл глаза, покачав головой. Маргарет чувствовала, как трясутся его пальцы. — Она права.
— Что? — скривившись, Отто впился в нее взглядом.
— Все это... Это наказание за то, что мы делали... За тех детей... За все это...
— Вот видишь, Отто? — легонько улыбнулась Мойра, словно торжествуя, но затем убрав с лица ухмылку и снова сделавшись серьёзной. — Я права.
— Не желаю больше слышать всего этого. Я надеялся, что вы пригодны хоть на что-то, кроме бессмысленных теорий и опытов на людях. Не хотите ничего предлагать, идите вон! Вы оба!
— Может попробовать ввести ей сыворотку, которая замедляет процесс распространения очагов опухоли? — сложила пальцы домиком Мойра, задумавшись. — Кажется она помогала миссис Маккриди. И Патриции. Некоторое время.
— Только на начальных стадиях. — возразил Виктор, кивнув на изображение организма Маргарет. — Едва ли здесь поможет затормаживание распространения метастаз.
— И все же это даст нам лишнее время. — Мойра перевела взгляд на Отто, потерев ладони. — Что думаешь, Хартманн?
— Я не уверен, что это хоть сколько-нибудь поможет. — возразил Виктор, но Хартманн прервал его.
— Каждый лишний час на счету стоит попытки. — голос Отто поутих. Его грубость испарилась. Взгляд Хартманна обратился к испещренной опухолями проекции внутренностей Пегги. Он крепко взял ее руку, потирая ее. Маргарет, прикрыв глаза, сжала его ладонь в ответ. Это тепло всегда давало ей уверенность.
— Но... — Маргарет набралась сил, чтобы вставить свое слово, когда она задумалась над практичностью такой идеи. — Отто...
— Что такое? — взволнованно посмотрел ей в глаза Хартманн.
— Ты же помнишь... Она затормаживала юной Пат не только распространение метастаз... Эти инъекции тормозят все процессы организма... Их... Я не могу их использовать...
Мойра вздохнула, закрыв глаза. Виктор, поразмыслив, тоже понял, что она имеет ввиду. До Отто понимание дошло в последнюю очередь. Он еще крепче сжал ее руку.
— Ребенок, Отто... — прошептала Пегги. — С ним может что-то случится...
— Это очень опасно? — хватка Хартманна стала крепче. Он сконцентрировался, задумавшись. Пытался принять решение.
— Не летально, но, — Мойра ответила ему первой. — что-то может пойти не так. Тут Маргарет права.
— И все же, это даст нам больше времени? — хмурясь, Отто копался в своих мыслях, переглядываясь то на коллег, то на живот Пегги, то на голограмму рентгена.
— Это замедлит процесс, но не обратит его вспять. — ответил ему Виктор.
— Сыворотка несовершенна. В ее использовании есть риск для плода. — кивнула Мойра, соглашаясь с Крюгером.
— Это неважно! — резко бросил Отто. — Сколько? Сколько времени это даст?
— Чем раньше начать иньекцирование, тем больше. — погладил бороду Виктор.
— Пол года. Может год? — задумчиво поглаживала подбородок Мойра. Пегги смотрела на них, облепивших ее, как пиявки и размышлявших о ее судьбе. Ей стало даже противно и тошно. Ведь никто даже не интересовался тем, что она сама об этом думала.
— Ты не должен этого делать... — одернула руку мужчины Маргарет. — Это слишком опасно... Если с ребенком что-то случится, ты не простишь себя... Ты не обязан делать этот выбор. Никто из вас не обязан... Я заслужила все это. Эту боль. Это крест, который мне нужно нести. Прошу, не берите его ношу еще и на себя. Если мне суждено так уйти, то... — она отвела взгляд, прикусив губу. Она уже смирилась с этой участью. По крайней мере убедила себя, что смирилась. А сейчас они словно пытались вытаскивать ее из трясины, в которую сами того не замечая, погружались следом.
— Замолчи, Маргарет. — оборвал ее Отто, отпустив руку девушки. — Если ты считаешь, что я брошу тебя умирать, ты невнимательно меня слушала. Я дал тебе слово. И я не отступлюсь.
— Но, Отто... — простонала она. — Ребенок...
— Если у меня есть хоть один шанс, Маргарет, хоть один крошечный шанс, — он положил руку на ее живот, переведя взгляд на трехмерное изображение барахтающегося в чреве ребенка. — я должен попытаться.
Всю ночь Пегги обдумывала его слова. Она знала, что Отто никогда не отказывается от своих целей и идет до самого конца. Таков уж он был. Мужчина не из тех, кто бросает слова на ветер. Это были одни из тех вещей, из-за которых ее тянуло к нему. Одна из тех вещей, за которые Пегги его полюбила.
Но она никогда бы не подумала, что Хартманн мог пойти на такой риск. Она знала, что, если что-то случится с их нерождённым сыном по его собственной вине, Отто не простит себя. Он мог послать к черту весь мир, если потребовалось бы, но вот ее и ребенка не отпустил бы никогда. Когда-то Маргарет считала это одним из лучших его качеств. Сейчас же она считала это помехой. Отто всегда был умен. Он мыслил прямо и говорил только по делу. Он никогда не пытался надеть на себя розовых очков, как любили делать многие здесь, в Атланте. Как любила делать и сама Пегги, когда только прибыла сюда. Но сейчас он словно ослеп. Боль потери, которая неминуемо приближалась, ослепила его.
Маргарет, в отличии от них всех, не питала надежд. Она ощущала лишь пустоту. Пустоту и безысходность. Тоннель, в конце которого не было света. Все эти разговоры были напрасны. Сколько бы они не рассуждали, как бы не кичились своими учеными степенями и познаниями в науке, итог один. Черта, которая подводит ее жизнь к концу уже проведена. И Пегги просто не могла врать себе. Больше нет. Она смирилась с участью, посланной ей. И лишь когда в ее палате больше никого не было, позволяла слезам выступить на глазах.
Уже спустя пару дней, за ней пришли агенты безопасности. Ее личный кортеж, который выделил министариат. Люди в черных плащах, следующие за ней по пятам. Тяжело дыша и придерживая живот, она медленно шла к машине, постоянно извиняясь перед телохранителями за неспешность. Они сказали, что Хартманн вынудил первого министра приставить ей первостепенную охрану. Сам же Отто все реже заглядывал к ней. Он углубился в разработки хоть чего-то, что могло бы ее спасти. Поцеловав ее в лоб, он сказал, что сантименты стоит оставить на ту пору, когда он вылечит ее. А пока он должен работать не покладая рук, ночью и днем, чтобы выполнить свое обещание. Спасти их жизни.
Поездка до очередной лаборатории заняла порядка трех часов. Это было утомительно. Маргарет, уперевшись лбом в прохладное стекло, потерла тяжелые веки. Все пестрящие огни Атланты казались ей сейчас такими серыми и бессмысленными. Их гнетущий свет удалялся за горизонт. За этой праздностью ничего не было. Люди тут жили одной лишь иллюзией. За пределами этих стен для них будто ничего и не было. Идеальный рай Хьюго Паттерсона и Бенедикта Маккриди, отрезанный от всей республики. Эдемский сад за колючей проволокой.
Научный центр, в который ее привезли, она еще не посещала. Их было немало по всей территории Джорджии, но в некоторых она так и не была. Этот находился достаточно далеко от всех поселений и уж тем более мегаполисов. Судя по не слишком то проторенной местности вокруг и дороге, явно неприспособленной для езды, они находились ближе к границе Джорджии. Где-то здесь должны были быть аванпосты, заполненные солдатами. Еще одна приграничная застава от остального мира.
У ворот ее уже ждала Мойра. Доктор Майерс поправила свое пальто, поежившись. Под ним у женщины развивался белый халат, а из-под него проглядывала все та же яркая спортивная форма, в которой Мойра постоянно отправлялась на так любимые ею спортивные прогулки. Агенты помогли Пегги вылезти из машины, подав руку. Когда те предложили провести ее вплоть до лифта, Маргарет отказалась. Она и без того чувствовала тело пустой оболочкой самой себя. Еще большую беспомощность ей ощущать не хотелось. Пошагав к доктору Майерс, она остановилась из-за начавшейся одышки.
— Добрый вечер, Пегги. — в своей вечно привычке улыбнулась ей Мойра.
— Такой уж добрый, доктор Майерс? — сквозь тяжелое дыхание ответила Пегги, скривившись из-за боли в районе живота. Мойра тут же подошла к ней широким шагом и взяла под руку.
— Как самочувствие, дорогая? — спросила та.
— Лучше не знать. — опираясь на руку Мойры, вздохнула Пегги. Они прошли внутрь, после того как Майерс провела своим биометрическим пропуском по панели. Агенты остались на верхних этажах лаборатории, пока женщины спускались вниз. Пегги заметила куда большее количество охраны и систем защиты в этой лаборатории, несмотря на очень похожую схему постройки.
Дойдя до лифта, они с Мойрой поехали на нижние уровни.
— Везет, наверное, иметь свою собственную лабораторию, вроде этой. — тихо сказала Пегги, поудобнее оперевшись на руку Мойры.
— Не жалуюсь. — улыбнулась ей доктор Майерс.
— Когда-то и я мечтала о подобном. — покачала головой Пегги. — Когда-то...
— Еще успеете помечтать, Маргарет. — пытаясь подбодрить ее, Мойра потерла ее руку, вновь одарив своей улыбкой, кажущейся теплой. — Не раскисайте. Сейчас мы сделаем инъекцию, на которой настоял Отто.
— Как будто это поможет. — фыркнула Пегги. — Хотя бы вы не обманывайте себя, Мойра. Я уже обречена. Я живой труп. Отто, он... Он пытается убедить себя в обратном, но...
— Успокойтесь, Пегги. — оборвала ее Майерс. — Все будет хорошо.
Звон сообщил о том, что они прибыли на нужный уровень. Большинство проходов тут были заблокированы высшим уровнем доступа, как успела подметить Маргарет. Это значит, что почти никто, кроме Мойры, входить в них не мог.
Проведя ее в свой кабинет на этом уровне, Майерс усадила Пегги поудобнее, попросив подготовиться к прививанию. Положив свою биометрическую карту на стол и принявшись искать в четко расставленных полочках сыворотку, она решила заполнить тишину диалогом.
— Я слышала, что Отто хочет твоего исключения из проекта, Пегги. — открыв один из стеллажей, Мойра рассматривала колбы с различными препаратами.
— Да. — кивнула Маргарет. — Он считает, что нужно сконцентрировать все возможные условия, чтобы получить больше времени.
— Какие такие условия наш милый Хартманн еще придумал?
— Считает, что здешние условия еще пагубнее влияют на мою болезнь. — закатала рукав Маргарет, обрабатывая антисептиком место для введения сыворотки. — Учитывая, что местная загрязненная атмосфера, скорее всего и вызвала эту онкологию. Ну, либо ускорила процесс пробуждения спящих до того момента клеток опухоли.
— Готова поспорить, ты об этом не подумала, когда летела сюда?
— И в мыслях не было. — пожала плечами Пегги, поглядывая на лежавшие на столе Мойры документы. — Знаешь, а ведь моя семья отговаривала меня от этой поездки.
— Теперь жалеешь? — доставая ящик с пробирками, глянула на нее Мойра.
— Думаю они были правы. — горько сказала Маргарет. — Но уже поздно сожалеть.
— Старайся думать о хорошем, Пегги. — взяв несколько охлажденных пробирок, доктор Майерс начала смешивать их, заготавливая раствор. — Ты вернешься домой. В Швейцарию. Ты, верно, скучаешь по этим горам и долинам? Я бывала в Швейцарии. Там полно мест удивительнейшей красоты. Они дарят ощущение свободы, не так ли?
— Я уже плохо их помню. — честно ответила Маргарет, выставив руку ближе к Мойре, которая набирала раствор в шприц. — И не слишком то рада возвращению.
— Почему же? — легонько надавив на шприц, Мойра аккуратно вколола иглой в вену, нажимая и выдавливая раствор. Пегги сморщилась из-за этого ощущения.
— Моя семья не ждет меня. — перетерпев боль укола, ответила она. — Я давно не общалась с ними. Они считают, что я их оставила. И что я их забыла.
— Не глупи, — пустила смешок Мойра, убирая шприц и залепляя место укола. — семья всегда будет тебя ждать. На то это и семья. Почему ты так уверенна в том, что они думают, будто ты их забыла?
— Потому что так и есть. — закрыв глаза, ответила Пегги. Мойра, смутившись, прикусила губу. — Я променяла родных на работу всей своей жизни. И вот чем теперь это все обернулось.
— Прости, если задела тебя. — сказала Майерс, выкинув шприц.
— Ничего. Не надо извинятся. — откинув голову на кресло, придерживала пластырь Маргарет.
— Сейчас, я передам агентам, чтобы они забрали запас сыворотки. — подошла к устройству связи Мойра. — Хартманн просил дать ему все образцы, что есть.
— Хорошо. — кивнула Пегги, разглядывая документы у нее на столе. Агенты вошли через мгновение, словно ждали за дверью. Маргарет не удивилась, если бы так и было.
Пока те выносили ящики с инъекцией, на которые указала им Мойра, Маргарет скривилась, взявшись за живот и простонала. Боль скрутила все у нее внутри, заставив согнуться из-за невыносимого ощущения, будто что-то в организме сейчас лопнет.
— Господи... — стиснула зубы Пегги. Доктор Майерс тут же подошла к ней, присев и взяв ее руку в свою. Маргарет сжала ее пальцы так сильно, как только могла.
— Подожди минутку, Маргарет. — попыталась успокоить ее женщина, вновь поднявшись и достав из ящика стола несколько таблеток обезболивающего. Дав ей бутылочку дистиллированной воды, она положила перед Пегги таблетку. — На, держи.
— Спасибо. — кивнула та ей в ответ, положив в рот пилюлю и приложившись к горлышку бутылки.
Устройство связи на столе Мойры запищало, сообщая о поступающем вызове. Та сразу же подошла к нему, посмотрев на вызывающего и нажала на кнопку ответа. Прежде чем тот успел сказать что-либо, Мойра выпалила:
— Секунду, сейчас я перезвоню. — затем сбросила вызов и поправила свой халат. Отойдя, она глянула на Пегги, вновь улыбнувшись. — Я сейчас вернусь. Побудь здесь, пока боль не утихнет.
Доктор Майерс быстрым шагом удалилась из комнаты, явно спеша. Маргарет тяжело дыша, чувствовала, как таблетки притупляют боль. Они были эффективны, но недостаточно. Одну боль они никогда не могли заглушить. Ту, что выжигала ее рассудок и душу.
Поудобнее устроившись на кресле, Маргарет попыталась расслабиться. В голове чувствовалась тяжесть и шум. Усталость покорила ее. В голову начали прокрадываться жуткие мысли, ее вечные спутники. Прежде, чем самобичевание вновь заполонило бы весь ее рассудок, Пегги решила отвлечься, взяв документы со стола Мойры, и читая их. Тут были какие-то отчеты, от которых у нее уже кружилась голова. Перелистывая пачку бумаг, Пегги зевнула. Ее клонило в сон после вечных успокоительных и транквилизаторов. Боль от опухолей перестала ощущаться. Они действовали отменно быстро в этом плане.
Проведя рукой по своему потрепанному временем и выцветшему желтому свитеру, Маргарет переложила очередной листок документации. Это был не отчет. Зазевавшись, Пегги не сразу поняла, что это формула. Помассировав глаза, она подняла листок перед собой, приглядываясь к сложным совмещениям химических элементов. Нет, глаза ее не обманывали. Что-что, а формулу Отто, выводящую радиационные осадки и изолирующую организм от облучения она точно бы узнала. Почесав затылок, она продолжила смотреть документы, заинтересовавшись. Тут и дальше шли формулы, крайне похожие на эту, только видоизмененные. Приподняв бровь, Пегги подозрительно присматривалась к ним. Все они были бесполезны и разрушали действие прошлой формулировки. Зачем бы Мойре понадобилось делать что-то подобное? Это же попросту нерабочая модификация сыворотки.
Обратившись к остальным документам на столе, Маргарет начала копаться в них. Тут были результаты исследований и опытов над животными. Из-за расплывчатого сознания ее взгляд не мог сфокусироваться на чем-то одном. Потерев занемевшую шею, Пегги пробежалась глазами по сводкам результатов испытаний. В очередном документе, что она прочитала, сообщалось, что почти половина выводка кроликов погибла в результате прививания. Потерев виски, чтобы хоть как-то разогнать кровь в голове, девушка присмотрелась к документациям. В следующем документе, датированном чуть ранее, чем парой месяцев назад, было прошение о поставке Мойре «человеческих испытуемых, для первых проб». Напрягшись, Пегги перечитала документ. Затем еще раз. И еще.
Выходит, Мойра работала тут над какой-то модификацией формулы Отто? У него за спиной? Но с какой целью? Кому понадобилось разработка чего-то настолько бесполезного? Это же просто антипод сыворотки Отто. Он никого и ничего не вылечит. Отложив документы в сторону, Пегги посмотрела на биометрическую карту доступа доктора Майерс. Приподнявшись, девушка пошатнулась, стараясь сохранить равновесие. Все это было слишком подозрительно. Быть может, ей впервые представился шанс понять, над чем Мойра работала тут все эти годы, прямиком у них за спиной?
Включив устройство связи, Пегги решила проверить, чей же звонок так скоро заставил Майерс отлучиться. Движением руки переключившись на вкладку недавних вызовов, Маргарет с удивлением обнаружила там наименование «Президент». Любопытство окончательно взяло над ней верх. Обычно с ними имел дело только мистер Маккриди. Его проекты интересовали лишь со стороны личной выгоды. Он хотел спасти дочь. Но вот президент республики почти не приближался к научным центрам. Хьюго Паттерсон никогда не проявлял никакого интереса к их работе. Или все же проявлял, а все они, кроме Мойры, были настолько слепы, что не видели?
Найдя в устройстве папку с записями звонков, Маргарет удивилась тому, как же часто доктору Майерс поступают звонки из самого Сиренити-тауер. Почти все они были от президента или агента госбезопасности Беверли. Перелистывая список звонков, Пегги не могла понять, чему же обязана Майерс такому вниманию? Едва ли это из спортивного интереса к утренним пробежкам Мойры.
Включив один из последних записанных разговоров, Пегги чуть убавила звук, чтобы не привлекать внимания. Голос на записи не мог врать. Это был сам президент Хьюго Паттерсон.
— Как идет работа, доктор? — старый, с хрипотцой, голос президента, сложно было с чем-то перепутать.
— Стабильно, мистер президент. — отвечала ему, собственно, Мойра. — Вы уже получили мое прошение о...
— Да-да, будут тебе люди. Как пожелаешь. Ты уверенна, что уже готова испытывать на них? — недовольно проворчал Паттерсон.
— Не вечно же мне прививать кроликов, мистер президент? Хотите результатов, позвольте идти на риск. Иначе результат всей моей многолетней работы пойдет псу под хвост, как было с моими коллегами. Не трусьте, как это делает Бенедикт Маккриди.
— Я плачу тебе не за то, чтобы ты учила меня, что нужно делать, а что нет, ясно? — кашлянул Паттерсон. — Научись хоть какому-то уважению. Кхе. Впрочем, тебе виднее. Мы тут не любезностей от тебя требуем, а результатов.
— И они будут, мистер президент. — довольно ответила Мойра. — Но только тогда, когда испытания перейдут на следующую фазу. Я не могу ничего вам обещать исходя только из работы с животными.
— Ладно-ладно. Не морочь мне голову, Майерс. — перебил ее президент. — Беверли все организует, как было с теми проклятыми полудохлыми детьми. На днях он выполнит то, что нужно. Жду отчета, доктор.
— Всего хорошего, мистер президент. — позитивно закончила Майерс, сбросив трубку. Пегги отшатнулась, тут же выключив аппарат. Так Мойра проводит и другие опыты на людях? Выходит, что уже много лет она пользуется прикрытием, выполняя какое-то определенное поручение президента? Но что потребовалось Паттерсону от формулы Отто? Какое такое требование он ей выдвинул, что не смог предложить ему самому?
Если это было направленно против Хартманна, она не могла бездействовать. Может, они пытались как-то опорочить его имя? Подменить сыворотку? Модифицировать ее до нерабочего состояния? В голове Пегги было столько вариантов, что ее помутило. Она должна была разобраться. Набраться храбрости сделать что-то хоть раз в своей жизни. Хотя бы ради Отто. Ведь если под угрозу попадал ее мужчина, как бы она сейчас себя не чувствовала, она не простит себе, если упустит из рук заговор против него, который уже так долго растет у них под носом. Она должна все понять. Обязана.
Схватив биометрический пропуск Мойры, Маргарет аккуратно выскользнула из комнаты, убрав тот в карман халата и пошагав по пустым коридорам. Неподалеку стояли агенты, обратив свой взгляд на нее.
— Куда вы, мисс? — спросил один из них, выступив вперед.
— Мне что-то нехорошо. Кажется, диарея. — показательно взявшись за живот, соврала Маргарет. Ее умение говорить лживо было никудышным, благо ей не нужно было изображать боль. — Мне нужно в сортир.
— Хорошо, мисс. Это там. — агент указал за угол. — Вас проводить?
— Нет, прошу. — взволнованно покачала головой Пегги. — Я... стесняюсь.
— Извините, мисс. Мы будем тут если что-то понадобится. — кивнул агент, вновь отстранившись.
Нырнув за угол, Пегги облегченно выдохнула. Так, ей нужно попасть на нижние этажи лабораторий. Если она правильно понимает устройство этой в сравнении с прочими, там должны находиться испытательные комплексы. Главное, не наткнутся на Мойру.
Поспешив к лифту, Маргарет разблокировала его картой доктора Майерс, заскочив внутрь. Нервно заблокировав двери, Пегги нашарила кнопку лифта, означавшую нужный ей этаж. Прислонившись к стенке, она пыталась успокоится, но сердце бешено билось от волнения. Но она не могла отступится. Если уж пошла, то до конца. Ей и без того недолго осталось. Пусть хоть несколько своих грехов она искупит этой попыткой помочь ближнему. Достав из кармана свое маленькое серебряное распятье, Пегги сжала его в кулак, перекрестившись и поцеловав его.
Лифт прибыл на нужный уровень. Двери медленно раскрылись, позволяя Пегги выглянуть за них. В коридорах никого не было. Стараясь как можно более бесшумно переступать с ноги на ногу, Пегги чувствовала себя отвратительно по-дурацки. С этим ужасным огромным животом она передвигалась с грацией бегемота. Ее попытки привлекать меньше внимания казались даже ей до абсурда нелепыми.
Очередная герметичная дверь отделяла ее от разгадки. Потерев в руках карту Мойры, она провела ей по сканеру и тот пискнул, зажигая зеленый огонек. Вход был открыт. Шагнув внутрь, она прищурилась. Свет на этом этаже был приглушенный. Режущий глаза. Ее шаги все равно слышались слишком отчетливо в тишине этого уровня. Придерживая руками живот, Маргарет шла, оглядывая камеры во круг. Вдруг ее слух привлек жуткий кашель вперемешку со стоном. Она отшатнулась, испугавшись. Сердце девушки ушло в пятки.
Крепко сжав в руке распятье, она собралась с силами и подошла к одному из отсеков этого лабиринта лабораторий. Оттуда и доносились звуки. Там был явно не один человек, что издавал их. Взглотнув комок в горле, Пегги провела картой по биометрической панели, шагнув внутрь. Было темно, тяжелые вздохи и кашель усилились. Вокруг стояли койки, на которых лежали люди. От того, сколько их было, Пегги вздрогнула. Несколько десятков. И это только в этом отсеке на уровне.
Нащупав рукой переключатель освещения, Маргарет прибавила яркости. Лампы зажглись и перед ее глазами предстала картина, заставившая даже ее, видевшую уже ни один и два жутко изувеченных тела, сморщиться и поежиться от мурашек, пробежавшихся по спине. В этом зале, прикованные к койкам, лежали люди. Десятки людей. Женщины. Дети. Старики. В основном. Они были подключены к аппаратам, считывающим их уровень жизнеспособности. Кардиограммы, датчики работы мозга, сканеры целостности органов и устройства жизнеобеспечения. Они штабелями лежали вдоль зала, дрожа, кашляя и стоная. Их кожа была поражена, местами темнела, сморщивалась. Глазные яблоки впали. Конечности дрожали. Многие из них съежились от внезапно включившегося света, замолкнув. Прикреплены они были надежно. Без шансов сбежать.
Дрожа, Маргарет медленно двинулась вперед, осматривая здешних пленных. Их данные оставляли желать лучшего. Многие из прикованных к койкам были обречены на смерть. Словно что-то пожирало их изнутри. Обращало вспять сам процесс жизни. Маргарет отвела глаза от очередного больного. Это был мальчик лет десяти, который весь трясся, беспомощно подергивая держащие его узником ремни. Отведя взгляд от мальчонки, Маргарет ускорила шаг, добравшись до конца зала и оставив кашель и стоны умирающих за спиной.
Тут было множество устройств для проведения химических реакций, целая коллекция всевозможных препаратов и бактериальных смесей. Несколько стеллажей были заняты колбами с прозрачно-желтоватой жидкостью. Они были помечены, как «штамм-1», «штамм-2», «штамм-3» и т.д. На полках насчитывалось с пару десятков экземпляров самых различных штаммов. Маргарет оглянулась на одного из пленников, пытавшегося издать крик. Он быстро захлебнулся в кашле и поутих. Поправив очки, Пегги заметила, что у некоторых больных показатели жизни уже на нуле. Эти бедные люди закованы здесь напару с трупами.
Тряхнув головой, чтобы сосредоточится, Маргарет включила центральный компьютер зала. Голографический экран зажегся, преобразуя картинку. Тут было много информации. Вероятно, о каждом из "подопытных", как они тут назывались. У всех имелся свой личный номер заместо имени. Найдя файлы, в которых говорилось о самих испытаниях, Пегги судорожно принялась листать их, стараясь не упустить ни одной детали. Мойра создавала тут множество различных смесей. Десятки, сотни образцов для экспериментов. Пролистав самые первые, Маргарет начала разглядывать поздние наработки. Сопоставляя формулы с результатами инъекций, указанными под ними, она пришла к выводу, что различные модификаторы к формуле Хартманна приводят к опасным для организма последствиям. Одни из них позволяют лишь частично подвергать организм воздействию радиации. Другие наоборот, удваивали, а затем и утраивали, опасность поражения лучевой болезнью. Некоторые из последних штаммов этих модификаций снижали иммунитет организма, или же вовсе нарушали работу некоторых органов. Последние же из них, самые совершенные, работали почти на генетическом уровне. Эти вирусы, созданные на основе формулы Отто, являли собой средство массового уничтожения, если бы имели повышенную заразность. Почти все люди вокруг были привиты формулой Хартманна. До этого момента безвредной. Теперь же, если Мойра достигнет успеха с модифицированием вируса, это будет ничто иное, как...
— ...биологическое оружие массового поражения. — прошептала Маргарет, отшагнув назад и потеряв дар речи.
— Именно так. — донеся голос позади нее.
Пегги истерично взвизгнула, развернувшись и увидев стоявшую в дверях Мойру. Доктор Майерс поправила свой халат, оглядывая лежавших на койках зараженных. Вальяжно шествуя вперед, она неторопливо и внимательно разглядывала то, что с ними происходило. Страх переполнил Пегги и к глазам подступили слезы. Она оперлась на стол, чувствуя, как подкашиваются колени.
— Ты удовлетворила свое любопытство? — нахмурившись, подняла на нее взгляд доктор Майерс, поправляя сложенный пучок на затылке.
— Господи... — дрожащим голосом простонала Маргарет, глядя на лежавших вдоль зала больных. — Это... Это чудовищно...
— Что, прости? — Мойра приблизилась к ней, пересекая зал. Скрепив кулаки, Пегги приготовилась к худшему. Она поняла, что забралась слишком далеко.
— Я... — не зная, что сказать, пробубнила она.
— Ты что-то хочешь сказать? — Мойра наконец подошла к ней вплотную, сложив руки на груди и отложив в сторону планшет, в котором делала пометки о состоянии зараженных.
— Это... Это ужасно, Мойра! — выпалила Маргарет, чувствуя стекающие по щекам слезы. Кажется, суровое лицо Майерс даже не дрогнуло. — Ты... Ты же... Просто-напросто мучительно убиваешь их всех! Ты... Ты убийца!
— О, Пегги, дорогая моя, — натянуто улыбнулась ей Майерс, протянув руку и коснувшись ее щеки. Мягкие ладони Мойры сползли ей на шею, поглаживая ее, словно в попытке успокоить. Сердце Пегги сжалось до боли. Ей показалось, что Мойра хочет свернуть ей шею. — как и все мы.
В горле Пегги словно встал камень. Она не смогла ответить.
— Успокойся, Маргарет. — улыбка Мойры вновь стала теплой. Как во время их первой встречи. — У тебя ребенок. Тебе нельзя волноваться.
— Это... Это аморально... Это ужасный грех. — поджав губы, посмотрела на нее Пегги. Мойра спустила ладони ей на плечи.
— Ты резала бедных невинных детишек, Маргарет. — в ее голосе, таком привычно мягком, прозвучала сталь. — Тебе ли говорить мне о морали?
Уперевшись руками в живот Мойры, Маргарет попыталась отстранится от нее, но не нашла сил. Майерс буквально вцепилась в нее глазами, придавливая взглядом к земле, как букашку.
— Но, Мойра, — тихонько пролепетала Пегги. — если этот вирус станет заразным? Он же может мутировать? Если он попадет за пределы этой лаборатории? Сотни людей погибнут.
— Тысячи, Пегги, — погладила ее по плечу Мойра. — тысячи.
— И ты так просто говоришь об этом? — покачала головой Пегги.
— Да. Ведь я позабочусь о том, чтобы вирус не покинул эту лабораторию. — ее голос вновь стал теплым. Но от этого поджилки Маргарет дрожали не меньше. — Не переживай. Все под контролем.
— А если выйдет из-под контроля? Ты не можешь все контролировать! Никто не может! Мы думали, что все контролируем! А что потом?! Помнишь, как в лабораторию ворвались бунтовщики? Повезло, что мы уничтожили ее. Что было бы, если кто-то покинул бы ее живым? Унес образцы, эмбрионы? Представь, что будет, если кто-то попадет сюда? Заразиться, или вообще украдет образцы?!Это же... Это биологическое оружие, Мойра. — девушка вздрогнула, когда Майерс утерла ее слезы тыльной стороной ладони.
— Так и есть. — приобняла ее женщина, чуть придвинув к себе и прижав к груди. — Но мы же никому об этом не скажем, правильно? — ее взгляд впился в Маргарет, словно кинжал и не отпускал.
Маргарет не смогла выдержать ее взгляда лишнюю секунду и отпустила глаза, задрожав. Мойра погладила ее по спине.
— Правильно. Хорошая девочка. — коснувшись губами ее лба, Мойра бодро похлопала ее по плечу. — А теперь иди тем же путем наверх. Тебя уже ждут агенты. Не переживай, они доставят тебя обратно в клинику, где уже ждет твой драгоценный Хартманн. Главное не оступись по дороге. А то подумают еще, что виновата я.
Отпустив ее, Мойра отступила в сторону, освобождая путь к выходу. Помедлив секунду и переваривая ее слова, Пегги, словно ужаленная, ринулась к выходу, не обращая внимания на стонущих зараженных, ни на провожающую ее взглядом Мойру Майерс. Завалившись в лифт, Маргарет ударила по кнопке верхнего этажа, прижавшись к стене кабинки. Нервно нашарив в кармане свой голографический проектор, дрожащими пальцами Пегги включила его, потирая устройство в руке. Она не должна молчать. Ее молчание и страх уже загубили немало жизней. Но сама она ничего не сможет с этим сделать. Зато знает, кто сможет. Пусть он сам решит, как поступать. Маргарет доверит судьбу этой тайны в его руки.
— Это Марг... — запнулась девушка, включая очередную запись дневника, пока лифт почти доставил ее на верхние ярусы. — Это Пегги. Отто, прошу, хотя бы сейчас послушай меня внимательно! Я должна тебе рассказать...
![Твой путь шиноби [КВЕСТ]](https://assets.teinon.net/fanfic-covers/d_BmK4P0zHV6K6a408dYI1WNXOaBiUyUlx.webp)