Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Люди ищут сближения, служат другим ради собственной выгоды, трудно найти друзей, искренно преданных, несвоекорыстных; нет, своей только выгодой озабочены люди, они нечисты; лучше в одиночестве иди ты своею дорогою, подобно носорогу.

Кхаггависана сутта. «Рог носорога»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1585

      Тонкое звучание капель о влажные камни. На низком каштановом столе стояли глубокие пиалы с рисом и бобами, отдельно лежали сваренные кабаньи куски, в стаканы налит отвар из ягод лимонника. Кисловато-пряный аромат наполнял комнату, но даже он не вызывал чувство голода и удовольствия у семьи. Женщина с длинными распущенными волосами сидела на полу, расплескав вокруг себя подолы платья, кристаллы слёз сыпались на пол. Маленький ребёнок сидел возле её ног, сжимал в крохотных ручках амулет из камня — белые и синие полосы растекались. Короткие, едва достигающие до плеч волосы колосились, стоило мальчику попытаться заглянуть матери в лицо. Всё тщетно.       Старшая дочь сидела у деревянной ширмы, расписанной бескрайним полем, затянутым облаками. Она подтянула к груди дрожащие холодные колени, скрытые сиреневой юбкой. Бант на руке развязался и упал к стопам. Январский воздух бился в ставни, пробирался сквозь щели, утягивая за щиколотки и запястья. Снег замёл все имперские дороги, накрыл изогнутые острые крыши, остался пледом на подоконниках…       В дверь постучали. Плач резко прекратился, в доме наступило затишье, подогревающее испуг. Они никого не ждали в столь поздний час. Материнская рука мгновенно нашла ладошку сына, в оберегающим жесте притягивая к себе ближе.       — Кто там? — храбро и едва хрипло крикнула она, надеясь, что её наполненный отвагой голос спугнёт незваного гостя. Но, быть может, это кто-нибудь из стражи?       Дверь отворилась. Девушка, сидящая практически напротив, в ужасе прижала руки ко рту и отползла к ширме. Её глаза заслезились, напоминая ключи горной воды. Носки заскользили по полу, и она постаралась уползти подальше от входной двери, прячась в дальний угол. Ей хотелось, чтобы увиденное стало просто кошмарным видением или жуткой шуткой одного из глупых парней. На пороге появился отец; в одеждах, в которых его хоронили, с дёргающимися мышцами и нервной улыбкой. Когда он шагнул внутрь дома, позволяя метели закрежетать дверью и замести немного снега на деревянный чистый пол, мама вскрикнула и крепче прижала сына к себе, пряча за руками.       — Ты… ты не…       — Покормите меня, — голос жалок; глаза, бегающие от дочери к жене, наполнены болью всего мира и страданием. — Я ужасно голоден… Я хочу есть…       — Нет! Ты… — женщина отползла с ребёнком на коленях. — Ты должен уйти! Ты уже мёртв!       — Я…? — его словно отрезвила пощёчина. С заломленными бровями он взглянул на руки, дёргающиеся от судорог, глаза загорались ярче, когда нос вдыхал воздух дома. Насыщенный карий зацвёл, стоило ему повернуть голову к забившейся в угол дочери. Внимание сконцентрировалось на раненых пальцах. Волнение внутри смешалось с голодом. — Я…       — Нет! Сонши!       Всё произошло очень быстро. Мужчина переместился из одного конца комнаты в другой, рухнул на колени до хруста костей и завыл, цепляясь пальцами за тонкую кожу лица. Его вой — адские муки. Боль пронзила его череп стрелами. Лицо изменилось. Глубокие серые впадины углубились под глазами, выталкивая наружу кость — продолжение крохотных человеческих клыков.       — Папа, нет!       Мужчина распял дочь у стены, протыкая клыками железу у шеи, откуда сильнее всего тянуло жизнью, движением, пульсацией. Два прокола оставили сквозные дыры, а следом зубы вцепились и оторвали кусок мяса; крик девушки, слетевшие от болевого шока слёзы и темнота перед глазами. Реки крови заполнили рот, мужчина прижался плотнее, глотая её и чувствуя экстаз, совершенный вкус: детские счастье и радость, беззаботность, стремление учиться. Выросла тень — в череп покойника врезалась со всей силы лампа, разлетаясь на куски. Тело девушки обмякло, но не это самое страшное.       Покойник поднял глаза и схватился крепкими пальцами за юбку, опрокинул на пол, вцепился сначала в плечо через рукав — язык неприятно зашуршал о ткань, — затем в надплечье, оставляя рваную рану без куска плоти. Адский крик разнёсся по округе, снёс воронов с деревьев, прорвался сквозь метель и разбудил жителей. Паника поднялась в соседних домах, дежурная стража уловила беспорядок среди ночи.       Женское тело осталось безжизненно. Покойник вылакал последние капли, садясь на пол. Расслабление и удовольствие прокатили по телу, непрекращающаяся сухость и жажда отступили, давая месту внутренней влаге, теплоте горячей крови, гонимой трясущимися в агонии мышцами. Тонкий всхлип привлёк внимание. Подсвеченные алым глаза обратились к комку испуганного двухлетнего ребёнка, роняющего слёзы от страха и непонимания. Он сидел поодаль, цеплялся за коленки и рыдал чудесными лисьими глазами.       Так похож на него…       Чаша с отваром лимонника пролилась на пол.       — Сынок… — позвал мужчина, подползая ближе. Внутри него тоже зародился страх: а что, если прямо сейчас сын отвернётся от него, как это сделала остальная часть семьи? Что, если и он посчитает его монстром? С окровавленным лицом, в грязи сквера мёртвых. Но мальчишка сорвался с места и обнял папу; того, кого бесследно потерял, но ещё жаждал увидеть хоть раз. — Ох…       Крепкие руки ремесленника прижали совсем крохотное тело к себе, поднимая с пола. Их силуэт просвечивался сквозь хлопковые стены, и они стали единым пятном, наконец-то воссоединяясь после горя. Звон доспехов, крики стражи и возгласы обеспокоенных жителей империи медленно добирались до проживших многие года ставней. Мужчина пригладил волосы крошечного сына, прижал к своей груди и поцеловал темнеющими губами его макушку.       — Нам нужно идти, Сону.       Дежурные ворвались в дом, но встретили лишь два мёртвых тела. Ставни спальни играли похоронный марш.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Первые солнечные лучи пытались проникнуть сквозь кроны деревьев, удачно загораживающих открывающийся вид на королевский дворец, украшенный зимними лентами. Младший принц сидел на мягком мате: заправленном и холодном. Слуги вечно шептались за тяжёлыми дверьми, разнося различные слухи. Кто-то о том, что принц играл лишь роль недотроги: нельзя прикасаться, смотреть, смеяться. Да и не получалось под его тяжёлым и бесчувственным детским взглядом. Другие же, напротив, жалели и затыкали поганые рты сослуживцам. Работа во дворце нелегка, но не опускаться же до подобного. Тем более когда король потерял стольких детей.       Слухи подобны лучам света — быстро разлетались по каждому уголку королевства.       Слухи. Из каждого тёмного угла доносился шёпот. Светлые улицы озаряли имя младшего принца чистотой и светлостью, желая всех благ, которых только достоин мальчик, а тёмные переулки желали кончины. Ему шла третья зима, а его несокрушимая натура поражала взрослые умы. Все задавались вопросом: как так? Как могло произойти, чтобы ребёнок не был ребёнком? Повлияла родительская рука или же ночные нападения на людей?       Любимый народом король Сонджо водил собственных детей на раскопки могил. Ни один житель королевства не остался в неведении той злосчастной ночи, в которую погибли две женщины. Монахи читали молитвы, пока рабочие вскрывали деревянные доски, вынимали гвозди — одна из крышек треснула от удара, и из темноты вырвалась серая рука с отросшими ногтями. Королевская семья удалилась, окружённая стражей, но поднятый на руки малолетний Чонвон узрел картину: нечисть вырвалась из оков, её ждал очевидный исход — кол в грудь. За этим не последовало смерти, но двигаться теперь невозможно. Алые глаза и клыки, распирающие бледную десну, запечатлелись в памяти юного принца навсегда.       Слухи. Демон завладел светлой душой ребёнка, поделив её на две части.       Его старший брат — прекрасный ангел, дитя небес, чувственный и ранимый, заботящийся о каждой живинке в королевстве и мечтающий о мире во всём мире. Кванхэ часто сидел у ставней, вытирая нос и роняя солёную влагу на одежду. Ему всегда жаль жителей, чьи жизни забирали неизведанные сущности, прозванные в народе кровопийцами. Совсем крохотная принцесса, встретившаяся свою вторую в жизни зиму, совсем очаровательная и нежная, как бутон водяной лилии, сидела с ним.       А Чонвон… Подчинился тёмной воле страшных демонов, о которых люди испокон веков слагали страшные легенды. Легенды, что сочинялись на костях умерших воинов, невинных детей.       Море с западной стороны, куда выходил город Ханян, спокойное и непотревоженное. Дети, сидя у окон, могли ещё беззаботно рассматривать красоты королевства, не задумываясь о том, почему отец днями и ночами пропадал на заседаниях…                     Рубиновый флаг Чосона висел во всю стену над клинками короля. Сонджо ходил взад-вперёд по кабинету, устланным письмами, документами и заявками, полностью погружённый в разработку плана по мирному соглашению между Чосоном и Японским архипелагом. Завешенные окна, треск свечи в лампаде помогали собрать воедино мысли. Цветы из теплицы, оставленные в керамической вазе — подарок китайского полководца, — всё ещё радовали глаз.       — Нам нужно что-то предпринять.       Король моргнул и остановился, опуская взор на лицо близкого друга, десницу.       Они росли вместе в этом одиноком холодном дворце. Сонджо всегда был священным дитя, наследующим престол, а Сан всегда помогал ему во всём и носил имя старшего сына командира корейской армии. Вдвоём им хорошо и до сих пор. В счастливом детстве, наполненном ненужными порой обязанностями наследника престола, они коротали одинокие зимние вечера, читая друг другу книжки, и смеялись, натыкаясь на нелепые слова. Сан порой учился вместе с тогда ещё принцем, когда придворный учитель позволял посещать занятия втайне. Учился драться с ним на деревянных мечах, и иногда они воровали с кухни фрукты, поедая втихую.       Те времена прошли, настали новые. Ничего от их беззаботности не осталось.       — Сонджо, — шёпот; облачённый в боевой ханбок, он встал, и его кат неуклюже накренился, скашивая чёлку набок, — ты всегда должен оставаться сильным, хорошо? Твои дети и супруга нуждаются в этом. А все остальные проблемы мы сможем решить. Я знаю, что есть угроза войны. Порты Тоннэ, Чинхэ и Ульсан укреплены, остальные укрепляются сейчас. Армия знает о ситуации. Как только нам объявят войну, мы установим военное положение в королевстве… и справимся со всем.       Сонджо вновь вяло моргнул. Сан начал думать, что совсем уж не умел поддерживать и все его слова оказались сухими. Несколько секунд напряжённой тишины давили на грудь и лёгкие, но тихий смешок монарха разбавил адское чувство стыда. Не тронутая войнами ладонь Сонджо похлопала Сана по плечу.       — Я верю в то, что всё обойдётся. Мы все должны в это верить. Любое небольшое государство должно либо быть сообразительным, либо не высовываться, — посмеялся негромко и сипло Сонджо.       — Ты прав, хён. Ты прав.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1587

      Четырнадцатая осень Кванхэ.       В знаменательный день, когда деревья обнажали души перед королевской семьёй, сбрасывая с себя последние ало-рыжие чешуйки, солнце наконец-то светило не так рьяно и алчно. По случаю дня рождения старшего сына съехались родственники, братья и сёстры, их дети, племянники — все желали увидеть молодого юношу, которому уже предстояло стать гораздо бо́льшим, чем просто первым сыном короля. Четырнадцать осеней — не просто возраст. Достигший прекрасных мужских качеств, настоящей силы в руках и достаточного ума, нужного для хорошего короля, сегодняшним вечером Кванхэ будет посвящён в дела королевства и наконец ступит на тропу, о которой осведомлён с рождения — путь к трону, обучению быть истинным королём. Перед ним откроются новые двери: более длительные разъезды на лошадях и походы вместе с отцом, стрельба из лука не только по мишени, но и по дичи в лесу — давняя его мечта.       Кванхэ уже совсем не ребёнок. Он взрослый четырнадцатиосений юноша, готовый к началу совсем другой, ответственной жизни. И на сегодняшней церемонии он наконец-то встретится со своей невестой, которую не видел прежде. Говорят, она прекрасна, очаровательна, мила и скромна, а ещё…       — …У неё прекрасные манеры и глубокие глаза, юный принц, — евнух вытягивал накалёнными щипцами длинные волосы господина, чьи черты лица всё ещё смягчались у подбородка и щёк, но детская припухлость губ и огромность глаз уже сошли, являя удивительной стойкости взгляд настоящего наследника.       — Не терпится познакомиться с ней, — стеснительно отозвался принц, и на его щеках появился детский румянец. — Мне кажется, рукава халата велики, разве нет?       За низким столиком сидел ещё не готовый к празднованию младший сын. Перед ним раскрывались пергаменты, исписанные художниками Ханяна: разномастные цветы, птицы, животные. Мальчик старательно, очень осторожно и медленно использовал тушь, смазывая тонкие кисти из конского волоса, проводя по линиям контура. Он слушал вполуха разговоры у зеркала и совсем не понимал, кто такая невеста и почему она так мила; не похоже, что они обсуждали младшую сестру.       — Кто такая невеста, госпожа? — пролепетал он, окунув кисть в банку красной туши, случайно запачкав большой пальчик. Вполне самостоятельно он взял тряпку и протёр руки, даже не дождавшись помощи няни.       — Чонвон-щи. Твоя мама тоже когда-то была невестой, — улыбнулась Мина, подписывая готовые раскрашенные рисунки принца на память и вставляя их в рамки. — Невеста и жених — это двое молодых людей, которые совсем скоро станут одной семьёй.       — А я жених моей сестры? — совсем тихо спросил мальчик, поднимая голову и смотря проницательно, глубоко и спокойно.       Женщина не любила этот взгляд, но уже давно свыклась, пускай он неизменно вызывал у неё дурность; детские глаза казались ей слишком взрослыми, и в голове всплывали слухи о демоне, витавшие в стенах дворца. Ему не ответили, и Чонвон наклонил голову, смотря всё так же проникновенно.       — Нет, малыш. Женихом и невестой могут стать только чужие друг другу люди.       — Ух ты. Понятно.       Он вернулся к рисованию, а Мина, облегчённо выдохнув, продолжила скреплять тонкие рамки вокруг нового раскрашенного рисунка вороны. Она казалась совсем живой, словно её выкрали из леса, околдовали и вогнали в мир пергамента. Остановившись, няня взяла рисунок кончиками пальцев, бережно и осторожно, преподнесла к лицу и всмотрелась в очертания. Двумя свекольными точками окрашены её глаза… смотрели они так же грозно и устрашающе, как и их художник.       Мина медленно перевела взгляд на юного принца.       Чонвон молчаливо раскрашивал; банки красной, чёрной и оранжевой туши опустевали, в отличие от всех других. Кванхэ всё ещё терпеливо ожидал, пока его волосы приведут в достойный вид, а евнух вился жужжащей пчелой, пытаясь скрепить волосы принца лентой.       — Чонвон-щи, давай в следующем рисунке используем синий и красный? Они красиво сочетаются вместе. Хочешь, нарисуем что-то вместе? Я хочу… — она взяла ещё не использованную до этого кисть и обмакнула в синий цвет, вырисовывая на девственно чистом пергаменте силуэт озорного кота. — Попробуешь?       — Кот… — Чонвон уставился на пятно; со стороны он всегда казался уставшим и тоскливым, но сейчас мальчик стал совсем опечаленным. Мине показалось, что она сделала что-то совершенно не то, однако ребёнок вдруг посмотрел на свою одежду, точнее — на амулет, подаренный ему при рождении.       — И вправду, такой же котик, как и у тебя, Чонвон-щи, — женщина улыбнулась. — Давай нарисуем ему приятеля? И что ты хочешь ему нарисовать?       — Я не знаю, что нарисовать, — ответил мальчик, но обмакнул кисть в красную тушь и занёс её над пергаментом.       Мыслей в его крохотной головёшке совсем не находилось, он никогда прежде не рисовал сам, всегда только раскрашивал, подбирая с умом цвета, копируя окружающий мир. Водянистая краска стекла на край кисточки и рухнула на пергамент. Небольшой круг появился перед лапками кота, и няня улыбнулась.       — Теперь он играет с клубком. Ты развлёк его, Чонвон-щи. Хотел бы ты тоже сыграть с ним?       — Я хочу к маме, — скромно признался мальчик, откладывая кисть на подставку, всё ещё смотря на получившийся рисунок. Ему не нравилось рисовать. Больше по душе всё же раскрашивать.       — Хорошо… — Мина осторожно собрала все пергаменты и подошла к отодвинутому окну, выставляя на солнце, чтобы высохли и не смазались.       Кванхэ уже стоял, смотрел на отражение в зеркале; в начищенном по краям серебре отскакивали блики камней, украшающие манжеты и бусы его шляпы. Нянечка засмотрелась на уже выросшего юношу и улыбнулась: всё-таки он стал невероятно взрослым и обаятельным парнем, совсем ещё невинным и целеустремлённым, перед которым весь мир как на ладони. Она уверена, он сможет стать прекрасным королём, ведь за всю свою жизнь не обидел и крохотной букашки — огромное и доброе сердце.       Взгляд её вернулся к младшему принцу. Мальчик сидел неподвижно возле стола и смотрел на неё в упор. Он тоже за свою недолгую жизнь не обидел ни малейшего существа, но в нём она совсем не могла быть уверена.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      На склизких рыжих листьях поскальзывались взятые под арест жители, уже не пытаясь вырваться, лишь пряча гнусные лица волосами, лишь бы не видно было их позора. Худые, мертвенно бледные, щурящиеся от дневного света, одни были найдены в пропахших вином и крысами подвалах, другие попались на воровстве сдобных булок у отошедшей купечицы, третьи лежали в собственной мокрой от мочи кровати — сожители сдали. Каждый из них шёл в стальном наморднике, их шея дрожала от боли, а металл прожигал холодом кожу.       Повешение проводили вдали от дворца, никто не желал портить праздник юному господину, но и пускать обострившуюся ситуацию на самотёк не стоило. Любая вовремя не пойманная тварь могла погубить всю столицу и добраться до главного — королевской семьи. С восточной границы волнами шли слухи о нестабильных отношениях с Японией, и многие боялись войны, не осознавая, что она уже началась у них под носом — они смотрели за тем, как людей, коих покинула удача, вели на смертную казнь. И соглашались.       Одного за одним толкали палками к помосту. Они взбирались, едва переставляя ноги и склоняясь к земле. Палачи заставляли тварей подходить к туго связанным и крепким верёвкам, становиться на шаткие табуреты. Хватали за волосы, продевали грубо петлю и затягивали. Когда длинноволосую тощую девушку подвязали, заставляя поднять голову, весившую раза в три меньше намордника, зрители зашептались.       Табуреты столкнули по приказу главнокомандующего. Повешенные забарахтались, стали дёргать ногами, сипеть и булькать от нехватки воздуха. Народ охнул, прикрывая руками рты и ожидая чего-то страшного, ожидая увидеть ту самую тварь, что скрывалась внутри.       Четыре тела сдались быстро; невыносимая вонь от испражнений и мочи раскатилась по округе, заставляя народ прижимать парфюмированные платки к лицам или совсем не дышать носом. Все следили за той самой девушкой, чьи волосы даже сейчас плавно волновались по ветру, пока она тихо скрежетала зубами и выла, чувствуя, как растягивалась её шея. Плоский живот из-под грязных лохмотьев втягивался, подрагивая, тонкие длинные ноги дрожали и дёргались.       — Это она, — дворцовый страж взошёл на помост и поднял вверх руку с оголённым мечом, клинок блеснул яркостью луны. Голубые ткани его военного халата развевались на ветру, а красные бусы шляпы звенели. — Жестокий кровосос. Ни одна смерть не способна забрать её, как бы мы ни старались. Поглядите!       Мужчина в форме подошёл к дёргающемуся в спазмах телу и проткнул её живот. Все ожидали увидеть брызги крови и затопленный пол, но вместо него потекла бледно-розовая, полупрозрачная жидкость, стекая по серым тонким ногам, впитываясь в грязные ткани, едва доходя до пола. Повешенная девушка задёргалась, и верёвка покачнулась, раскачивая тело взад-вперёд. Гвардеец сделал шаг в сторону и снова обернулся к поражённым зрелищем людям.       — И эти твари появляются едва ли не каждый день! Все мы должны быть аккуратны, господа, абсолютно все. Никто не застрахован от…       — Господин, обернитесь!       — Аккуратнее!       — Господин!       Верёвка порвалась, сильные руки разорвали скованные леской запястья, прорубая до костей. Полупрозрачная кровь потекла по рукам, её становилось всё меньше в организме, и ей стоило сражаться до конца. Гвардеец обернулся, и в тот же момент на него напала уже скинувшая намордник тварь, толкая с помоста на жухлую траву и прыгая следом.       Палачи мельтешили, хватаясь за оружие и не зная, что делать. Чудовище снова завыло, а после взглянуло в глаза гвардейца, чей меч отлетел далеко — не сумел удержать. Она раскрыла пасть, держась мёртвой хваткой за плечи жертвы и содрогаясь в агонии, клыки, и без того заметные, выбились ещё сильнее, пробивая дёсны и сдвигая передние зубы. Снова вопль ада — они вонзились в плоть, но не успели отпить, как один из палачей выхватил лопату для уборки испражнений и ударил тварь по голове, откидывая. Зубы вырвали кусок мяса, заставляя гвардейца истекать кровью и истошно орать, а бусы с ката разорвались, теряясь в помятой траве.       Соловьиный свист заточил кинжал.       Кровопийца поползла по траве, понимая на грани первородных инстинктов, что ей не победить. Всё дальше, к зарослям деревьев, кустов, в попытках скрыться, она сделала ещё одно движение — и кожу рук прожгло, волдыри поднялись от кистей до плеч мгновенно, покрывая всё тело. Мышцы стали сокращаться ещё сильнее, распространяя сыпь со вздутыми, налитыми жидкостью шарами по туловищу, шее, лицу.       Заросли вербены, цветущие до самых первых заморозков. Ярко-пурпурные крохотные цветы притягивались к коже, царапали её, разрезали, заставляли бурлить. Кровь полилась сильнее, осушая и опустошая тварь. Ей не требовалась жестокая схватка, чтобы зачахнуть с ужасом и осознанием на животном лице, смотря на ликующих и злорадных смертных. Восстановление ран и тканей прекратилось. Девушка обессиленно легла в длинную траву, пока её кожа не начала сходить лоскутами с замерших мышц и костей.       Палач, опустивший меч, подошёл к зарослям и сорвал цветок на длинном тонком стебле.       Вот оно. Их спасение.                     Зал дворца украшен висящими воздушными тканями от потолка до колонн. Чёрные фонари с полупрозрачной калькой рассеивали свет, вычищенный и вымытый до блеска слугами к торжеству. Всюду ходили гости в праздничных халатах, выгуливая самые лучшие и дорогие одеяния. Над плетёнными из нитей шелкопряда креслами короля и его жены висела картина из живого мха и плюща, над которой трудились придворные садовники. Каждый уголок подсвечен, и внутри главного дворца будто хранилось солнце.       Пахло морем и цветами.       Кванхэ уже успел множество раз стеснительно покраснеть и выслушать сотни комплиментов от женщин гораздо старше, от наложниц, личных служанок, от бабушек и порой совершенно незнакомых людей, однако и они ему кланялись, улыбались и провожали взглядами. Он временами выискивал няню и брата с сестрой и, видя их в одном из мест большого зала, шёл в противоположное. Малышка Чансук, рождённая в цветение кизила, болтала обо всём на свете, хохоча, когда гости брали за ручки. Чонвон держал няню за ладонь и смотрел вокруг. Его никто не трогал, его избегали, лишний раз не смотрели в его сторону, а как только ловили на себе взгляд ребёнка, тут же прятались в толпе.       Двери зала распахнулись, впуская долгожданную гостью с её родителями, старшим чиновником и его женой. Ю Хеджан — совсем юная, невысокая и тонкая девочка, с неизменно мягкими и притягательными чертами, пробуждающими в любом мужчине отцовские чувства. Будущая принцесса, а пока что просто наречённая невеста, облачённая в мягко-сиреневый халат, простилающийся шёлковой юбкой до самого пола, обшитой белыми цветами, лентами, бантами на рукавах. С пояса свисал вязанный амулет с тёмно-синей щёткой. На тонкой шее и острых ключицах блестели морские украшения и цветы.       Такова она — будущая принцесса, а затем и королева-консорт Чосона.       Кванхэ увидел её и неловко улыбнулся, отец подошёл и подтолкнул вперёд. Вся королевская семья вышла встретить прибывших главных гостей и поприветствовать вместе со всеми. Хеджан робким кроликом смотрела на вытянувшегося Кванхэ, в его кошачьи глаза, несдержанную улыбку с ямочками на щёчках, и стеснительно захихикала в рукав. Родители девочки глубоко поклонились королю и королеве.       — Добро пожаловать, господин Ю и госпожа Чон. Прошу представить вам нашего старшего сына, Кюн Кванхэ.       Сын поклонился с уважением, задержавшись в таком положении. Он впервые присутствовал при столь серьёзных знакомствах, поэтому волновался не на шутку, но пытался не показывать. Будущему королю нужно уметь держать себя в руках, ведь если не способен удержать себя — распустит и королевство.       — Очень приятно получить приглашения на празднование, Ваше Величество. Позвольте представить нашу жемчужину, Ю Хеджан. Пусть ей всего одиннадцать лет от роду, но её милые руки способны творить чудеса. Даже готовить, — прошептал господин потише и рассмеялся, улавливая улыбку короля. Они с супругой переглянулись, и Сонджо развернулся к гостям, вскидывая руки.       — Прошу. Первый танец будущих жениха и невесты.       Чансук заплакала через несколько секунд после того, как музыканты стали играть для именинника и его избранницы. Нянечке пришлось удалиться, чтобы успокоить малышку и узнать причину, почему же она вдруг ни с того ни с сего принялась лить слёзы. Чонвон вынужден был отправиться с ними, но не особо возражал, а вот сидеть возле окна в пустующем коридоре, пока женщина пыталась успокоить плачущую сестру, не хотелось. Крик проникал в его голову, он не мог спокойно смотреть в окно, взгляд постоянно возвращался на искажённое от плача и визга лицо сестры.       И пока Мина доставала платок, чтобы вытереть мокрое личико, Чонвон отошёл от окна и медленно отправился по коридору в сторону отрытой двери, ведущей в сад.       Он пыхтел, спускаясь по ступеням, и на середине уставился на раскрывающийся во всей красе внутренний двор. Огни бумажных змеев мелькали среди строений и галерей, фестиваль в честь старшего сына набирал обороты. Фонари покачивались в переулках, служанки приносили цветы и подарки, прачки носились с выстиранными и грязными одеждами в тазах.       Чонвон медленно спустился, чуть запачкав в пыли хлопковые штаны, и пошёл к устланному красивейшими цветами саду. Они цвели здесь круглый год. Слуги старательно сохраняли сад в безупречности. Чонвон медленно плёлся по пустой дорожке, скучающе осматривая недавно высаженные саженцы. Впереди что-то заскрежетало, и он повернул голову, замечая кроличьи домики — хозяйство слуг.       Кролики. Милые, пушистые создания с дрожащим чёрным носом и пустыми глазами.       Чонвон пошёл туда, и его амулет забликовал на солнце, ловя каждый луч.       Калитка заперта, но он всегда казался гораздо смышлёнее остальных детей, и ему не составило труда разобраться в железной задвижке, сдерживающей плотно стиснутые доски. Со скрипом калитка отворилась, распахиваясь настежь под наклоном. Кролики беспечно гуляли по траве, ели, пили, играли друг с другом. Они прежде ни разу не видели детей возле своих домиков и перепугались, разбежавшись по укрытиям, и только несколько остались неподвижными. Для ещё маленького Чонвона выросшие кролики казались большими, толстыми, очень мягкими.       Сев на траву рядом с серым животным, он коснулся маленькой рукой спинки. Кролик дёрнулся, взмахнул ухом и прижал его к себе, испуганно сжимаясь от каждого поглаживания. Внутри мальчика появился невыразимый интерес, и он подтянул животное к себе на колени за передние лапы, берясь за уши и поднимая их: длинные, розовато-серые, где-то застряли травинки. Животное запищало и стало вырываться, но он сжал ладони сильнее, опуская взгляд на перепуганную морду и дрожащие глаза. Руки разъехались, уши потянулись в разные стороны, и животное заверещало ещё сильнее.       На звук прибежал евнух, перепуганный; вид открытой клетки издалека взбил его нервы в лопающуюся пену. Внутри он увидел сидящего спиной Чонвона, и королевский сын невинно обернулся, держа в руках два оторванных длинных уха.       Демон. Исчадье ада.       Слухи вновь окольцевали Ханян.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1592

      Ни один удар не сопровождался слезами. Ни одно наказание не выводило на эмоции. И даже порка бамбуковыми палками оставляла лишь кровавые разводы на спине, но никак не отчаяние и раскаяние на молодом лице. За пять долгих лет король оброс жестокостью ко второму сыну, тучи сгущались из-за каждого письма с угрозами, присылаемых со стороны японских островов. Тоётоми Хидэёши совершенно наглел в своих жадных желаниях, выпрашивая в качестве компенсации десяток красивейших корейских наложниц для «союза двух государств».       Каждый раз, глядя на второго сына — даже когда он трудолюбиво выполнял поручения и наказы, когда учился и стремился к знаниям, исписывая лист за листом и вычитывая книгу за книгой, — Сонджо вспоминал предсказания молодой гадалки и никак не мог отделаться от мысли, что она всё же оказалась права: как в воду глядела.       Чувство того, что он остаётся позади, будет преследовать его в тёмных углах, и ему нужна будет помощь. От самого себя.       Сонджо смотрел из-за бумажных стен за тем, как в тени летней ночи десятизимний юноша вставал с дрожью, как по его нагой спине из нарывов вытекала тонкими струйками кровь, впитываясь в спальные штаны. Кванхэ, достигший возраста девятнадцати, уже взял в супруги милейшую красавицу-дочку чиновника, и теперь они оба значились принцем Кванхэ-гуном и принцессой-консортом Мунсон. Проживали в одних из самых лучших покоев дворца, и им были приставлены лучшие евнухи и служанки. Принц занимался делами финансов, и помогал ему в этом евнух-счетовод.       После Чансук родились ещё четверо детей. Двое из них погибли в трудные зимы без урожайной осени, а другим мальчику и девочке сейчас им вот-вот должно исполниться по три весны — свершилось чудо, и Небеса подарили им сразу двух детей. После мучительных родов Ыйин пришлось долго восстанавливаться, и она, со слов придворного лекаря, больше никогда не сможет родить.       Всего пять живых детей — слишком мало для королевской семьи. Придётся вновь обратиться к наложницам.       Сонджо, отходя от окна и медленно отправляясь по коридору в библиотеку, где ждал десница, думал о том, что Ыйин уже совсем не удовлетворяла его как хорошая супруга и мать.       Чонвон сел на каменной кладке возле фонтана и положил запачканный халат на колени. Ледяные брызги долетали до него, но и без того летней ночью было холодно. Он смотрел на горящие в небе звёзды, видел сверкающие подвижные силуэты, в груди появлялось странное чувство подвоха. Оно всегда наступало перед чем-то необъяснимым. Он тихо шмыгал носом и вытирал слёзы грязными пальцами, хмурясь. Его жизнь была совершенно несправедлива. Клепсидра, блестящая в лунном свете, показывала третий ночной час. Это значило, что отец уйдёт в покои спустя триста тридцать шесть капель. И Чонвон принялся считать.       Став постарше и уже хоть немного поняв окружающий мир, он никак не мог узнать, почему к нему относились совсем по-другому. Он прекрасно слышал, говорил, понимал все слова и их значения, но иногда люди вокруг вели себя странно. Иногда нельзя говорить правду, даже если халат действительно некрасив или в причёске застрял лист, нужно улыбаться и говорить всем комплименты, смеяться, даже если не хочется.       Няня перестала с ним играть, как только у него начались занятия. И он замечал, как весело она проводила время с его младшими братьями и сёстрами, чего никогда не делала вместе с ним. И даже во время рисунков тётушка Мина много разговаривала, рассказывала, оживала — люди в такие моменты похожи на сияние и сияют изнутри, освещая всё вокруг. Евнухи его сторонились, а стоило ему гулять по лабиринтам дворцового двора, как встречые служанки и прачки кланялись и старались скорее улизнуть. Когда он гулял по Ханяну вместе с отцом или дядей Саном, он всегда наблюдал за жителями. На рынках все переговаривались, шутили. Люди сияли, сверкали, но их свечение всегда потухало, когда они смотрели на него.       Чонвон понимал, что он никогда не сможет засиять.       На него все всегда смотрели. Куда бы он ни пришёл, на него смотрели, но всегда отворачивались, когда он хотел увидеть их цвет глаз или румяна на щеках. Единственным, кто много времени проводил с ним, стал дядя Сан. Он водил его на выездку лошадей, короткие походы в лес за поимкой зайцев, водил на реку и фестивали. После того, как ушла няня, дядя Сан заменил её. И стал ему другом. Он сам так сказал.       Чонвон не знал, что такое дружба, но Сан объяснил, что когда два человека дружат, они желают гулять вместе, отдыхать, заниматься разными интересными вещами и делиться проблемами, решать их. Чонвон спросил тогда: «Разве мама и папа не должны быть друзьями? Они никогда так не делают друг с другом. И со мной так никто не делает». Тогда ему показалось, что глаза дяди Сана заслезились. Наверное, неприятная тема. Он пытался понять, когда не стоило о чём-то говорить, но почти всегда это было слишком сложно.       Из дворца послышались шорохи, словно таинственный крадущийся змей прополз по стенам, и Чонвон обернулся: сердце ёкнуло, когда он увидел совсем рядом дядю. Сквозь слёзы Чонвон несдержанно улыбнулся. Однако его лицо осталось прежним, совсем неизменным, и десница похлопал его по ноге. Уж она-то цела.       — Чем ты так разозлил своего отца, Чонвон-щи? Мне он совсем ничего не говорит, — мужчина, одетый в серо-чёрный халат с широкополой шляпой за спиной, посмотрел на раскидистые ели в горах и полноликую луну.       — Он сказал, что устал.       Сан знал почему. Последние месяцы Сонджо совсем не покидал кабинет, отвечая на письма и проводя собрания с главой дворцовой стражи и личными гвардейцами королевской армии. Агрессивные письма японского регента не оставляли за собой сомнений, что рано или поздно они нагрянут с войной. Портовые города Кореи уже охвачены огнём. Тоннэ разгромлен японскими воинами и самураями, корабли стреляли по берегам и домам, убивая невинных людей.       Ни один вестник не добрался до столицы с письмом.       Сан ушёл совсем скоро, попросив отправляться спать. Чонвон оделся, чувствуя, как неприятно засыхала кровь на спине, и пошёл в дворцовую библиотеку, где всегда проводил время в бессонные ночи. Он взял с подоконника стеклянную лампу, зажёг её и пошёл по щекочущей траве к каменному мосту через спокойный пруд. Ночь была прекрасна, несмотря ни на что; звёздное небо было уникальным. Летом и зимой оно всегда такое разное, в него никогда не наскучит смотреть… В королевские архивы его впустили сторожи, отворив двери. Лампы никто не зажёг, но он и так знал дорогу.       Ему очень нравилось в последнее время читать толстую книжку, названную «Пророчеством о коте, змее и вороне». Ему никогда никто не рассказывал о ней, и нашёл он её совершенно случайно в одну из ночей — сокрытая в сундуке под замком; всю жизнь Чонвон интересовался тем, что же там спрятано. Замок сумел открыть с помощью отмычки, и теперь иногда пробирался и читал, пока за окнами не начинал брезжить рассвет.       Он часто перечитывал начало и находил очень много схожестей с маленьким чёрным котом в большой кошачьей семье. Он тоже одинок, несчастен и спокоен, только два больших глаза постоянно смотрели вокруг, пока остальные коты смеялись во все клыки, болтали, обсуждали погоду и последние новости. Котёнок рос, часто попадал в мышеловки, иногда ловил мышей и делал успехи в охоте, как настоящий хороший ученик, но иногда его находили за игрой с щенком, и тогда ему выдирали шёрстку на спине. «С щенками играть нельзя! Они наши враги!» — кричал взрослый папа-кот с короной между ушей.       Чонвон гладил чернильные буквы и из раза в раз зачитывал:

КОШКА И СОБАКА

Лунный свет падает на белый снег;

Ночь холодна, как тонкий нефрит.

Из тени появляется чёрный кот;

Встречающий на одной тропе волка

И костёр.

Мечи скрещиваются под осенним льдом;

Опавшие листья колышутся на ветру;

Объединенные сердца –

Несокрушимая сила.

Правда торжествует над утренней звездой.

Кровь и чернила сливаются

В одну линию.

Тьма превращается в свет

После битвы кошки и волка.

Путь неизвестен человеку, но известен Небесам.

      Переведённый на хангыль стих ханси. В этом стиле написана вся книжка. Чонвон положил руки на стол и упёрся щекой в них, смотря на иллюстрацию играющих щенка и котёнка, исполненную тушью и красителями. Эта книжка должна быть очень дорогой. И всё же его волновало больше другое. Он никогда ни с кем не играл, и из-за этого ему казалась книжка совсем неправдоподобной. Привык к тому, что ему всё понятно и узнаваемо, всё знакомо, пускай и в человеческом мире, но эта картинка, совсем чуждая, заставляла его сомневаться. Внутри творилось что-то странное, и он чувствовал себя «грустным», как называли такое состояние взрослые. Он думал, что ему бы тоже хотелось поиграть с щенком.       Когда рассвет осветил столицу, Чонвон зажмурился и открыл невольно глаза, не заметив, как уснул прямо за столом. Выпрямиться трудно, спина сильно болела и затекала, но шум с улицы заставил его проснуться. Первым делом он резво захлопнул сказку и запер её в сундуке, после чего подошёл к окну и посмотрел на улицу.       Горящие факела сверкали среди городских домов. Во дворцовом дворе сражались на мечах (играли?) множество мужчин в голубой форме корейской армии и чёрной с красным. На спинах у них светился алый круг, а когда меч насквозь прошёл через грудь в спину, такого же цвета кровь стала стремительно стекать вниз. Дверь в библиотеку сдвинулась, и Чонвон обернулся, видя приближающегося к нему дядю. Он тяжело дышал и дрожал, из-под чёрных волос стекала алая капля.       — Дядя Сан? Они же дерутся, да? — Чонвон посмотрел снова на улицу. — Где папа? Хён?       Сан криво улыбнулся и покачал головой, беря десятилетнего ребёнка на руки и выбегая из библиотеки, чтобы спрятать его вместе с матерью и другими детьми.       Двенадцатого мая в пять двадцать утра регент Тоётоми Хидэёши совершил нападение на Ханян. Никто не был готов. Особенно Кванхэ, девятнадцатилетний юноша, вынужденный сражаться за родину вместе с отцом.